Прилив

— Я не имею ничего плохого по отношению к Кларе, она прекрасная, и это правда. Я просто не вижу смысла играть счастливую семью, если это не так. Отец даже не хотел, чтобы я приезжал. Я приехал, потому что понимаю, что для твоей мамы это важно, — его слова повисли в воздухе кухни, тяжёлые и честные, он сделал шаг ближе, голос стал тише. — Я ведь уже говорил, что он не такой пушистый, и ты в этом скоро убедишься. Поэтому не стоит даже пытаться со мной подружиться. Семьёй мы с тобой не станем.

Взял тарелку в руки, кивнул коротко и ушёл в свою комнату, шаги затихли на лестнице, дверь закрылась бесшумно, а я осталась стоять в тёмной кухне, стакан воды холодил пальцы, слова Николаса эхом отдавались в голове, оставляя после себя пустоту и вопросы, на которые ответа не было, пока я медленно допила воду и вернулась в постель, где сон пришёл с трудом, полный теней их семейных ран.

Глава 2

Дженнифер

С момента той ночи на кухне прошла неделя. Я практически не видела Николаса. Его машина исчезала рано утром и появлялась глубокой ночью. Шаги звучали приглушённо по дому, словно он специально избегал общих пространств. Его слова — «не стоит пытаться подружиться»— засели в голове острым шипом, вызывая обидное чувство отторжения. Будто мы с мамой и Амели действительно вторглись в его мир как незваные гости, которых он терпит только из уважения к матери.

Каждый день я думала об этой фразе. Прокручивала её в голове во время завтраков, прогулок по пляжу, рисования эскизов. Но мысли неизбежно скатывались от обид к его образу. К тому, как обрисовывались мышцы под рубашкой в полумраке кухни. К татуировкам на груди, которые мелькали в воспоминаниях чёткими линиями. К его низкому голосу с лёгкой хрипотцой.

Сколько бы я ни пыталась подавить эту мысль, она возвращалась вновь. Ещё ярче, ещё красочнее, окрашивая сны и дневные грёзы в цвета, от которых щёки горели по ночам. Теперь я даже думала, что это к лучшему, что мы перестали пересекаться так часто. Кто знает, что бы тогда было с моими мыслями? Они и без того кружили вокруг него вихрем, мешая сосредоточиться на эскизах или планах на универ, превращая каждый шорох в доме в ожидание его шагов.

Утром я решила освежиться и привести мысли в порядок. Ощущая тяжесть в голове от бессонных ночей и жары, накрывшей побережье плотным одеялом, я кинула одежду и блокнот на шезлонг у бассейна. Вода искрилась под солнцем, маня прохладой. Я скинула сарафан и нырнула с разбега, чувствуя, как волны расходятся от тела, обволакивая кожу холодом. Поплавала несколько минут, выныривая и погружаясь, позволяя воде смыть липкие воспоминания о его словах и взглядах.

Обтерпевшись полотенцем, я села на край шезлонга. Вода стекала по ногам каплями. Я открыла блокнот на чистой странице, решив расслабиться и порисовать. Рисование всегда помогало отвлечься от навязчивых мыслей. Оно заполняло руки движением карандаша, а голову линиями, а не образами. Я черкала, не глядя на бумагу, карандаш скользил сам по себе, выводя абстрактные формы, лица, силуэты. Полностью погрузившись в свои мысли, где Николас то появлялся, то растворялся в волнах моря.

Но стоило сосредоточить взгляд на листе, как я обнаружила знакомый силуэт в наброске: взъерошенные волосы, расстёгнутая рубашка с открытым воротом, татуировки на видимой коже груди. Сердце ухнуло от осознания — рука сама нарисовала его, выхватив из памяти ту ночь в коридоре или на песке. Паника кольнула.

Сзади послышались громкие шаги по кафелю. Уверенные и тяжёлые. Я быстро захлопнула блокнот, прижав к груди, чувствуя, как кожа покрывается мурашками.

— Рисуешь? — раздался его голос рядом. Спокойный, с лёгкой насмешкой.

Николас появился у бассейна. В шортах и лёгкой рубашке, волосы взъерошены после сна или ветра, кожа загорелая от дней на солнце. Он стоял, уперев руки в бока, глядя на меня с той привычной полуулыбкой.

— Покажешь? — протянул он руку, наклоняясь чуть ближе. Глаза скользнули по блокноту, но я мотнула головой, крепче сжимая обложку. Щёки вспыхнули от стыда, он мог увидеть себя на бумаге.

— Не очень-то и хотелось.

Он усмехнулся, отводя взгляд, но в голосе мелькнула искра интереса. Развернулся и быстро нырнул в бассейн. Вода взорвалась фонтаном брызг, которые долетели до меня, обдав прохладой. Он вынырнул через секунду, откидывая волосы назад. Мышцы напряглись под мокрой тканью. Я почувствовала его взгляд на себе, тяжёлый и пронизывающий. Быстро хватая вещи, я убежала в свою комнату. Сердце колотилось в горле, ноги подкашивались на лестнице. В голове крутилось только одно: он видел или нет? И почему от этого взгляда всё внутри переворачивается?

В комнате я заперлась. Бросила блокнот на кровать, уставилась в зеркало на своё раскрасневшееся лицо, пытаясь унять дыхание. Я подумала, что эта неделя тишины только усилила хаос в мыслях, сделав каждую случайную встречу с ним как удар тока. А его слова на кухне теперь казались не просто защитой, а стеной, которую хочется пробить, но страшно подойти ближе.

Я несколько минут просто стояла у двери, не двигаясь. Будто если пошевелиться, то всё, что произошло у бассейна, станет ещё реальнее. Внутри всё дрожало. Это была не только злость или смущение, но и то странное чувство, появившееся совсем не вовремя. Оно пробежало по телу резким током и никак не хотело исчезать.

Блокнот на кровати был открыт. В середине страницы тот самый набросок. Я даже не успела толком его рассмотреть, только помнила, как рука вывела знакомый силуэт. Слишком быстро. Слишком точно.

Я зажмурилась. Он не видел. Не должен был. Не мог.

Опустившись на край кровати, я закрыла лицо ладонями, пытаясь успокоить дыхание. Но сердце всё равно колотилось. Потому что я не просто рисовала. Я совершила что-то ужасно глупое и теперь не знала, как жить дальше.

Мне хотелось убедить себя, что Николас просто случайно появился у бассейна. Что он ничего не заметил. Что его взгляд был обычным, как всегда. Но чем дольше я думала, тем меньше в это верила. Он видел слишком много. Даже если не рисунок, то мой взгляд точно заметил.

Через час я всё-таки заставила себя спуститься вниз. Мне хотелось выйти из этой комнаты, из чистых мыслей, из бесконечного прокручивания его лица, его голоса и того, как близко он оказался, когда заговорил в бассейне. На кухне мама с Мартином уже спокойно приготовили ужин, нарезали овощи, обсуждали что-то негромко, будто в доме не было ни ссор, ни напряжения, ни Николаса, который исчезал, то появлялся, как будто жил по своим законам. Амели сидела на террасе и раскрашивала пальчиками какой-то лист, время от времени довольно хихикая над собственными пятнами. Всё вокруг выглядело почти мирно, настолько, что я даже на секунду поверила, что этот день пройдёт без неловкости.

— Дженнифер, поможешь? — мама подмигнула мне.

Я подошла к шкафу за тарелками, стараясь не слишком задумываться ни о чём лишнем. Но едва я потянулась к стопке посуды, как дверь с заднего дворика открылась, и в кухню вошёл Николас. Он двигался почти бесшумно, но я всё равно чувствовала его раньше, чем слышала, словно воздух в комнате вдруг стал плотнее и прохладнее. От него пахло водой, хлоркой и каким-то лёгким одеколоном, и этот запах почему-то сразу заставил меня напрячься. Он остановился совсем близко, за моей спиной, так близко, что я ощутила его присутствие буквально кожей, и мне на секунду показалось, что я даже слышу его дыхание.

— Ты тарелки собралась мыть или всё-таки учиться дышать? — его голос прозвучал совсем тихо, почти у самого уха.

Я вздрогнула, и из рук у меня выскользнула вилка. Металл громко прозвенел о плитку, и этот звук показался мне оглушительным на фоне неожиданной тишины. Николас наклонился почти сразу, поднимая её с пола, а когда выпрямился, оказался ещё ближе, чем до этого, и мне пришлось заставить себя не отступить назад. Его взгляд скользнул по моему лицу, потом задержался на шее, на ключицах, и мне стало настолько неуютно, что захотелось исчезнуть прямо на месте.

— Осторожнее, — сказал он спокойно, словно ничего особенного не произошло.

Мама на мгновение обернулась на шум, но Николас уже протянул мне вилку рукояткой вперёд, и я машинально взяла её, чувствуя, как наши пальцы на секунду соприкоснулись на холодном металле. Он не отпустил сразу, и мы оба на мгновение замерли, глядя друг на друга, как будто в этом случайном касании было что-то, чего не должно было быть. Я тут же почувствовала, как щёки начинают гореть.

— Спасибо, — тихо сказала я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— Не за что, — усмехнулся он уголком рта, взял из холодильника бутылку воды и вышел на террасу так, будто ничего не случилось.

Мама посмотрела на меня с лёгким недоумением.

— Вы поссорились? — спросила она осторожно.

— Нет, — ответила я слишком поспешно и сразу же пожалела об этом. — Всё нормально.

Конечно, это было неправдой. И, наверное, мама это тоже поняла.

Вечером родители снова заговорили о совместной прогулке на закате, но Мартин, заметив сына в гостиной с телефоном, лишь коротко взглянул в его сторону и передумал, просто не хотел начинать очередной спор при всех. Амели уснула под мультик, свернувшись клубочком на диване. Мама с Мартином рано ушли в спальню, и сквозь стену до меня ещё какое-то время доносились их приглушённые голоса. Я не разбирала слов, но по тону было понятно, что они снова спорят о Николасе, и от этого в доме стало ещё тяжелее. Словно даже стены устали от этих постоянных недомолвок.

Я сидела одна на террасе, листая блокнот на коленях, хотя рисовать уже не хотелось. Мысли были слишком громкими, слишком навязчивыми, чтобы можно было сосредоточиться на линиях и тенях. Я смотрела на свои старые наброски, но видела только его лицо, его руки, его глаза, которые преследовали меня даже здесь, в тишине ночи, когда весь дом уже спал. А потом сзади раздался голос Николаса, и я едва не подпрыгнула от неожиданности.

— Опять рисуешь?

Он вышел из темноты так тихо, что я не услышала ни шагов, ни шороха, только почувствовала, как рядом сдвинулся воздух. Николас сел на соседний шезлонг, положив ногу на ногу, и его взгляд сразу же упал на мой блокнот. Я инстинктивно прижала его к груди, хотя он ещё не мог ничего увидеть.

— Ты любишь пугать людей?

— Только тех, кто реагирует красиво, — он кивнул на блокнот. — Показывай.

— Нет.

— Дженнифер, — он повторил моё имя медленно, пробуя на вкус, и от этого мурашки побежали по спине. — Я всё равно рано или поздно найду этот рисунок. Ты же знаешь.

— Что ты хочешь?

— Увидеть, как ты меня нарисовала.

Я сжала блокнот крепче, чувствуя, как от его близости по телу разливается жар. Он вздохнул, резко наклонился и выдернул его из моих рук прежде, чем я успела пискнуть. Мои пальцы на секунду задержались на обложке, но он был быстрее.

— Отдай!

— Тише, — он поднял палец к губам, усмехаясь, и открыл страницу. Свет луны упал на набросок: его профиль, взъерошенные волосы, расстёгнутый ворот, татуировки, которые я рисовала по памяти, боясь, что если пропущу хотя бы одну линию, рисунок потеряет что-то важное. Я хотела провалиться сквозь землю.

Николас смотрел на рисунок долго. Слишком долго. Я не могла дышать, не могла смотреть на него, но и отвернуться не могла. Я видела, как его пальцы слегка дрожат, когда он проводит по краю листа, как его лицо становится серьёзнее, чем я когда-либо видела.

— Неплохо, — сказал он наконец, и в голосе не было насмешки. — Но глаза не такие.

— Какие?

— Более уставшие, — он посмотрел на меня, и в его взгляде было что-то новое, что-то, чего я не могла прочитать. — Ты рисуешь то, что видишь, или то, что хочешь видеть?

Я молчала, потому что не знала ответа. Потому что боялась признаться даже себе, что, наверное, рисую то, что чувствую. Он захлопнул блокнот, но не отдал. Его пальцы всё ещё лежали на обложке, и я смотрела на них, чувствуя, как внутри всё сжимается.

— Верни.

— Приходи сегодня ночью к морю. Там и верну, — он встал, потянулся, и футболка на мгновение обнажила полосу татуировок на животе. — Не бойся. Я не кусаюсь.

— Я не боюсь.

— Врёшь, — он улыбнулся совсем близко, почти касаясь плечом, и ушёл в дом, унося мой блокнот.

Я осталась сидеть с бешено колотящимся сердцем, глядя на тёмную гладь моря. Луна отражалась в воде, и мне казалось, что я вижу его лицо там, в серебряных бликах. И в глубине души я поняла, что пойду. Потому что не могла не пойти. Потому что он забрал не просто блокнот, он забрал часть меня, и я хотела её вернуть. Или, наоборот, потерять окончательно.

Ближе к полуночи, когда дом затих, я накинула лёгкую кофту и босиком выскользнула на песок. Воздух был тёплым, но от влажности по коже пробегали мурашки. Луна висела низко, дорожка тянулась по воде, и я шла по ней, как по приглашению, как по пути, который выбрала не я, но который вел меня туда, где он ждал. Он сидел на камне у самой воды с сигаретой в руке, а рядом лежал мой блокнот. Его силуэт чётко вырисовывался на фоне светящегося моря, и я на секунду замерла, чувствуя, как сердце пропускает удар.

— Пришла, — констатировал он, не оборачиваясь.

— Отдай.

— Сначала посиди.

Я села на песок в паре метров от него. Песок был прохладным и влажным, он зарывался между пальцами ног, и я смотрела на его спину, на его плечи, на то, как он держит сигарету, и думала о том, что, наверное, я схожу с ума. Он подвинулся ближе сам. Протянул сигарету. Я покачала головой, но он всё равно оставил её в руке, как будто знал, что я могу передумать.

— Ладно. Я тебе скажу одну вещь, Дженнифер. Ты можешь рисовать меня сколько хочешь. Мне не жалко. Но не думай, что за этим последует что-то хорошее.

— Я и не думала.

— Опять врёшь, — повторил он мягче, и его пальцы коснулись моих, когда он клал блокнот обратно. Его кожа была тёплой, шершавой, и это короткое прикосновение отозвалось во мне дрожью, которую я не могла контролировать. — Врёшь, и мы оба это знаем.

Я схватила блокнот, вскочила и почти побежала к дому. Ноги утопали в песке, дыхание сбивалось, и я не знала, что чувствую больше — страх, злость или то самое странное тепло, которое разливалось внутри от его прикосновения. На полпути я оглянулась. Он не смотрел в мою сторону. Смотрел на море. Но его рука всё ещё лежала на том месте, где только что была моя, и я знала, что он чувствует то же самое. Хотя мы оба делали вид, что это не так.

Ночью я почти не спала. А под утро, когда за окном зарозовело небо, в телефоне пришло сообщение с незнакомого номера:

«Не прячь блокнот. И не прячься от меня.»

Я перечитала его четыре раза. Потом удалила, но номер запомнила. Это лето только начиналось, и теперь я точно знала: спокойно оно не закончится.

Я проснулась от того, что телефон с глухим стуком упал с кровати на пол. Ещё не открыв глаза, я уже нырнула рукой вниз, нашаривая гладкий корпус на холодных половицах. В голове всё ещё пульсировало вчерашнее сообщение, которое я удалила, но которое, как заноза, засело где-то под рёбрами. Экран засветился голубоватым светом, ударил по зрачкам, и я увидела, что уже почти девять часов утра, хотя мне казалось, что я только что закрыла глаза.

«И не прячься от меня.»— эти слова я перечитала мысленно раз десять, сидя на кровати и свесив босые ноги на холодный пол. Они уже не были просто буквами на экране, они въелись в меня, стали частью того липкого, тянущего чувства, которое не отпускало всю ночь, заставляя ворочаться и вслушиваться в шум волн за окном. Я закрыла глаза и увидела эти цифры — его номер. Я никогда не умела запоминать цифры, путала пароли, теряла чеки, не могла вспомнить собственный номер без секунды раздумья. Но эти одиннадцать цифр впечатались в память, как татуировка, которую не свести даже самой острой болью.

Внизу звенела посуда. Мама, наверное, уже хлопотала на кухне. Судя по приглушённым голосам и звону ложек о чашки, которые доносились сквозь половицы, смешиваясь с шипением кофемашины и запахом жареного бекона. Обычные звуки обычного утра в обычном доме, где ничего не случилось, где никто не писал никому странных сообщений глубокой ночью, где сводный брат не смотрел на свою сестру так, будто хотел увидеть не её лицо, а то, что под кожей.

Я быстро встала с кровати, даже не посмотрела в зеркало. Не хотела видеть своё лицо с синяками под глазами и той странной, почти болезненной прозрачностью кожи, которая бывает после ночей без сна, когда организм сдаётся, но мысли продолжают метаться, как загнанные звери. Несколько раз провела расчёской по спутанным волосам, без удовольствия, лишь бы не выглядеть так, будто я вообще не сомкнула глаз. Хотя это было чистой правдой. Я лежала и смотрела в потолок, слушая, как за стеной иногда скрипят половицы, и гадала, ходит ли он там, тоже не может уснуть, или это просто старый дом дышит своими деревянными лёгкими.

Сердце колотилось так, будто я шла на экзамен, на первое свидание и на казнь одновременно. Я не могла различить эти ощущения: страх, надежду, стыд, любопытство. Всё смешалось в один горячий ком, который застрял в горле и не позволял дышать полной грудью. Я шла по коридору мимо его закрытой двери, стараясь не скрипеть половицами и не останавливаться. Потому что если бы я остановилась, то, наверное, прижалась бы ухом к двери, чтобы услышать, есть ли он там вообще. Или это всё был сон, и никакого сообщения никогда не существовало.

За завтраком всё было слишком нормально. До тошноты нормально. Будто кто-то нажал кнопку «воспроизвести сцену идеальной семьи», и актёры добросовестно отыгрывали свои роли. Мама в цветастом халате разливала сок и улыбалась. Амели сидела на своём месте, болтала ногами и взахлёб рассказывала про чайку, которая пыталась украсть у неё бутерброд. Мартин читал новости в телефоне, машинально поднося кружку с кофе ко рту: отпил, поставил, пролистал, отпил.

Николас сидел на своём обычном месте, слева от отца. Пил чёрный кофе без сахара, как всегда, и листал телефон с таким видом, будто ничего не произошло. Будто он не писал мне в два часа ночи. Будто не держал мою руку вчера на террасе. Будто не смотрел на меня тем взглядом, от которого хочется провалиться сквозь землю и одновременно раствориться в нём навсегда. Я точно всё ещё сплю.

Когда я вошла, он поднял глаза ровно на секунду. Ни больше ни меньше. Сказал «Привет» таким тоном, каким говорят «передай соль» или «закрой окно». Механически, вежливо, абсолютно пусто. Без той тёмной, тягучей интонации, которая заставляла меня краснеть посреди фразы и забывать, что я хотела сказать. Моё «Доброе утро» прозвучало чужим, каким-то слишком высоким и тонким, будто я не спала не одну ночь, а целую неделю, и голосовые связки отказались подчиняться.

Внутри всё сжалось в тугой комок. Потому что вот и всё: ни взгляда, ни намёка, ни улыбки, ни того, как он наклоняет голову, когда хочет сказать что-то личное. Просто пустота. Чистая, гладкая, как стекло. И я разбиваюсь об эту пустоту лицом, а он даже не замечает.

Я села напротив. Мама пододвинула мне кружку с какао. Пар поднимался над молочной пенкой, пахло шоколадом и чем-то детским, безопасным. Я обхватила кружку холодными пальцами, согревая ладони, и смотрела в стол. Боялась поднять глаза и встретиться с его равнодушием, которое было страшнее любой злости. Злость — это хотя бы чувство. А равнодушие — это приговор.

Амели продолжала болтать про чайку: как та наклонила голову, как посмотрела, как Амели закричала, и чайка улетела. Мама смеялась, поддакивала, подливала сок. Мартин не поднимал головы от телефона. Николас допил кофе одним долгим глотком, поставил кружку на стол с тихим стуком, провёл рукой по волосам. Этот жест я уже выучила наизусть, сама не заметив когда.

— Спасибо, Клара! — сказал он, обращаясь к маме.

Он встал из-за стола, отодвинув стул так, что его плечо на секунду оказалось рядом с моей головой. Я почувствовала запах его геля для душа: мяту и что-то древесное, тёплое, отчего внутри всё перевернулось, хотя его тело даже не коснулось меня. И он вышел, не посмотрев в мою сторону, не шепнув ничего, не задержавшись. Просто растворился в проёме двери, оставив после себя качающийся стул и пустоту, которая была тяжелее, чем если бы он кричал.

Я смотрела в свою кружку, где в молочной пенке отражалось моё растерянное лицо. Бледное, с тенями под глазами, с плотно сжатыми губами. Думала о том, как глупо, наверное, выгляжу со стороны, если бы кто-то мог заглянуть в мою голову и увидеть, как я прокручиваю слова из ночного сообщения. Как заклинание. Как молитву. Как последнюю надежду на то, что это не конец, а только начало.

— Ты какая-то сонная, — заметила мама, накладывая мне на тарелку глазунью. Её голос прозвучал откуда-то издалека, будто она говорила из другой комнаты, хотя сидела напротив.

— Не выспалась, — пробормотала я, хотя это было ложью. Я спала почти восемь часов, если считать время, когда моё тело лежало неподвижно с закрытыми глазами. Но мой мозг не отдыхал ни секунды. Он перебирал его слова, его взгляд, его пальцы на моём запястье. Это было изнурительнее любой бессонницы.

— Жара, наверное, — мама пожала плечами, отворачиваясь к плите. — Я тоже вчера ворочалась. Мартин храпел как сурок.

Мартин поднял голову от телефона, улыбнулся виновато и снова уткнулся в экран. Его жизнь происходила там, в чертежах и письмах, а не здесь, за столом с семьёй. И я вдруг подумала, что, может быть, поэтому Николас такой колючий. Потому что его отец всегда был рядом физически, но никогда по-настоящему.

Я взяла вилку, ткнула в яичницу. Желток растёкся по тарелке жидким солнцем. Я смотрела на эту лужу и не чувствовала голода. Не чувствовала вкуса, когда отправила кусок в рот. Я чувствовала только горечь где-то в горле, не связанную с едой, и пустоту в груди, которая никак не заполнялась. Даже горячим какао и утренним солнцем, заливающим террасу золотом.

Он сделал вид, что меня не существует. А я пролежала всю ночь, глядя в потолок, перебирая слова, вслушиваясь в шум волн, который казался мне его дыханием, и в скрип половиц за стеной, который казался мне его шагами. И теперь, когда я сидела за столом с холодными пальцами и растёкшейся яичницей, я поняла, что это игра. Проверка. Или, может быть, он просто пожалел о том, что написал. Проснулся утром, посмотрел на телефон и подумал: «Что за чушь, зачем я это отправил? Она же просто девчонка».

Но внутри меня, там, где обычно жил холодный рассудок и здоровая ирония, теперь пульсировало что-то тёплое и совершенно неразумное. Мне было не всё равно. Совсем не всё равно. Я смотрела на его пустую кружку с остатками кофе, на смятую салфетку, на стул, и понимала, что это лето только началось, а я уже тону. Спасательный круг брошен, но он плавает где-то рядом. И протянуть руку или уплыть в другую сторону я пока не знала.

К двум часам дня, когда солнце уже поднялось и залило двор таким плотным, почти осязаемым золотом, что даже тени от пальм казались не серыми, а сиреневатыми, дом наполнился шумом мотора. Не знакомого, чужого, такого, который не въезжал в наши ворота ни разу за всё время. От этого незнакомого звука внутри меня что-то ёкнуло, хотя я ещё не знала, кому принадлежит эта машина и зачем она здесь.

Мартин отложил телефон, вышел встречать, хлопнув входной дверью громче обычного. Я, движимая каким-то глупым, почти животным любопытством, которое не могла объяснить даже самой себе, выглянула из окна ванной комнаты. Осторожно отодвинула край белой занавески, чтобы меня не заметили снизу.

Из машины ярко-красного седана с тонированными стёклами, который выглядел так, будто его вырезали из глянцевого журнала и вклеили в нашу тихую, почти провинциальную жизнь, выпрыгнула девушка. Я невольно задержала дыхание, потому что она была похожа на тех людей, которых показывают в кино, когда хотят сказать «богатая, красивая и уверенная в себе». Высокая, выше меня на голову, наверное, с кожей цвета топлёного молока и идеально ровным загаром, который не бывает случайным. Она была одета в белые шорты, открывающие длинные, как у модели, ноги, и крошечный топик на тонких бретельках, под которым угадывалась спортивная, подтянутая фигура человека, который не просто родился с хорошей генетикой, а ещё и работал над собой каждый день. Тёмные, почти чёрные волосы распущены по плечам густой волной, без единого намёка на утренние колтуны и спешку. На носу солнечные очки с огромными зеркальными стёклами, в которых отражалось небо, пальмы и моё, должно быть, совершенно растерянное лицо.

Она что-то крикнула водителю, какую-то быструю фразу на испанском, которую я не разобрала, и помахала рукой. В этом жесте было столько лёгкости, столько привычки быть в центре внимания, что мне вдруг стало стыдно за свою зажатую, вечно напряжённую позу. За руки, которые всегда ищут, за что бы им схватиться.