Любить вопреки 2

— Солнце уже встало, а ты всё спишь! Работы немерено! И отвар на столе стынет!

Я открыла один глаз. В щель между занавесками пробивался жёлтый свет.

Работы немерено. Шесть утра. Она серьёзно.

В большой льняной рубахе, босиком и с всклокоченными волосами я прошлёпала на кухню. Клавдия Петровна уже была во всеоружии: фартук поверх телогрейки, волосы собраны в пучок. На столе стоял стакан с зелёной жидкостью и тарелка овсяной каши.

Я села, хлопая глазами.

— С добрым утром, — буркнула я и потянулась к отвару.

Бабка не сводила с меня глаз. Я замерла.

— Что? — спросила я, не понимая, чего она ждёт.

— Как спала? — спросила она так, будто допрашивала.

— Удивительно хорошо, — призналась я. — Бессонница не мучила.

— Я спрашиваю: судороги были? Паралич?

— Не было. Думаю, ваш отвар помог.

Клавдия Петровна хмыкнула.

— Не в отваре дело.

— То есть?

— Чтоб тебя вылечить, — она сложила руки на груди, — мне надо понять, что тебя заставило в эту порчу войти.

Я замерла с ложкой у рта.

— В порчу войти? — переспросила я. — Можно в неё войти? А выход есть?

Она не оценила шутки. Смотрела так, будто видела меня насквозь.

— Расскажи-ка о себе, дорогая.

Я вздохнула. Спорить с бабкой бесполезно.

— Ну, я Александра. Вы уже знаете. Работаю в школе, педагог-организатор. Живу с подругой и молодым человеком.

— В одной квартире? — уточнила Клавдия Петровна, приподняв бровь.

— Да. А что такого? Так дешевле снимать.

Она покачала головой.

— Никогда не понимала вашего стремления жить в муравейнике.

— «Муравейник» — это дом, где есть горячая вода и не надо колоть дрова, — уколола я. — И где за тобой не бегают курицы с именем Плюха.

Бабка не обиделась. Даже улыбнулась краешком губ — впервые за всё время.

— Когда доешь и выпьешь отвар, — сказала она, — сходи в поле. Собери мать-и-мачеху. Она сейчас как раз набирает цвет.

— Что — простите? — я не поняла.

— Мать-и-мачеху.

— А как она выглядит?

Клавдия Петровна посмотрела на меня так, будто я спросила, как выглядит небо.

— Ты что, в двадцать лет не знаешь мать-и-мачеху?

— Ну извините, в городе мне она не особо пригождалась.

— Ох и навязалась же ты мне на голову! — простонала бабка. — Жёлтые цветы, маленькие, как одуванчики, только стебель чешуйчатый. Первые весной открываются. Не перепутаешь.

И она вышла, оставив меня с кашей и отваром.

Я допила зелёную гадость (горькую, но согревающую), натянула свои вчерашние джинсы и кофту — сегодня же в город, вещи заберу, чёрт возьми — и вышла на крыльцо.

— Клавдия Петровна! — крикнула я в сторону огорода. — А мне сегодня уехать нужно! Я же вчера говорила!

— Помню, — донеслось откуда-то из-за кустов. — Степан за тобой заедет к двенадцати.

— Что значит Степан заедет? Кто такой Степан?

Но бабка уже скрылась.

Я посмотрела на часы. Было шесть утра.

То есть пока я спала, эта боевая старушка уже успела кого-то нанять, всё обговорить и даже не спросила моего мнения. Ужас, а не бабка.

В руке у меня оказалась крошечная корзинка. Такая маленькая, что в неё влезло бы максимум два яйца, и то если яйца будут вегетарианскими.

— Это что? — спросила я в пустоту.

— Корзинка. Собирай, — раздался голос, уходя в огород.

Я вздохнула и пошла в поле.

Поле начиналось сразу за домом — небольшой луг, окружённый берёзами. Трава ещё была низкой, апрельской, но кое-где уже желтели первые цветы.

Мать-и-мачеху я узнала сразу — яркие жёлтые головки на чешуйчатых стебельках, без листьев. Они росли кучками, словно семьями: пять-шесть цветков вместе, без одного.

— Мило, — буркнула я и начала собирать.

Через пять минут корзинка была полна.

— Ещё! — крикнула бабка, когда я вернулась.

— Но она полная!

— Высыпай на стол и иди снова.

Я высыпала цветы на газету, разложенную на столе. Взяла пустую корзинку — и пошла снова.

Второй раз. Третий. Четвёртый.

На пятом заходе я уже злилась. Ноги хлюпали по сырой земле, спина болела, а мысли о душе и терапии развеялись как туман.

— Клавдия Петровна! — крикнула я, вернувшись с очередной порцией. — У вас обычной корзины нет? Я бы ведро нарвала и со спокойной душой поехала в город!

Она не ответила. Даже не взглянула на меня — сидела перебирала какие-то корешки и бормотала. На меня ноль внимания.

— Слушайте, — я повысила голос, — я, конечно, всё понимаю, но это идиотизм какой-то. Маленькая корзинка, бегать туда-сюда — это издевательство, а не сбор трав.

Она подняла глаза. Холодные.

— Тебе не нравится, калитка там, — сказала она вдруг. — Крыльцо — кривое. Работа — дурацкая. А теперь и корзинка маленькая. Так?

— Ну… — я растерялась.

— Бери корзинку и иди дальше. Пока не скажу «хватит».

Во мне вскипело. Непонятная ярость смешалась с обидой — на врачей, на болезнь, на эту незнакомую бабку, на всю эту ситуацию.

— Вы что, дуру нашли? — выпалила я. — Заставляете работать за просто так, а потом скажете, что вылечили? Развели тут рабовладельческий строй!

Я бросила корзинку на пол. Она жалобно стукнулась о половик и покатилась в угол.

— Я не собираюсь делать вид, что вы меня лечите, чтобы вы нажились на моей болезни!

Развернулась и вылетела из дома.

Шла быстро, тяжело, не разбирая дороги. В голове стучало: Где ты, Сашка? В какую дыру ты влезла? Зачем?

Я уже почти дошла до калитки, когда вдруг воздух кончился.

Легкие сжались, словно кто-то изнутри стиснул их в кулак. Я попыталась вдохнуть — ни звука, ни воздуха, только паника, поднимающаяся откуда-то из живота. Ноги подкосились, я села на ступеньку (на свою, такую гордую, но такую кривую), потом сползла наземь.

«Нет. Только не сейчас. Пожалуйста, не сейчас.»

Адская боль разлилась по телу. Я не могла пошевелить руками. Лежала на земле и смотрела в небо. И думала: вот оно. Конец. На этом крыльце, в этой дыре, без Лёши, без Сони, без врачей.

В глазах потемнело.

Но краем глаза я успела увидеть, как из дома вылетела Клавдия Петровна. Она не бежала — она словно летела. В руках — кружка с дымящейся жидкостью.

— Сашка! — заорала она так, что проснулись куры. — Открой рот, окаянная!

Я не могла открыть рот. Бабка наклонилась, грубо зажала мне нос — я рефлекторно открыла рот, и она влила туда отвар. Жидкость обожгла горло, но я проглотила. И ещё. И ещё.

— Пей, говорю, или помереть захотела?

Умирать я точно не хотела. Поэтому глотала, давясь и кашляя, пока кружка не опустела.

Сначала ничего не изменилось. Потом — медленно, очень медленно — боль начала отпускать. Сначала пальцы, потом кисти, потом тело перестало бить судорога. Я лежала на мокрой апрельской земле и просто дышала. Вдох. Выдох. Вдох.

— Так, — бабка схватила меня за шкирку. — Вставай. Идём.

В доме она влила в меня ещё один отвар. На этот раз тело и вовсе стало ватным, но уже не от приступа, а от тепла и спокойствия. Она уложила меня обратно на диван, накрыла одеялом, всунула в руки ещё кружку — уже с тёплым ромашковым чаем.

— Спи, — приказала.

— Но… работа… город… — прошептала я.

— Степан подождёт. Спи, сказала.

Я уснула раньше, чем успела сказать «спасибо».

*****

— Сашка! Подъём!

Чья-то рука трясла меня за плечо. Я разлепила глаза. Клавдия Петровна стояла надо мной, хмурая, но в глазах — что-то беспокойное.

— Вставай, Степан приехал.

— Что? — голос у меня был осипший, будто я неделю молчала.

Я медленно поднялась. Голова кружилась, но тело было лёгким — такого давно не было. Приступ закончился. Полностью. Исчез, как не бывало.

«Неужели она и правда умеет лечить? Или это просто хорошее обезболивающее?»

На пороге стоял мужчина. Лет тридцати пяти — тридцати семи, тёмные волосы, добрые глаза. Высокий, но не пугающий. Такие люди — они словно не способны обидеть. Спокойные.

— Здравствуйте, — сказал он мягко. — Я Степан. Клавдия Петровна просила подвезти.

— Здравствуйте, — ответила я, чувствуя себя нашкодившей кошкой.

Бабка сунула мне в руки термос:

— Отвар с собой. Если начнётся — пей сразу. Поняла?

— Поняла.

— Со Степаном не болтай лишнего. Ему домой надо, и тебе.

— А вы не могли бы… — начала я, но бабка уже вышла.

Степан улыбнулся мне:

— Она такая. Не обижайтесь.

Мы сели в его «Тойоту» — маленькую, но ухоженную. Он вёл спокойно, уверенно, знал каждую яму на дороге и объезжал их с таким видом, будто играл в компьютерную игру.

Я молчала. Мне было не до разговоров.

Но вдруг он резко затормозил. Я подалась вперёд, чудом не стукнувшись лбом о панель.

— Что?! — испуганно спросила я.

— Да я дурак, — он хлопнул себя по лбу. — Список забыл. Клавдия Петровна просила из города лекарства привезти, а я список у неё на столе оставил.

Он развернулся. Мы буквально отъехали метров на триста — дом был уже виден за деревьями.

— Сейчас, одну минуту, — Степан вышел из машины и направился к калитке.

Я осталась в машине. Смотрела в окно. И вдруг у калитки заметила куст. Необычный — с какими-то серыми «ушками». Заячьими или кроличьими — я не разбиралась. Куст шевелился.

Я присмотрелась.

Под кустом возились крольчата. Маленькие, пушистые, с дрожащими ушками. Двое или трое — не разобрать. Один совсем мелкий застрял в ветках и никак не мог выбраться.

— Ничего себе, — удивилась я. — У соседей кролики, что ли?

Я вышла из машины, осторожно подошла ближе. Крольчонок заметил меня и начал отчаянно стучать задними лапами, пытаясь напугать.

— Эй, малыш, — тихо сказала я. — Я тебя не трону.

Я протянула руку, чтобы выпутать его из веток. Он вдруг прижался ко мне — затрясся, спрятал мордочку. И в тот же миг остальные крольчата тоже рванули в мою сторону, как будто искали защиту.

Я подняла голову и поняла почему.

По дороге медленно ехал чёрный «Мерседес». Гелендваген, если я не ошибаюсь — огромный квадратный джип, похожий на броневик. На такой машине в такую глушь? Откуда?

Я замерла.

«Мерседес» остановился. Из него вышел мужчина. Блондин, короткая стрижка, волосы зачесаны назад. Солнцезащитные очки. Костюм — дорогой, сидит идеально. Такие костюмы носят люди, у которых денег больше, чем совести.

Он обошёл машину, поднял голову — и увидел меня.

И замер.

Я тоже замерла. Он не двигался. Просто стоял и смотрел. Глаз я не видела из-за очков, но чувствовала взгляд — тяжёлый, изучающий. Неприятный.

— Здравствуйте, — сказала я, стараясь звучать уверенно. — Вы что-то хотели?

Он молчал. Губы сжаты. Похоже, он был либо зол, либо растерян — я не поняла.

— Вы к Клавдии Петровне? — спросила я, чтобы заполнить тишину.

Он двинулся ко мне. Медленно, как зверь. Я попятилась. Он подошёл совсем близко — я почувствовала запах дорогого парфюма и свежего табака. И вдруг он поднял руку и провёл пальцами по моей щеке.

Я отшатнулась как ошпаренная.

— Вы больной?! — заорала я. — Совсем охренели?!

В этот момент на крыльцо выскочила Клавдия Петровна.

— Сашка, чего раскричалась? — рявкнула она.

Следом за ней показался Степан. Оба уставились на блондина.

— О, Влад, — Степан вдруг заулыбался, протянул руку для рукопожатия. — Здорово!

Блондин — Влад, значит. Блондин протянул в ответ на рукопожатие Степану.

Клавдия Петровна скривилась так, будто лимон съела. Ему она явно была не рада.

— Степан, — сказала она резко, — езжайте с Сашкой в город. А то не успеете. И ей ещё обратно возвращаться.

Степан кивнул, махнул мне рукой — садись, мол.

Я перевела взгляд на Клавдию Петровну. Она смотрела на Влада — не на меня. Её лицо застыло маской.

— Сашка, — бросила она на прощание, — решила тут в моих вещах до зимы ходить? А ну давай в город, забирай свои шмотки и возвращайся!

И она развернулась к гостю всем корпусом, явно давая понять: теперь он — её головная боль.

Я села в машину.

Степан завёл двигатель. Чёрный «Мерседес» остался позади. Я бросила прощальный взгляд на блондина — он стоял, провожал нас взглядом, и я готова была поклясться: под очками он по-прежнему пристально смотрел на меня.

— Кто это? — спросила я у Степана.

— Владимир Романов, — коротко ответил он. — местная шишка.

— Богатый?

— Очень.

Я замолчала, глядя на дорогу.

—» Романов… Где то это я слышала»

========== Часть 3 ==========

Клавдия Петровна упёрла руки в бока и уставилась на гостя.

— Ну и зачем пожаловал? — спросила она таким тоном, будто перед ней был не гость, а таракан на кухне.

Влад даже не повернул головы. Он стоял не шелохнувшись, провожая взглядом удаляющуюся «Тойоту». Солнцезащитные очки скрывали глаза, но старуха и без них видела: его внимание приковано к той, кто только что уехала.

«Ну надо же, — подумала она с неприязнью. — Сколько лет прошло, а он всё такой же помешанный.»

— Ты сделала всё, как я велел? — спросил Влад.

Голос у него оказался бархатным, с лёгкой хрипотцой — таким голосом говорят актёры озвучки в дорогих рекламах. На вид ему можно было дать лет двадцать восемь: гладкая кожа, спортивная фигура, широкая спина. Но Клавдия Петровна знала: по паспорту ему далеко за сотню. Если бы паспорт вообще мог выдержать столько лет.

Она скривилась, будто от зубной боли.

— Я выполняю свою часть сделки, — процедила она. — А ты…

— Что с ней? — перебил он. И только сейчас повернул голову к старухе.

На этот раз в голосе появились стальные нотки.

Клавдия Петровна пожала плечами, стараясь казаться равнодушной.

— Точно сказать не могу. Всё вперемешку — и порча, и сглаз, и, может быть, что-то ещё. Она поживёт у меня месяц. Разберусь.

— Дополнительные лекари нужны? — спросил Влад.

— Не думаю. Если вдруг что-то пойдёт не так… ты же в любой момент можешь её забрать.

Она усмехнулась, но усмешка вышла нервной.

— Что-то ты в последнее время распоясалась, — тихо сказал Влад. — Часом не забыла, кто перед тобой стоит?

Клавдия Петровна выпрямилась, насколько позволяла её сгорбленная спина.

— Я помню, Эрагон.

Он усмехнулся.

— А я думаю, забыла. Раз так своевольно имя моё называешь. В этом мире меня зовут Влад, — он сделал шаг вперёд, нависая над старухой. — Или ты стала забывать под старость лет? Вроде не зря я тебя пичкаю зельями.

— Зельями? — фыркнула Клавдия Петровна. — Ты называешь свои побочные эффекты зельями?

Он вдруг улыбнулся. Широко, но холодно.

— Сколько тебе уже пошло? Двести три?

— Двести три, — подтвердила она. — Но если ты не заметил, мы договаривались, что я останусь молодой. А я превратилась в старуху!

— Вернёшь мне девчонку — сделаю тебя молодой, — спокойно ответил Влад. — Вернёшь то, что забрала когда-то.

Клавдия Петровна сжала кулаки так, что побелели костяшки.

— Ты…

Но он уже развернулся. Открыл дверцу чёрного «Мерседеса» и скользнул внутрь, даже не попрощавшись.

Колёса взрыли грязь. Клавдия Петровна стояла на крыльце, глядя вслед машине, и ненавидела себя за то, что ввязалась в эту историю много лет назад.

«Ты ещё пожалеешь, Эрагон, — подумала она. — Люди не игрушки. Даже через тысячу лет.»

*****

Влад вёл машину одной рукой, расслабленно, будто ехал по хорошей дороге, а не трясся по просёлочной дороге с ямами глубиной в колено. Но мысли его были далеко.

Сегодняшняя встреча… безусловно, порадовала.

Он снял очки, положил на панель. Глаза у него были светлые — почти белые, с едва заметной голубизной. Такие глаза бывают у слепых или у тех, кто слишком долго смотрел на что-то, чего видеть не следует.

«Наконец-то. Спустя столько лет. Спустя несколько тысяч лет — она вернулась.»

Он не ошибся. Её лицо, её запах, её душа — всё совпадало с точностью до миллиметра. Даже то, как она отшатнулась, когда он коснулся её щеки. Так же отшатнулась и в прошлый раз. Но тогда в тронном зале, она вела себя более дерзко.

«Сейчас главное — не спугнуть.»

Он знал цену времени лучше любого смертного. Слишком много раз он смотрел, как умирают те, кого он любил. Слишком много раз он обещал себе: больше никогда. Но каждый раз искал её. И каждый раз она уходила.

Влад нажал на газ. Лес за окном слился в зелёное пятно.

Он будет терпеливым. Самый большой промежуток он уже прожил без неё. Ещё один месяц — не срок.

От лица Александры

Тёплый ветер дул в лицо, пока я шла от машины Степана к подъезду. Он высадил меня прямо у дома — спасибо и на том.

— Я быстро, — пообещала я. — Через час буду.

— Два часа, — покачал головой Степан. — Клавдия Петровна строго сказала: ровно два, потом уезжаем. Она вас в лесу ночевать не оставит.

— Да помню я, помню.

Я сбежала по лестнице на третий этаж (лифт в нашей девятиэтажке умер ещё при царе Горохе) и открыла дверь своим ключом.

В квартире стояла тишина. Такая подозрительная тишина, которая обычно означает, что либо все умерли, либо кот замышляет недоброе.

И точно. На пороге меня встретил Кощей.

Сонин лысый кот. Я не знаю, зачем нормальному человеку заводить сфинкса. Он выглядит как инопланетный пришелец, который забыл надеть скафандр. Вся его морщинистая кожа, большие уши и влажные глаза вызывают у меня одну реакцию: фу.

— Кышь, — прошипела я, перепрыгивая через него, как через барьер на олимпиаде.

Кощей обиженно мяукнул и побрёл на кухню, по пути оставив на линолеуме потный след.

«Фу, мерзость, — подумала я. — И как Соня его целует?»

Я прошла в нашу комнату. Лёша лежал на кровати, укутавшись в одеяло по самые уши. На столе — горы грязных чашек, пустые пачки из-под чипсов. Телефон валялся на полу, разряженный в ноль.

Он даже не заметил, что я уезжала.

Я тихонько собрала свои вещи: джинсы, футболки, толстовку, смену белья, все крема, которые могли понадобиться (шесть банок, и это не считая ночных масок). Косметику тоже захватила — тоналку, консилеры, тени, тушь, три помады.

Раньше до встречи с Лёшей я вообще не красилась. Мне было всё равно. А сейчас… сейчас я хотела, чтобы люди видели меня красивой. Даже если эти люди — курица Плюха и бабка-ведунья.

«Хотя бабке, наверное, всё равно, — усмехнулась я про себя. — Она меня в баню отправляет и травой потчует.»

На кухне я решила приготовить Лёше завтрак. Просто чтобы он знал, что я о нём забочусь. Пожарила яичницу, поставила чайник.

Только я закончила, как в комнате зашуршало. Через минуту Лёша прошлёпал в ванную, потом вышел на кухню, протирая глаза.

Бывают такие моменты, когда ты ждёшь от любимого человека хоть капельки тепла. Ну, подойдёт, обнимет, скажет: «Соскучился». Но у нас с Лёшей было не так. Он вообще не любил телесные прикосновения. В этом плане нам приходилось тяжело — я люблю обниматься, а он уклоняется, как от пули.

Он сел за стол, увидел тарелку с яичницей, зевнул.

— Ты уже вернулась? — спросил он так, будто я была расписанием автобусов, которое он и так знает, но решил уточнить.

— Вернулась, — я постаралась, чтобы голос звучал спокойно. — Я вчера звонила тебе. Ты трубку не взял.

— Не начинай, Саш, — он потянулся за чашкой. — Я был на смене. Ты же знаешь, в баре работать сложно.

— Ты даже не спросил, где я была ночью.

— А зачем? Я знаю, что с тобой ничего не случится. Если бы случилось — ты бы мне сама набрала.

Я горько усмехнулась. Это была одна из наших главных проблем: Лёша считал, что беспокоиться — это лишнее. Со мной всё всегда хорошо. А то, что не хорошо — он не замечал или делал вид.

— Ладно, — я выдохнула. — Мне ещё на работу заскочить, отпуск оформить. Еда на плите, доготовишь сам.

Он кивнул, не поднимая головы.

— Ага.

Я вышла, хлопнув дверью.

«И как ты его любишь, Сашка? — спросила я себя в лифте. — Сама не знаю. Но люблю. Глупо, по-дурацки, но люблю.»

Работа находилась в двадцати минутах ходьбы. Я почти бежала, чтобы уложиться в отведённые два часа.

Школа №4 встретила меня запахом хлорки и казённого равнодушия. На турникетах скучал охранник дядя Андрей.

— А куда это мы так несёмся? — проворчал он, перегораживая мне путь.

— Дядя Андрей, мне к Светлане Дмитриевне, срочно, на минутку.

— У неё сегодня проверка, — он скривился так, будто я предложила ему выпить йогурт с плесенью. — Не велено пущать.

— Дядя Андрей, пожалуйста, я на минуту!

Он покряхтел, повздыхал, но турникет открыл. Я проскочила как мышка и понеслась на третий этаж.

Светлана Дмитриевна сидела в своём кабинете, заваленная бумагами. Женщина сорока лет, с пронзительными глазами и характером, которому позавидовал бы любой директор тюрьмы. Я её побаивалась, но уважала — за справедливость и за то, что она всегда закрывала глаза на мои опоздания.

— Светлана Дмитриевна, здравствуйте! — я влетела без стука (привыкла).

Она подняла голову.

— Что такое, Саш? — голос строгий, но в глазах — тревога.

— Можно мне отпуск за свой счёт? — выпалила я. — Месяц. У меня со здоровьем проблемы. Вы же знаете…

Она отложила бумаги, внимательно на меня посмотрела.

— Знаю. Иди к Рыбинской, она тебе заявление даст. Май, конечно, не лучшее время, но… болезнь не выбирает.

— Спасибо!

Я выскочила из кабинета и понеслась к директору. Там пришлось выслушать десятиминутную лекцию о том, как это непедагогично — бросать детей перед самыми каникулами, и как я должна была предупредить заранее, и что теперь придётся перекраивать расписание.

Я кивала, поддакивала, смотрела виноватыми глазами — и получила свою подпись.

Свобода!

Точнее, свобода от работы, но рабство у бабки на месяц.

Я вышла из школы и вдохнула майский воздух. Пахло тополиными почками и выхлопными газами — привычный городской букет. Солнце припевало, ветер дул в спину.

Телефон завибрировал.

— Ты где? — спросил Степан.

— Возле школы №4. Если можешь, забери меня отсюда. Если нет — я сама добегу до квартиры, это недалеко.

— Да без проблем, сейчас заеду. Жди.

Я села на лавочку у крыльца. Школа смотрела на меня своими пустыми окнами. Красивое здание, кирпичное, недавно отстроенное. А толку?

Я закрыла глаза. Солнце грело щёки, ветер путался в волосах.

«Как же здесь душно, — подумала я. — А в деревне по-другому. Там небо открытое, звезды… а здесь одни крыши и провода.

— Эй! — голос Степана вывел меня из полудрёмы.

Он махал рукой из окна «Тойоты». Я вскочила, подхватила сумку, нырнула в машину.

До дома мы доехали быстро. Я взбежала на третий этаж, открыла дверь — и с порога закричала:

— Лёш, я побежала!

Он сидел на кухне, доедал бутерброды, которые я сделала с утра.

— Ага, — бросил он, не отрываясь от еды. — Не теряйся, звони.

«Уже месяц не потеряюсь, — подумала я с горечью. — Интересно, ты вообще заметишь, что меня нет?»

Я подошла к нему, потянулась за поцелуем. Он машинально подставил лоб.

— С тобой всё будет хорошо, — сказал он, чмокнув меня в макушку. — Ты сильная.

— Я знаю, — ответила я, хотя внутри всё дрожало.

Выскочила из квартиры, на прощание пнув Кощея (нет, не сильно, символически — он в ответ обиженно фыркнул, и укусил ногу).

Степан ждал внизу.

— Успели, — отметил он, когда я плюхнулась на сиденье. — Теперь — назад, в Кустово.

Мы выехали за город. Дома кончились, начались поля, потом лес. И с каждым километром тревога в моей груди становилась всё сильнее.

Что я делаю? Еду к незнакомой бабке, бросаю работу, парня… А вдруг она шарлатанка? А вдруг станет хуже?

Сердце забилось чаще, в груди заныло. Признак приближающегося приступа.

Я вспомнила про термос. Открыла, сделала глоток.

Горькая, пряная жидкость обожгла горло и потекла вниз, словно тёплый огонь.

И странное дело — отпустило.

Не сразу, но через минуту я снова могла дышать.

— Отвар Клавдии Петровны? — спросил Степан, косясь на термос.

— Он самый, — вздохнула я.

— Бабка своё дело знает, — сказал он и замолчал.

А я смотрела в окно на убегающие назад берёзы и в сотый раз прокручивала в голове разговор с Лёшей.

«Может, Соня права? Может, не надо было мне с ним связываться?»

Но сердце твердило своё. Люблю. Даже если он оставляет яичницу недоеденной и целует в лоб, как сестру. Люблю.

Лес поредел. Вдалеке показалась знакомая калитка с кривыми досками.

Кустово встречало меня тишиной, запахом полыни и настороженным кудахтаньем Плюхи.

Ну вот я и дома, — усмехнулась я про себя. — Во второй раз.

========== Часть 4 ==========

Старуха моему возвращению не обрадовалась. Впрочем, я уже начала подозревать, что такой человек, как Клавдия Петровна, вообще не способен на позитивные эмоции. Её скверный характер — это нечто. Наверное, даже новорождённые младенцы в её присутствии перестают улыбаться.