Лёд для графини

Удовлетворённо кивнув, он потушил свечу и лёг рядом с Элеонорой. В темноте было тепло и пахло соломой.

— А знаешь, — с задумчивым, мягким видом сказала Элеонора, устроившись поудобнее на спине и положив руку на живот, — Он сегодня толкался.

— Кто? — не сразу понял Алексей, его мысли всё ещё были прикованы к сплетённой у двери сети.

— Виктор, — прошептала женщина, и в её голосе прозвучала смесь удивления, нежности и лёгкого укора. Она взяла руку мужа и прижала её ладонью к своему животу. — Чувствуешь? Похоже, он такой же шебутной, как и ты. Особенно когда я волнуюсь.

Алексей замер. Сначала он не чувствовал ничего, кроме тёплой ткани её платья. А потом — лёгкий, едва уловимый толчок изнутри, будто крошечная рыбка ударила хвостом по ладони. И ещё один. Жизнь. Его жизнь. Их жизнь.

Всё — дорога, слухи, опасности, строгие римские порядки — на мгновение отступило, растворилось. Осталась только эта тёмная каморка, шум станции за стенами и тихий, упрямый диалог, который вёл с миром их пока не рождённый сын.

— Виктор, — тихо, с непривычной трепетностью повторил Алексей это имя. Они давно его выбрали, если будет мальчик. В честь победы над Люпцсом Рексом и его стаей. — Он сильный.

— И беспокойный, — с лёгким смешком добавила Элеонора, но смех этот был счастливым. — Уже сейчас устраивает мятеж. Представляю, что будет, когда родится.

— Ты уверен, что эти лохи деревенские заснули?

— Да век воли не видать! Тихо за дверью уже давно.

— Знаешь, Сипатый, чёт я не понял, зачем нам деревенские, если тут купцы есть?

— Дурак ты, Малёк. У купцов есть и знакомства, и припрятанные долговые расписки. Найдётся, чем страже заплатить, чтобы носом землю рыли. А у деревенских фиг да нифига. Видал, как они, не торгуясь серебро выложили? Значит, не последнее.

— Всё-таки, как-то мне не спокойно. Больно уж странный этот лох. Видал, как он толстопузого вылечил.

— Вот и бей его гирькой прямо в лоб. Толстопузого вылечил и себе поможет. А я пока его лошу натяну. Давненько у меня бабы не было. Овцы уже вот где.

Один из двух говоривших провёл ребром ладони по горлу.

Тонкое лезвие скользнул в щель двери, поднимая крючок, запирающий проход изнутри, дверь бесшумно открылась.

— Вот видишь, — прошипел тот, кого звали Сипатым, — всё просто. Иди, Малёк.

Вторая фигура, низкорослый и костлявый парень по прозвищу Малёк, метнулся внутрь, зажав в руке короткую, обмотанную тряпьём свинцовую гирьку на верёвке. Его план был прост: шаг, удар по голове лежащего мужика, и пока тот отключён, можно рыться в вещах.

Но шаг он сделать не успел.

Едва его нога переступила порог, и он перенёс на неё вес тела, по его нервам ударила волна дикой, сводящей судороги. Мышцы на ногах, животе, руках сковало так, будто их стянули раскалённой проволокой. Он не закричал — челюсти свело мгновенно. Вместо этого из его горла вырвался лишь хриплый, булькающий стон. Он рухнул вперёд, как подкошенный, и застыл на полу в неестественной, скрюченной позе, напоминающей эмбрион. Гирька с глухим стуком откатилась в сторону.

— Малёк? — Сипатый, оставшийся в коридоре, насторожился от внезапной тишины. — Что там, обосрался что ли? Шуруй быстрее!

Ответа не было. Только тяжёлое, свистящее дыхание, доносящееся из темноты.

— Тьфу, Тартар, — пробормотал Сипатый и, выхватив из-за голенища длинный, грязный нож, шагнул за порог, чтобы вытянуть напарника или понять, в чём дело.

Та же невидимая сила скрутила и и его. Судорога ударила по мышцам, заставив выронить нож и согнуться пополам от невыносимой боли в животе, но он не упал сразу. Он упёрся руками в косяк, извиваясь и скрипя зубами, пытаясь отпрянуть назад, за пределы этой проклятой двери. Его взгляд, полный животного ужаса, метнулся по тёмной комнате и на секунду зацепился за фигуру на кровати. Мужчина сидел, опершись на локоть, и смотрел на него. Без злобы, без страха. С холодным, оценивающим интересом, с каким смотрят на пойманного в силок зайца. Рядом с ним женщина тоже не спала, её глаза, широко распахнутые в темноте, блестели, отражая свет луны.

— Так-так-так, — протянул Алексей, присаживаясь со свечой рядом со скрюченными ночными гостями. Пламя освещало его лицо снизу, отбрасывая глубокие, зловещие тени под скулами. — Кто это к нам пожаловал в гости? И без приглашения. Да ещё и с подарками, — он легонько пихнул ногой гирьку, обмотанную тряпьём.

Грабители пытались что-то ответить, но безуспешно, судорога надёжно сжала их челюсти. У одного из них на губах пузырилась кровь, видимо, сильно прикусил себе язык.

— Марта, — крикнул Алексей в коридор, прикинув, что полночь прошла и Дика сменилась — Будь добра, позови хозяина. У меня возникли неотложные вопросы по поводу его ценообразования.

Появился заспанный и недовольный Дуглас. За его спиной топтался один из ночных стражников, небрежно держа в руке короткое копьё.

— Мастер Дуглас! — распахнул юнкер объятия, улыбаясь во все тридцать два зуба стоя над двумя скрюченными телами. — А я вас тут жду, жду, а Вы всё не идёте и не идёте...

— Что... что это? — выдавил из себя Дуглас, глядя на подёргивающиеся тела.

— А вот это, дорогой хозяин, — улыбнулся Алексей ещё шире, — и есть предмет моего вопроса. Видите ли, не спалось мне. И заинтересовал меня один чисто философский вопрос: почему за стенами этой замечательной почтовой и, заметьте, очень имперской станции быть ограбленным, а то и пришибленным, стоит ровно ничего, а вот внутри — под вашей личной защитой, за толстыми стенами — за это же самое удовольствие я заплатил вам целых четыре серебряных?

Он сделал паузу, давая словам впитаться, а его взгляд скользнул по лицу стражника, который потупился.

Дуглас, хозяин постоялого двора, побледнел так, что его щетинистые щёки стали цвета глины. Он резко обернулся к стражнику, который замер у стены, выпучив глаза.

— Ты чего стоишь, балда?! — прошипел он, и слюна брызнула из уголка его рта. — Проспал, дурында косорылая!? Ууу, я тебя! Бегом за господином декурионом! Скажешь, что в купоне вооружённое нападение и пострадавшие почтенные клиенты! Живо!

И, повернувшись обратно к Алексею, его лицо мгновенно сложилось в подобострастную, дрожащую улыбку.

— Не извольте беспокоиться, достопочтенный господин! Вам и вашей спутнице, несомненно, будет выплачена вся положенная компенсация за причинённый ущерб и моральный… э-э-э… урон. У нас с этим строго. Имперские законы!

Вскоре за дверью послышались тяжёлые, ритмичные шаги, лязг хорошо подогнанной амуниции. В проёме, заполняя его собой, появился имперский офицер — декурион. Его лицо, отмеченное шрамом от виска к подбородку, было бесстрастно.

Два легионера в полированных кирасах и с короткими мечами у бедра чётко встали по стойке «смирно» у порога, блокируя выход. Воздух в коридоре наполнился запахом стали, кожи и официальной, не терпящей суеты, власти.

Декурион, не меняя выражения лица, сделал чёткий, отточенный шаг вперёд. Металл его доспеха мягко звякнул.

—Декурион Гай Кассий Лонгин, командир гарнизона почтовой станции, — отбарабанил он, голос был ровным и сухим, как щебень на плацу. — Прошу назваться и сообщить подробности происшествия.

Его тёмные глаза, лишённые всякой теплоты, методично скользили по комнате, будто сканируя местность перед боем.

— Юнкер Алекс фон Штейнфурт, вассал барона Готфрида фон Худе. Моя супруга, фрау Элеонора фон Штейнфурт. Комната, в которой мы ночевали подверглась проникновению со стороны вот этих двоих персон. У коих обнаружены нож и свинцовая гирька на верёвке, то есть, иначе, кистень. Таким образом, это деяние трактуется, как попытка нападения на дворянина, а при сильном желании, как бунт и подрыв устоев государства.

— Убытки, порча казённого или личного имущества, телесные повреждения у потерпевших? — Чем дальше, тем больше манера поведения декуриона Гая Кассия Лонгина напоминала Алексу приснопамятного судью Дредда.

— Только моральный ущерб и нарушение спокойного сна, — ответил Алексей, слегка склонив голову в вежливом, но не подобострастном жесте. — Моя спутница невредима. Я тоже.

— Понимаю. — Взгляд декуриона скользнул по неестественно подёргивающимся фигурам неудачливых грабителей. — Что с ними? Отравление? Припадок?

— Мышечные спазмы, — равнодушно отозвался Алексей.

— Артефакт? Заклинание? — В голосе декуриона впервые появился острый, профессиональный интерес.

— Считайте, что заклинание.

— Прошу снять эффект немедленно. Применение магии в присутствии имперских офицеров, равно как и создание магических помех правосудию, карается по 14-й статье Военного Уложения.

— Это не применение, господин декурион, а остаточные явления. Заклинание было развеяно, как только я установил отсутствие поблизости каких либо сообщников нападавших. Судороги пройдут к утру. Останутся боль в мышцах и слабость примерно на неделю.

Уголок рта декуриона дрогнул на миллиметр.

— Очень хорошее заклинание, господин фон Штейнфурт. — произнёс он наконец, тщательно подбирая слова. — Не летальное, но исключающее сопротивление. Артефакты, воспроизводящие подобный эффект, были бы крайне полезны в работе городской стражи и тюремных надзирателей. Если когда-нибудь ваши… изыскания… приведут к созданию серийных образцов, я не откажусь рассмотреть вопрос о их приобретении для нужд гарнизона.

Алексей почтительно склонил голову, скрывая лёгкое удивление. Предложение было более чем неожиданным.

— Я запомню ваши слова, господин декурион. Если у меня когда-нибудь выйдет что-то… путное и воспроизводимое, то первая партия, несомненно, будет предложена вам.

Декурион кивнул, коротко и деловито, и резко обернулся к своим легионерам, стоявшим навытяжку у порога.

— Осмотреть, обыскать, сковать. Арестованы по статье 7, пункт 3: «Вооружённое разбойное нападение на почтовой станции имперского значения». Конвоировать в гарнизонную тюрьму, в каменный мешок. Завтра, с первым этапом — отправить на серебряные рудники Лунных Холмов. Срок — десять лет. Пусть Империя получит от них хоть какую-то пользу.

Легионеры, два суровых ветерана с пустыми лицами, чётко, без лишних слов, приступили к работе. Зазвякали тяжёлые, хорошо смазанные цепи. Декурион, тем временем, повернулся к Дугласу, и его голос стал на целый градус холоднее, обретая ледяную, административную жесткость.

— Хозяин. Ваши люди допустили проникновение. Составлю рапорт о халатности. Ожидайте проверки и штраф. Компенсацию пострадавшим гостям в размере тройной стоимости ночлега и возможного ущерба имуществу выплатить из своего кармана. Незамедлительно. Понятно?

Дуглас, лишь бессильно кивнул, уже мысленно подсчитывая катастрофические убытки.

Потом Лонгин снова посмотрел на Алексея, и в его взгляде на миг появилось нечто сложное — отдалённое подобие уважения, смешанное с непоколебимой осторожностью и желанием поскорее закрыть это дело.

— Гражданин фон Штейнфурт. Империя признательна за ваше содействие в поимке опасных преступников. Ваши дальнейшие действия? — Его тон ясно давал понять: вопрос сугубо формальный. Опытный офицер уже решил, что этот странный, опасный дворянин и его тихая супруга должны как можно скорее и без лишнего шума покинуть его участок ответственности.

— С рассветом мы с супругой собирались продолжить наш путь в Ольденбург, — чётко ответил Алексей, — по личному вызову графа Марка Аврелия. — Он протянул декуриону свиток с тяжёлой сургучной печатью.

Тот взял письмо, не спеша развернул, пробежал глазами по каллиграфическим строкам. Его брови чуть приподнялись. Печать и подпись были настоящими. Он аккуратно свернул пергамент и вернул его.

— Не вижу препятствий, — произнёс Лонгин. — Ваши лошади будут накормлены, проверены и готовы к седлу после завтрака. Я лично отдам распоряжение конюху.

— Благодарю вас за содействие, офицер, — ответил ему коротким, почти воинским кивком Алексей. — Империя держится на таких, как вы.

— Служу Империи, — автоматически отчеканил декурион, отдавая лёгкую честь двумя пальцами к козырьку шлема.

На этом они и разошлись, взаимно, хоть и сдержанно, довольные исходом. Декурион — тем, что инцидент исчерпан без смертей, громкого скандала и с потенциально полезным контактом на будущее. Алексей — тем, что всё обошлось без лишних допросов, а его «заклинание» даже вызвало профессиональный интерес, а не подозрение.

Единственным, чьё вечер было безнадёжно испорчено, оставался мастер Дуглас, безутешно подсчитывавший круглую сумму, которую ему предстояло выплатить из своего кармана помимо грядущих штрафов.

Комментарии:

Лоша - женский род от "лох". Да-да. форма "лохушка" является неграмотной.

Декурион - десятник.

Глава 5

Утро на почтовой станции началось не с птичьего гомона, а с гула деловой суеты. Воздух, ещё ночной и прохладный, пропах дымом из пекарни, запахом конского навоза и влажного камня. Алексей, выйдя после завтрака во внутренний двор, первым делом направился к коновязи, где уже взнузданные Белочка и Уголь мирно жевали сено из недавно наполненных яслей.

Он молча, привычными движениями начал проверять упряжь. Подпруги — натянуты, но не перетянуты. Стремена — на месте. Потники — чистые, сухие. Всё было в безупречном порядке, даже лучше, чем вчера. Явная работа старательного, боявшегося прогневать декуриона конюха.

— Кажется, наши кони провели ночь получше нас, — тихо сказала подошедшая Элеонора, уже в дорожном плаще, с сумкой через плечо. Она провела ладонью по шее Белочки, и кобыла доверчиво повернула к ней морду.

— Им не приходилось вести философские ночные беседы с местным начальством, — отозвался Алексей, поправляя уздечку на Угле. Вороной на этот раз лишь фыркнул, но не попытался укусить. Даже он, казалось, чувствовал изменившуюся атмосферу — уважение, граничащее со страхом, которое теперь окружало его хозяина на этой станции.

Их размеренные сборы прервал знакомый голос, звучавший теперь тепло и почтительно.

— Господин юнкер! Фрау фон Штейнфурт! Доброго вам утра и лёгкой дороги!

К ним быстрым шагом подходил Гай Лициний, вчерашний купец, чью жизнь спас Алексей. Тучный, громкоголосый торговец, сейчас выглядел отдохнувшим, бодрым и полным решимости. Его дорожный камзол был чистым, на широком поясе болтался кошель, увесистый позвякивающий кошель.

— Мастер Лициний, — кивнул Алексей в ответ на приветствие. — Выглядите значительно бодрее.

— Всё благодаря вам, господин Алексей! Исключительно, благодаря вам! — Купец раскинул руки в широком объятии. — Этой ночью я спал, как младенец! И в знак благодарности, а также следуя голосу здравого смысла, хочу сделать вам одно интересное предложение.

Он сделал паузу, собираясь с мыслями, его деловой взгляд скользнул по их скромному снаряжению и верным коням.

— Мой обоз — три добротные повозки с товаром, пять проверенных в стычках парней охраны — отправляется через час прямиком в Ольденбург. Я слышал, вы тоже туда направляетесь. Путь не близкий, дорога — не самая спокойная в последнее время. Позвольте предложить вам и вашей супруге нашу компанию. Вместе — и веселее, и, что куда важнее, безопаснее. Мои люди могут и за вашими лошадками на привале присмотреть, да и от дождя под брезентом укрыться можно. Считайте это искренней благодарностью человека, который ценит свои долги.

Алексей перевёл взгляд на Элеонору. В её глазах он прочёл тот же самый расчёт: в плюсах — безопасность, прикрытие обозом, живой источник информации о графстве. Минусы — они станут заметнее, привязаны к чужому графику. Но плюсы перевешивали.

— Ваше предложение более чем интересно, мастер Лициний, — сказал Алексей, протягивая руку для рукопожатия по-купечески, крепко и честно. — Мы принимаем его с благодарностью. Надеюсь, наше общество не слишком вас утомит.

— Что вы, что вы! — обрадовался купец, с силой тряхнув его руку. — Напротив! С вами, как за каменной стеной. Собирайтесь, не спешите. Я распоряжусь, чтобы для ваших коней в колонне место нашлось. Через час у ворот. Договорились?

— Договорились, — подтвердила Элеонора, и её лёгкая улыбка стала окончательным скреплением сделки.

Купец, довольно кивнув, засеменил к своим повозкам, отдавая распоряжения погонщикам уже новым, повелительным тоном человека, который только что приобрёл нечто очень ценное.

— Ну что, Элли, — тихо сказал Алексей, когда они остались одни. — Вчера — спасение жизни, сегодня — вооружённый эскорт. Неплохой рост нашего влияния в местных кругах.— Главное, чтобы этот рост не привлёк внимания кого не нужно, — так же тихо ответила она, проверяя застёжки на своей сумке. — Но ехать с ним — разумно. Он знает дорогу и, похоже, знает больше, чем говорит.

Через час небольшой караван тронулся в путь. Алексей и Элеонора ехали рядом с головной повозкой Гая Лициния. Оглянувшись, Алексей увидел, как Дуглас стоит у ворот, провожая их взглядом, в котором смешались облегчение и остаточный страх. Одна проблема осталась позади. Но дорога в Ольденбург только начиналась, и она обещала новые встречи. И, как показало это утро, новые союзники иногда находятся в самых неожиданных местах.

Дорога, широкая и мощёная, прямая, как натянутая верёвка, вела их вперёд и вперёд, растворяясь в золотистой утренней дымке. После нервной ночи и утренних сборов это размеренное движение, ритмичный стук копыт и скрип осей действовали усыпляюще. Лес по сторонам был ещё серым и туманным, весеннее солнце разогреет его ближе к полудню, сделав прозрачным и радостным.

Гай Лициний, восседавший на облучке первой повозки, ведомой крепким погонщиком, обернулся к Алексею и Элеоноре. Его дородное лицо, освещённое косым лучом солнца, выражало самое искреннее удовольствие — от дороги, от своего положения во главе своего небольшого каравана и, видимо, от желания развлечь попутчиков.

— Ну что, господа добрые, — начал он, разминая плечи, — путь нам предстоит не близкий. До стен Ольденбурга под стук колёс — пара дней всяко уйдёт, если не нанесёт непогоды. А пейзаж вокруг, не в обиду вашим родным местам будь сказано, однообразен как постная похлёбка: лес, да поле, да перелесок. Чтобы дух не засыпал и мысли не точили изнутри, не рассказать ли вам, куда закидывала меня моя купеческая доля? Уверяю, виды я повидал такие, что иной легионер, весь в шрамах и не вылезавший из походов, позавидует.

Алексей, для которого любая систематизированная информация о новом мире была на вес золота, кивнул с неподдельным интересом:

— Мы будем лишь благодарны, мастер Лициний. Для нас, закоренелых провинциалов, горизонт мира упирался в лес за околицей, а теперь вот — в эту самую дорогу. Любой ваш рассказ для нас — окно в неизведанное.

Элеонора, устроившись поудобнее в седле, добавила с лёгкой улыбкой:

— Да, пожалуйста. Вы человек бывалый. Такие истории дорогого стоят.

— Что верно, то верно! — оживился купец и повернулся к ним почти полностью, устроившись на сиденье как заправский рапсод перед важным повествованием. — И начнём мы, пожалуй, не с чего-то экзотического, а с места, где по-настоящему понимаешь, что такое хребет нашей Федерации. С места, где кончаются игры в политику и начинается суровая работа имперской машины. С Могунтиака. Это, по-вашему, по-местному, Мейнц будет.

Он произнёс это название с особым, почтительным акцентом, растягивая гласные, как произносят имя грозного, но справедливого покровителя.

— Многие думают, что сердце Империи — Рим. И будут правы. Но Рим — это сердце, мозг, душа. Он бьётся, мыслит, творит законы. А Могунтиак... — купец сделал драматическую паузу, давая им представить самое эпичное, — это сжатый кулак. Стальной, занесённый над самой горловиной Рейна. Это не город в привычном смысле. Это исполинский, обращённый в камень военный лагерь, который столетиями обрастал рынками, тавернами, складами и домами вольных людей — как древний дуб обрастает грибами-трутовиками. Стоит он на крутом, глинистом берегу, и с его зубчатых башен денно и нощно, в дождь и в стужу, дозорные вглядываются в туманные, тёмные чащи германского берега. Того самого, за которым уже не Федерация, а терра инкогнита — земли, знакомые лишь по донесениям разведчиков и рассказам перебежчиков.

Купец махнул рукой, будто стирая невидимую карту и рисуя новую, живую.

— Мосты! О, эти мосты вам нужно увидеть! Не убогие деревянные переправы, а инженерные диковины — понтонные, на козлах, с разводными секциями. По ним идёт непрерывное, пульсирующее движение: туда — обозы с зерном и железом для гарнизона, сюда — караваны с пушниной и рабами; туда — строевым шагом когорты на учения, сюда — ветераны с вольноотпущенниками в город за выпивкой. Воздух там... особенный. В нём смешалась сырая прохлада великой реки, едкий дым из тысячи очагов, запах дублёной кожи, конской сбруи, горячего металла из кузниц и... чего-то ещё. Чего-то неосязаемого. Дисциплины. Да-да, ею там и пахнет! По прямым, как стрела, улицам маршируют патрули легионеров из прославленного Двадцать второго, «Примагении». Если бы вы их видели! Не наши здешние ополченцы или наёмные сторожа. Каждый воин — отборный бугай, в чешуйчатом доспехе, с огромным изогнутым щитом-скутумом, почти в рост человека. И взгляд у них... пустой, ледяной, пронзающий насквозь. Смотришь на такой строй и понимаешь всем нутром: вот она, живая, дышащая стена. Та самая, что держит весь наш хрупкий мир от сползания в хаос.

Элеонора, заинтригованная, привстала в стременах.

— Отец говорил, там главное — не крепость, а торговля. Так ли это?

— Торговля? — Гай Лициний закатил глаза, изображая восторг. — Дорогая фрау, то, что творится на форуме и в портовых кварталах Могунтиака, — это не торговля. Это вавилонское столпотворение, помноженное на военную диктатуру! На одном конце площади тебе предлагают янтарь — целыми самородками, в которых застыли древние мошки, будто только вчера выловленный из холодных вод Балтики. На другом — тончайшее, прозрачное галльское стекло, синее, зелёное, багровое, через которое весь мир кажется волшебным. Уши ловят какофонию из десятка наречий: рубленая, командная латынь центурионов, изысканная латынь имперских чиновников, скороговорка галльских трактирщиков, гортанные ругательства германских наёмников, певучая греческая речь сирийских менял... А ароматы! Пряности с далёкого юга, от которых щекочет в носу, солёный дух вяленой рейнской рыбы, тяжёлый запах дублёной кожи, сладковатый дымок от жаровен с лепёшками... И всё это великолепное, шумное, пахнущее жизнью и деньгами месиво — под неусыпным, холодным взором преторианского префекта и под сенью боевых орлов легиона, нависающих с триумфальных ворот. Вот где понимаешь истинный смысл Пакс Романа — Римского мира. Это не когда тихо и пусто. Это когда кипит, шумит, богатеет — и при этом каждый знает своё место. Порядок, абсолютный и неоспоримый. Порядок, который в любой миг может смениться стальным рёвом боевой трубы и лязгом строя, выходящего из ворот.

Алексей слушал, и в его сознании, привыкшем к систематизации, складывалась чёткая картина. Не мистическое средневековье, а почти что альтернативная античность: гигантский военно-торговый хаб, воплощение власти, денег и военной силы в одном месте. Это была иная, более сложная и опасная реальность, в которую он теперь вступал.

— И часто этому... порядку что-то угрожает? — спросил он, глядя на мирный лес по сторонам дороги.

Купец многозначительно кивнул в сторону невидимого востока.

— На том берегу, в тех лесах — угроза живёт постоянно. Племена там вечно грызутся между собой, режутся из-за пастбищ, наследников или просто потому, что кровь горяча. Но стоит лишь ночью вспыхнуть тревожному огню на одной из сторожевых вышек, как огромные, окованные железом ворота Могунтиака распахиваются, и на понтоны вываливается эта самая стальная туча — легион в полном боевом порядке. И через сутки, максимум двое, на том берегу воцаряется тишина. Мёртвая, гробовая тишина. Так что да, господа... — он обвёл их понимающим взглядом. — Кто хочет по-настоящему понять, что такое наша Федерация, должен увидеть не только Рим с его мраморными форумами и сладкими речами сенаторов. Он должен вдохнуть этот странный воздух Могунтиака — смесь речной влаги, пота, денег и стали. Потому что одно без другого не живёт. Закон — без силы, которая его подкрепляет, всего лишь чернила на пергаменте.

Выслушав рассказ о Могунтиаке, Алексей долго молчал, размышляя. В его воображении смешались образы знакомой по книгам античной мощи и суровые реалии этого мира. Он едва заметно покачал головой.

«И всё-таки это больше похоже на мощную военную диктатуру, прикрытую республиканскими фасадами, чем на классическую империю», — подумал он, но вслух лишь произнёс:

— Сила, отлитая в камень и сталь. Это впечатляет. Но ведь не одним мечом живёт империя. У нас в провинции ходят слухи о других её богатствах. Не столь грозных, но без которых тоже не обойтись.

Гай Лициний оживился, и его глаза блеснули, поймав этот намёк. Он звонко хлопнул себя по бедру.