Протокол лжи

Колосов подошёл к ней. Не торопясь. Спокойно.

— Инна Олеговна, подтверждаете ли вы, что в феврале текущего года замещали Наталью Сергеевну Ларину на заседании совета директоров «Светлогорск-Энерго»?

— Да, подтверждаю, — голос был тихим, но твёрдым.

— На этом заседании обсуждалась ли реструктуризация активов общества?

— Обсуждалась.

— Предлагал ли председатель совета директоров Станислав Эдуардович Мухин передать активы дочерней структуры какой-либо сторонней организации?

Кудрявцев вскочил.

— Ваша честь! Вопрос наводящий!

— Отклоняю, — сказал Селезнёв. — Свидетель, ответьте на вопрос.

Белянская помолчала. Чернов видел, как её пальцы сжались до белых костяшек. Она вспомнила слова Мухина: «проблемы у твоей девочки». Но потом она посмотрела на Наталью — на скамью подсудимых, где та сидела с прямой спиной и глазами, в которых было не отчаяние, а что-то упрямое, живое. И Белянская, видимо, увидела в этих глазах то же, что видел Чернов три дня назад у окна на девятом этаже.

— Да, — сказала она. — Станислав Эдуардович предложил передать контрольный пакет акций дочерней структуры в управление ООО «Каскад».

Зал замер.

— Присутствовала ли при этом Наталья Сергеевна Ларина?

— Нет, она болела. Я замещала её.

— Какова была позиция большинства членов совета?

— Большинство поддержало предложение Мухина.

— А какова была ваша позиция?

— Я была против. Передача активов структуре с единственным учредителем — Мухиным — это вывод активов компании в личную пользу. Я сказала об этом открыто.

— Что ответил Мухин?

Кудрявцев снова вскочил.

— Ваша честь! Свидетель спрашивается о чувствах и предположениях, а не об установленных фактах!

— Отклоняю, — Селезнёв уже почти не слушал Кудрявцева. Он смотрел на Белянскую. — Ответьте.

— Мухин сказал, что если я не поддержу решение, то... — она запнулась, — ...у моей дочери будут проблемы. Со здоровьем. Он сказал — «проблемы у твоей девочки».

Тишина. Не та тишина, что бывает от неловкости, — та, что бывает, когда все одновременно перестают дышать.

Кудрявцев стоял. Рот открылся, но из него не вышло ни звука.

Колосов повернулся к присяжным. Он ничего не сказал. Не нужно было. На лицах двенадцати человек читалось то, что ни один закон не может ни запретить, ни предписать, — отвращение.

Колосов продолжил:

— Инна Олеговна, после этого разговора обращались ли вы в правоохранительные органы?

— Нет.

— Почему?

— Потому что Мухин — депутат городской думы. Потому что у него связи в прокуратуре. Потому что я испугалась за дочь.

— А когда Наталью Сергеевну арестовали — вы понимали, что дело сфабриковано?

— Да.

— Почему вы не выступили с опровержением?

— Потому что боялась. — Она посмотрела вниз, на свои руки. — Боялась.

Колосов кивнул. Он не стал давить. Не стал добивать. Он просто сказал:

— Уважаемый суд, у стороны защиты больше нет вопросов к свидетелю.

Кудрявцев поднялся. Он пытался — задавал вопросы, уточнял, пытался выставить Белянскую заинтересованной стороной, намекал на личный конфликт с Мухиным. Но каждый его вопрос звучал так, будто он защищает не закон, а того, кто стоит по ту сторону. И присяжные это видели.

— Инна Олеговна, возможно ли, что вы неверно истолковали слова Мухина?

— Нет. Он сказал «проблемы у твоей девочки». Я не знаю, как это можно истолковать иначе.

Кудрявцев сел. Его формула сломалась. Твёрдые доказательства — оказались мягкими. Уверенный тон — дрожал. Ни одной лишней эмоции — но именно это отсутствие эмоций теперь работало против него, потому что свидетель напротив — эмоции не скрывала. И это было честнее.

Селезнёв объявил перерыв.

Чернов вышел из здания суда на крыльцо. Воздух был тёплый, с привкусом пыли и речной воды — Зарянка текла где-то за домами, за деревьями. Он закурил, хотя бросил три года назад. Просто в какой-то момент руки сами потянулись в карман.

К нему подошёл Колосов. Молча встал рядом, посмотрел на небо.

— Сработало, — сказал Колосов.

— Пока нет, — сказал Чернов. — Пока она просто заговорила. Сработает, когда присяжные вынесут вердикт.

— Ты видел их лица?

— Видел.

— Они уже всё решили. Кудрявцев это знает. Единственное, что он может — тянуть время. Но завтра — прения. И после прений — вердикт.

— А Мухин?

— Мухин сейчас звонит кому-то. Злится. Ищет, кому дать откат, чтобы заткнуть. Но поздно. Слишком много глаз. Слишком много камер.

Чернов затушил сигарету о край урны. Выбросил.

— Мне нужно найти Полякова, — сказал он. — Гендиректора. Если Белянская дала показания, Поляков — следующий. Он подписывал документы по указке Мухина. Если его прижать — он даст показания против Мухина. И тогда это уже не просто суд. Это уголовное дело против депутата.

Колосов посмотрел на него.

— Ты понимаешь, что делаешь?

— Понимаю.

— Нет. Ты не понимаешь. Ты начинаешь войну. Мухин — не один. За ним люди. Серьёзные. И если ты пойдёшь к Полякову — они узнают. И они не будут ждать, пока ты закончишь.

Чернов промолчал. Потому что Колосов был прав. И потому что это ничего не меняло.

— Я найду Полякова завтра, — сказал он. — Утром. До прений.

— Зачем?

— Потому что если мы не доведём это до конца — Белянская останется одна. С дочерью. И Мухин дождётся, пока все забудут. А потом придёт.

Колосов не ответил. Он просто кивнул. Кивок был короткий, как удар кулака по столу.

Они разошлись. Колосов — к машине, серебристой «Ладе», припаркованной за углом. Чернов — пешком, по набережной Зарянки, мимо кафе «Причал», где в окне горел тёплый свет, и официантка с хвостиком протирала столы.

Завтра будет прения. Завтра — вердикт. Но сегодня Чернов должен был найти Анатолия Полякова — человека, который подписывал бумагу за бумагой, зная, что каждая подпись — ещё один гвоздь в крышку гроба Натальи Лариной.

Чернов достал телефон, набрал номер. Гудки шли, шли, шли — никто не брал.

Он не удивился. Поляков уже знал, что Белянская заговорила. И он уже решал, что делать.

У него было два варианта: молчать и утонуть вместе с Мухиным — или заговорить и спастись.

Чернов надеялся, что Поляков выберет второе.

Но на всякий случай — он уже знал, где живёт гендиректор «Светлогорск-Энерго». Коттедж на улице Лесной, в посёлке Тихий, за городом. Каменный забор, ворота с интеркомом, собака во дворе. Чернов бывал там раньше — ещё когда работал в Следственном комитете, по другому делу, в другой жизни.

Он остановился на набережной, посмотрел на реку. Зарянка текла медленно, будто ей тоже было всё равно. Трактор на том берегу укладывал асфальт — уже второй день, но асфальт всё не ложился. Может, земля была сырая. А может, просто никто не спешил.

Завтра утром. Посёлок Тихий. Улица Лесная.

Чернов повернулся и пошёл к центру. Вечернее солнце било в спину, и тень его тянулась по асфальту — длинная, узкая, как линия защиты.

Глава 6. Тихий

Посёлок Тихий оправдывал название. Утро было серое, низкое, с неба сеялась мелкая морось, какая бывает только в сентябре — не дождь, а скорее намёк на дождь. Чернов ехал по Северной объездной, свернул на Лесную и через десять минут увидел забор.

Коттедж Полякова стоял в конце улицы — каменный забор, ворота с интеркомом, рябина над крышей, красные гроздья тяжёлые, мокрые. Во дворе лаяла собака — крупная, с глухим голосом, вроде овчарка. Чернов остановил машину у ворот, нажал кнопку интеркома.

Тишина. Потом щелчок.

— Кто? — голос был хриплый, будто человек не спал всю ночь.

— Анатолий Петрович, меня зовут Игорь Чернов. Я работаю по делу Лариной. Мне нужно пять минут.

Долгая пауза. Собака за забором лаяла и лаяла. Потом голос Полякова — уже тише, почти шёпотом:

— Уезжайте. Я ничего не знаю.

— Вы подписывали служебную записку Мухина от четырнадцатого февраля. Вы знаете, что ООО «Каскад» принадлежит Мухину. Вы знаете, что Наталья Ларина не виновата. И вы знаете, что вчера в суде Белянская заговорила.

Тишина. Только собака.

— Анатолий Петрович, я не из прокуратуры. Я не из полиции. Я частный человек. Но завтра в суде будут прения, и после прений присяжные решат. Если они оправдают Наталью — следователь вернётся к вопросу, кто сфабриковал дело. И первым, к кому он придёт, будете вы. Не Мухин — у него депутатский иммунитет. Вы.

Щелчок. Ворота открылись — медленно, неохотно, будто им тоже было страшно.

Чернов въехал во двор. Овчарка на цепи рванулась к нему, но цепь натянулась, и собака осела на задние лапы, продолжая рычать. Поляков стоял на крыльце — в махровом халате, с лицом, на котором читалась ночь без сна. Глаза красные, щёки впалые, волосы — обычно аккуратно зачёсанные назад — торчали в разные стороны. Он выглядел на десять лет старше, чем на корпоративном сайте «Светлогорск-Энерго», где улыбался в синем костюме.

— Заходите, — сказал он. — Кофе?

— Нет.

Они прошли в дом. Внутри было чисто, безлико — как вmodelйной квартире, которую обставили по каталогу. Серые стены, белые диваны, на полке — фотографии: Поляков с женой, Поляков на рыбалке, Поляков с Мухиным на каком-то приёме. Последняя фотография стояла чуть отдельно — будто поставили, а потом передвинули, не зная, убирать или оставить.

— Анатолий Петрович, я буду краток. Вы — гендиректор. Вы подписывали документы, которые Мухин вам приносил. Договор уступки, соглашение о компенсации, протоколы заседаний. Вы знали, что «Каскад» — компания Мухина?

Поляков молчал. Кофеварка на кухне зашумела, начала плеваться паром.

— Знал, — сказал он наконец. Голос был пустой, как эхо в пустом зале.

— Вы знали, что Ларина была против передачи активов?

— Знал.

— Вы знали, что Мухин угрожал ей?

— Не знал. Не напрямую. Но... догадывался.

— Вы знали, что Мухин угрожал Белянской через её дочь?

Поляков закрыл глаза.

— Нет. Этого я не знал. Честно.

— Хорошо. А что вы знали? Что вы подписывали, не читая? Что вы ставили подпись под документами, которые вели к тому, что невиновного человека сажают в СИЗО?

Поляков открыл глаза. В них не было злости. Было то, что хуже злости, — усталость. Усталость человека, который долго нёс что-то тяжёлое и теперь уже не мог.

— Игорь... Николаевич, да? Вы не понимаете. Мухин — не просто депутат. Он человек, который решает, кто работает в этом городе, и кто нет. Когда он пришёл ко мне и сказал «подпиши» — я подписал. Не потому что хотел. Потому что, если бы не подписал — меня бы убрали. Не убили. Просто убрали. Из компании, из города, из жизни. Я десять лет строил «Светлогорск-Энерго». Десять лет. А Мухин пришёл и сказал: «Толик, ты же понимаешь». И я понял.

— А теперь поймите другое. Завтра в суде прения. После прений — вердикт. Присяжные уже видели Белянскую. Они видели запись. Они знают, что дело грязное. Если Наталью оправдают — следствие не закроется. Оно повернёт на вас. На Мухина. На Зингера. На всех, кто участвовал. Вопрос в одном: вы хотите быть свидетелем или соучастником?

Поляков встал. Прошёлся по комнате. Овчарка за окном замолчала.

— Если я дам показания — Мухин меня уничтожит.

— Если не дадите —добавит суд. Разницы нет. Но в первом случае вы останетесь человеком. Во втором — просто названием в приговоре.

Поляков остановился у окна. За стеклом морось превратилась в дождь. Капли ползли по стеклу медленно, как слёзы, которые не решаются упасть.

— Что я должен сделать? — спросил он.

Чернов положил на стол визитку.

— Позвоните Колосову. Сегодня. Скажите, что готовы дать показания. Он вызовет вас завтра, после прений, до вынесения вердикта. Селезнёв удовлетворит — отказать свидетелю защиты во второй раз — это уже скандал для апелляции.

— А Мухин?

— Мухин узнает. Но он будет в зале. С журналистами. С камерами. Ничего не сделает при свидетелях.

Поляков взял визитку. Повертел в пальцах. Положил на стол. Потом взял снова.

— Я позвоню, — сказал он.

Чернов кивнул. Встал. Дождь за окном усилился — стучал по крыше, как пальцы по клавишам.

— Анатолий Петрович, один совет. Не звоните Мухину. Не предупреждайте его. Он ваш друг только пока вы молчите. Как только вы заговорите — он станет вашим обвинителем. Он скажет, что вы действовали сами, что он ни при чём. И если у него не будет времени подготовиться — он начнёт путаться. Пусть лучше узнает в зале.

Поляков ничего не ответил. Просто стоял у окна и смотрел на дождь.

Чернов вышел. Овчарка не залаяла — молча смотрела, как он садится в машину. Вроде даже не злая. Просто усталая. Как все в этом деле.

Глава 7. Прения

Зал суда был полон, как никогда. Журналисты стояли вдоль стен — мест на скамьях не хватило. На задних рядах — те же люди в тёмных костюмах, с теми же пустыми лицами. Но сегодня к ним добавился ещё один — в дорогом пальто, с золотым зажимом для галстука. Чернов узнал его по фотографиям из газет: Станислав Эдуардович Мухин. Депутат. Пришёл смотреть.

Мухин сидел прямо, спина — как доска, подбородок приподнят. Он не смотрел на Наталью. Он смотрел на присяжных — оценивающе, как мясник оценивает тушу.

Колосов встал. Пиджак тёмно-синий, рубашка белая, без галстука — он считал, что галстук в прениях мешает, создаёт дистанцию с присяжными. Он хотел быть для них своим. Человеком, а не костюмом.

— Уважаемые присяжные, — начал он, и голос его был ровным, без надрыва, — я не буду читать вам лекцию о праве. Вы двенадцать взрослых людей. Вы слышали证据. Вы слышали свидетелей. Вы видели запись. Я хочу сказать вам только одно.

Он подошёл к барьеру присяжных ближе, чем обычно.

— Это дело — не о мошенничестве. Это дело — о том, что происходит, когда человек с властью решает, что закон для него не писан. Станислав Мухин, председатель совета директоров, депутат городской думы, захотел забрать активы компании себе. Через подставную структуру — ООО «Каскад», зарегистрированное на него лично. Наталья Ларина, финансовый директор, встала у него на пути. Не потому, что хотела навредить. Потому что не могла подписать то, что считала незаконным. И за это — за честность — её посадили.

Он сделал паузу. Не для эффекта — для воздуха.

— Вы слышали Белянскую. Она рассказала, как Мухин угрожал ей через ребёнка. Четырнадцатилетнюю девочку. Вы слышали запись, где Мухин сам говорит: «Ты много стала понимать, Наташа. Это вредно для здоровья». Это не бизнес. Это запугивание. Это шантаж. И когда шантаж не сработал — Наталью обвинили в мошенничестве. Тех самых денег, которые Мухин пытался украсть.

— У стороны защиты есть ещё один свидетель. Анатолий Поляков, генеральный директор «Светлогорск-Энерго». Он готов дать показания.

Кудрявцев вскочил.

— Ваша честь! Сторона защиты не заявляла этого свидетеля заранее! Это нарушение процедуры!

— Ваша честь, — Колосов не повысил голос, — сторона защиты ходатайствует о вызове Полякова Анатолия Петровича. Ходатайство подано утром, через канцелярию суда. Сторона обвинения была уведомлена.

Селезнёв взял лист, посмотрел. Повертел в руках. Посмотрел на Кудрявцева. Потом на Мухина — впервые за весь процесс. Мухин не шевельнулся, но его пальцы сжали подлокотник кресла.

— Ходатайство удовлетворяется, — сказал Селезнёв. — Свидетель Поляков, вызовите.

Поляков вошёл. Он был в костюме — тёмно-сером, мешковатом, будто он потерял вес и не успел обновить гардероб. Лицо серое, глаза — в пол. Но он шёл прямо. Не как человек, который сломался. Как человек, который решил.

Он сел на стул свидетеля. Поклялся говорить правду. Руки положил на колени.

Колосов подошёл.

— Анатолий Петрович, вы занимаете должность генерального директора «Светлогорск-Энерго»?

— Да.

— Вы подписывали договор уступки прав требования от третьего февраля?

— Да.

— Кто поручил вам подписать этот документ?

— Станислав Эдуардович Мухин.

— Вы знали, что ООО «Каскад», в пользу которого осуществлялась уступка, принадлежит Мухину?

Поляков помолчал. Мухин сидел сзади. Чернов видел, как его взгляд впился в спину Полякова, как два раскалённых гвоздя.

— Да, знал.

— Знали ли вы, что Наталья Ларина была против передачи активов?

— Да. Она написала служебную записку с возражениями. Я её видел.

— Что произошло после того, как Ларина отказалась подписать согласие?

— Мухин сказал мне, что нужно «решить вопрос с Натальей». Я спросил, как. Он сказал — «это не твоё дело, Толик. Подпиши, что скажут, и не лезь».

Кудрявцев сидел неподвижно. Он не вставал. Не возражал. Его формула сломалась окончательно — не осталось ни твёрдых доказательств, ни уверенного тона, ни единой лишней эмоции. Только пустота.

— Анатолий Петрович, почему вы решили дать показания?

Поляков посмотрел на Наталью. Она смотрела на него — без благодарности, без упрёка. Просто смотрела. Как смотрят на человека, который наконец решился.

— Потому что я десять лет молчал. Десять лет подписывал. Десять лет делал вид, что не знаю. А три дня назад я увидел свою дочь — ей восемь. Она смотрела новости по телевизору, где говорили про это дело. И она спросила: «Папа, а ты тоже врал?» — Поляков запнулся. — И я не знал, что ответить.

Зал молчал. Кто-то из журналистов перестал писать. Просто сидел и смотрел.

Колосов кивнул.

— У стороны защиты больше нет вопросов.

Кудрявцев встал. Он попытался — задал два вопроса, попытался выставить Полякова заинтересованным лицом. Но голос был пустой, как холодильник, из которого всё вынули.

— Анатолий Петрович, не было ли у вас личного конфликта с Мухиным?

— Нет. Мухин мой сосед по коттеджному посёлку. Мы праздновали вместе Новый год. У нас нет конфликта. Просто я больше не могу молчать.

Кудрявцев сел. Больше не вставал.

Колосов вышел на прения.

— Уважаемые присяжные. Обвинение построило своё дело на одном: Наталья Ларина якобы действовала одна, обманула совет директоров и присвоила деньги. Но вы слышали Белянскую. Вы слышали Полякова. Вы слышали запись, где Мухин сам угрожает Наталье. Вы видели служебную записку, где Мухин предлагает передать активы своей собственной компании.

Он обвёл взглядом присяжных — каждого, медленно, как фермер обходит поле.

— Это не Наталья Ларина мошенница. Это Станислав Мухин — вор. А Наталья Ларина — человек, который посмел ему отказать. И за это её судят. Вы двенадцать человек — единственные, кто может это остановить. Не судья. Не прокурор. Не депутат. Вы.

Кудрявцев выступал после. Он говорил правильно, по структуре, по закону. Но каждое его слово звучало так, будто он читает список продуктов в пустом магазине. Сухо, безжизненно, механически. Он говорил о квалификации, о составе преступления, о размере ущерба. Но присяжные уже не слушали — они слушали Полякова, который не мог ответить дочери. Они слушали Белянскую, которая боялась за ребёнка. Они слушали запись, где Мухин смеялся злым коротким смехом.

Кудрявцев сел. Его глаза были пустыми.

Селезнёв объявил: присяжные удаляются на совещание.

Глава 8. Вердикт

Присяжных увели в комнату совещаний. Дверь закрылась. Зал ждал.

Чернов сидел в первом ряду и считал минуты. Сорок. Пятьдесят. Час. В зале было тихо — журналисты перестали шептаться, камеры перестали щёлкать. Все просто ждали. Как люди ждут диагноза.

Наталья Ларина сидела на скамье подсудимых. Спина прямая, руки на коленях, глаза закрыты. Она не молилась — Чернов видел. Она просто дышала. Медленно, ровно. Как человек, который готов к любому ответу.

Мухин ушёл через сорок минут. Не хлопая дверью — тихо, аккуратно, будто его и не было. Люди в тёмных костюмах ушли за ним. Зал стал просторнее, светлее.

Колосов стоял у окна и смотрел на улицу. Не нервничал. Просто стоял.

Кудрявцев сидел за столом обвинения и перечитывал какие-то бумаги. Чернов видел, что он не читает — просто водит глазами по строчкам, чтобы занять руки.

Через час сорок три минуты дверь комнаты совещаний открылась.

Старшина присяжных — мужчина лет пятидесяти, с усами и руками тракториста — вышел первым. Лицо было спокойным. Он встал перед судьёй, положил лист на стол. Селезнёв взял лист, посмотрел.

— Огласите, — сказал он.

Старшина встал. Прочистил горло. Голос был ровный:

— По вопросу о доказанности совершения деяния: нет, деяние не доказано.

Наталья не шевельнулась. Просто открыла глаза.

— По вопросу о виновности: нет, подсудимая не виновна.

Зал вздохнул — не выдохнул, а именно вздохнул, как один организм, как одно тело. Кто-то из журналистов сорвался и побежал к выходу — звонить в редакцию. Селезнёв стукнул молотком.

— Встать!

Все встали. Наталья встала. Колосов встал. Кудрявцев встал. Чернов встал.

— Коллегия присяжных заседателей вынесла оправдательный вердикт. Подсудимая Ларина Наталья Сергеевна признаётся невиновной и подлежит освобождению из-под стражи немедленно.

Конвоир снял наручники. Наталья потёрла запястья — медленно, будто не верила, что металл больше не жмёт. Потом она повернулась к Колосову и сказала что-то, что Чернов не расслышал. Колосов кивнул. Потом она повернулась к Чернову. Их глаза встретились.

Она не улыбнулась. Не заплакала. Просто посмотрела — долго, внимательно, как смотрят на человека, который вытащил тебя из воды, а ты ещё не успела понять, что тонула.

— Спасибо, — сказала она тихо.

Чернов кивнул. Слова не шли. Двадцать лет в Следственном комитете, пять лет частной практики — и он так и не научился отвечать на благодарность. Каждый раз казалось, что сказал недостаточно. Или слишком много. Или не то.

Они вышли из суда вместе — Наталья, Колосов, Чернов. На крыльце их встретил дождь. Не морось — настоящий дождь, крупный, тёплый, смывающий пыль с асфальта и с лиц. Наталья подняла лицо к небу и закрыла глаза.

Колосов раскрыл зонт — чёрный, обычный. Протянул Наталье. Она взяла.

— Что дальше? — спросил Чернов.

— Дальше — материал передадут в следствие, — сказал Колосов. — Показания Белянской и Полякова — основание для возбуждения уголовного дела против Мухина. Думаю, Кудрявцев сам сейчас пишет рапорт. Ему нужно дистанцироваться — иначе он пойдёт по шапке вместе с Мухиным.

— А Мухин? Иммунитет?

— Иммунитет снимают через думу. Процедура занимает время. Но после такого скандала — никто его защищать не будет. Слишком грязно. Слишком публично.

Наталья стояла под зонтом и молчала. Дождь стучал по ткани, как пальцы по столу — быстро, настойчиво.

— А дочь Белянской? — спросила она.

— Инна Олеговна уже перевезла её к сестре, в другой район, — сказал Чернов. — Я вчера проверил. Мухин до неё не доберётся.

Наталья кивнула. Потом посмотрела на Чернова.

— Игорь Николаевич, флешка. Вы её вскрыли.

— Вскрыл.

— И пришли ко мне.

— Пришёл.

— Почему?

Чернов помолчал. Дождь усилился. С крыльца текли ручьи — мутные, с песком.

— Потому что вы написали на ней моё имя. А я не привык, когда на меня рассчитывают, а я не отвечаю.

Наталья протянула руку. Чернов пожал её. Рука была холодной, тонкой — рука человека, который только что вышел из СИЗО и ещё не согрелся.

Колосов тронул его за плечо.

— Поехали. Я угощаю. «Причал» работает до десяти.

— Борщ? — спросил Чернов.

— Борщ.

Они пошли к машинам. Дождь лил, асфальт блестел, как стекло. Наталья шла между ними — маленькая, мокрая, свободная. Колосов раскрыл над ней зонт, а Чернов шёл рядом, без зонта, и не замечал дождя.