Тайна дома с агапантами. Флора и Жозефина

– Мы сражаемся, чтобы изменить систему, хоть нас и немного, – заверила меня Ванесса. – Очень важно, чтобы женщины начали говорить.

Еще бы не важно! Вот только шансов победить немного.

– Думаете, его осудят?

– Сделаю все, что смогу. Да, я знаю, какова система, но все еще верю в закон. К счастью… Все, прощаемся, Флора, я ужинаю в Бербанке[1]. Созвонимся послезавтра, подведем промежуточные итоги. Держитесь!

Я нажала на кнопку и уставилась на телефон. По логике вещей мне следовало сейчас же позвонить маме, но сил на сражение с ней сегодня вечером не было. Мы почему-то всегда гладили друг друга против шерсти. Она так и не приняла мой выбор профессии – считала, что я должна подхватить из ее рук факел служения «Дафна Бьюти». Она основала эту компанию, уйдя с подиума, и в скором времени попала в список «Форбс». К ее великому разочарованию, я предпочла идти своим путем, поднималась по ступеням карьеры без посторонней помощи. Мама была ужасно уязвлена, и наши отношения испортились, нет – затруднились, а звонок не улучшит дела: через три года после смерти моего отца она вышла замуж за одного из крупнейших виноделов Корфу, Ставроса Боцариса. Отца Яни. Это частично меняло расклад. Скорее всего, мои «излияния» – так мама назвала показания против Яни – привели ее в бешенство. С репутацией семьи она никогда не шутила. Решив избавиться от груза прошлого, я осознавала, что внешние привилегии, которыми так дорожит мать, разлетятся в клочья, но молчать больше не могла. И все-таки поговорить лучше на свежую голову, уж больно изнуряющим был этот день.

* * *

На следующее утро я посмотрела на свое отражение в витрине «Данкин Донатс», где подкреплялась пончиком с ванильным кремом, и с трудом удержалась от гримасы отвращения. На мне были темно-синяя шелковая блуза и брюки с высокой талией, светлые волосы я затянула в тугой конский хвост и выглядела очень «профессионально», в точности так, как требовалось. Увы, даже тщательно нанесенный тональный крем не смог замаскировать темные круги под глазами. Я всю ночь ворочалась без сна из-за тысячи непрошеных, тяжелых мыслей. По бледному как смерть лицу компаньон сразу догадается, что у меня проблемы. «Артспейс Сторхаус» располагалась в помещении с бетонным полом, высокими потолками и умело поставленным светом, подчеркивающим ценность картин, висящих на гладких голых стенах, клиентура у нас была авангардистская и утонченная, и я гордилась нашей с Картером модной галереей, но впервые за пять лет чувствовала холодок страха, открывая входную дверь. Картер что-то обсуждал с Эми, студенткой, работающей у нас неполный день, но сразу прервался при виде меня.

– Ух ты! Кому-то срочно требуется очень крепкий кофе! Устала с дороги?

Я решила ответить уклончиво – момент для обсуждения проблемы был неподходящий.

– Перебраться с острова, где нет автомобилей, в Лос-Анджелес с его адским трафиком было трудновато.

Наша милая и услужливая Эми сделала шаг по направлению к кухне, чтобы сварить кофе, но я задержала ее взмахом руки.

– Оставь, я сама. Мигель угостил меня пирожками эмпанадас своей жены, нужно положить их в холодильник… – Я помахала пакетом, который получила от консьержа.

На самом деле мне просто нужно было остаться одной хоть на несколько минут, прежде чем взяться за работу. Я нервничала, зная, что Яни идет по моему следу, и не понимала, каким чудом дотяну до конца дня и справлюсь со всеми делами. Нужно было заняться каталогом следующей выставки, у Картера была назначена встреча в Бель-Эйр с коллекционером, пожелавшим оценить для продажи наскучившую ему картину. Эми работала до часа дня, значит, клиентов я буду принимать одна. Удастся ли сохранить хладнокровие, если заглянет Яни и начнет угрожать мне?

– Будь ты неладен! – прошипела я сквозь зубы, злясь на себя за разгулявшиеся нервы.

– Что не так, Фло? – спросил Картер, войдя в комнату. – Ты с утра какая-то странная.

Я нажала на кнопку кофемашины, повернулась к компаньону и встретилась с его настороженным взглядом. Модная короткая стрижка, аккуратная бородка и тщательно подобранные шмотки бежевых и темно-синих цветов делали его похожим на пылкого и элегантного хипстера с хорошей деловой хваткой. На «Артспейс» он тратил деньги не считая. Эта черта характера понравилась мне особенно сильно в тот день, когда пять лет назад одна общая знакомая представила нас друг другу в тот самый момент, когда мы оба решили открыть галерею и искали компаньона. Картер точно знал, чего хочет, его бизнес-план, разработанный на много лет вперед, был ясным и четким. Перспектива работы с таким напарником вдохновляла. Мы оставались в сугубо профессиональном поле, сотрудничали плодотворно, но я понятия не имела, как он отреагирует на мои признания… И пробормотала в ответ:

– Да все в порядке. Я… А кстати, кто-нибудь мной интересовался, пока я отсутствовала?

– Никто тебя не спрашивал, клиентов мы предупредили о твоем отпуске.

– Я не о клиенте, а о незнакомом человеке, который мог показаться слишком настойчивым, даже… агрессивным.

Ореховые глаза Картера за стеклами очков полезли на лоб от изумления.

– О таком типе я бы не забыл, – ответил он заинтригованным тоном. – Может, расскажешь наконец, что происходит? Ты сама на себя не похожа.

Услышав, что до галереи Яни не добрался, я слегка расслабилась.

– Ты прав, Картер, нам нужно поговорить, – говорю я и беру в руку кружку. – Поужинаем сегодня вечером?

– Нет, – отвечает он, – мы с Аной пообещали детям отвести их в кино на нового «Росомаху».

– Тогда давай пообедаем до твоей встречи с клиентом – пирожков хватит, чтобы выдержать осаду.

– А сейчас ничего не скажешь? – разочарованно произнес он. – Я признаю кулинарные таланты Кристины, но сейчас мне важнее узнать, почему на тебе лица нет.

– За пять минут не объяснишь, а я хочу поработать с Эми над каталогом выставки «Цирк»! Встретимся в полдень во дворе.

Утро прошло спокойно. Я потратила время на каталог выставки нового любимчика Картера – художника, влюбленного в старые бродячие цирки и создавшего целую серию сатирических и вызывающе гротескных иллюстраций. Мы с Эми отбирали фотографии, и она не уставала удивляться растущему успеху молодого мастера.

– Только полный псих может захотеть повесить на стену своей гостиной портрет бородатой женщины! – с брезгливой гримасой заявила она.

– Урок номер один: никогда не осуждать клиентов, – напомнила я, пряча улыбку. В искусстве правит бал субъективность. Пока люди покупают, нам плевать на их вкусы.

Ремесло галериста научило меня простой истине: на все найдется своя публика, поэтому следует соблюдать нейтралитет.

Эми я не убедила, и она постучала по моему столу ногтем с лаком поросячье-розового цвета.

– Конечно, но как же страсть? Разве мы не должны хоть немного любить то, что выставляем?

Страсть… Когда-то и я подчинялась страсти, что снова возвращало меня к Джею и его вопросу: «Куда ты подевала свои мечты, Флора?» Эти слова не шли у меня из головы, повергая в состояние смутного дискомфорта. Я – «торговка искусством», продаю картины богатым и знаменитым и рассталась с мечтой стать художницей. Нужно было зарабатывать на жизнь… Я вспомнила чужие работы с изображением порта Санта-Каталины, у меня перехватило дыхание, и я мысленно скомандовала: «Возьми себя в руки, нечего попусту терзать душу!» Мне уже не хватало острова, при мысли о Джее хотелось плакать, но я должна была смириться с ощущением пустоты, чтобы не слететь с катушек.

Догадливость Эми очень меня задела, и я сухо возразила:

– Галеристы по определению любят то, что выставляют. В противном случае – меняют профессию.

3

Ровно в полдень я присоединилась к Картеру на узком заднем дворе, примыкавшем к зданию бывшего склада, где обреталась наша галерея. Дивный аромат пряной говядины защекотал ноздри, разбудив аппетит.

– Ура, ты разогрел пирожки! – воскликнула я, опускаясь на один из ротанговых стульев, которые мы держали тут специально для отдыха. – Ты – «правильный» человек, хотя некоторые твои пристрастия в искусстве бывают спорными.

Картер ухмыльнулся и открыл банку диетической колы.

– Это ты о проекте «Цирк»?! Я заметил, как расстроена Эми – одну из работ она назвала позором.

Он сделал большой глоток и вытянул вперед длинные ноги, коснувшись носком ботинка куска рельса, оставшегося от старой железной дороги прошлого века. Арт-дистрикт не всегда считался модным кварталом: раньше он был известен своими заводами и мануфактурами. В прежней, первой жизни в нашем здании складировали апельсины и грейпфруты, которые выращивали в промышленных масштабах. В 1950-х мануфактуры стали массово закрываться, а под крыши опустевших зданий вселялись художники и артисты, после чего здешние места превратились в музей под открытым небом. В этой части города не было пляжей, окруженных пальмами, зато работали модные кафе и мастера-татуировщики, а стены были украшены потрясающими фресками. Остались, правда, и некоторые следы индустриальной эпохи, в том числе в нашем дворе, где когда-то проходила одноколейная железная дорога.

– Эми утешится, – пообещала я, цапнув пирожок. – Она молода, и некоторые аспекты профессии от нее пока ускользают.

Я с наслаждением жевала эмпанаду, искоса поглядывая на Картера. Он ел молча. Как начать разговор о секрете, который я хранила два десятилетия, а скоро выложу всему свету? Мне совсем не хотелось обсуждать это с Картером, но выхода не было. Я обязана рассказать ему правду, особенно учитывая неизбежные последствия.

Компаньон заметил, что я торможу, и решил подбодрить улыбкой.

– Давай ты расскажешь, что тебя мучает? Уклоняешься от налогов? Обокрала мексиканский картель?

Попытка пошутить не помогла. Я расправила плечи и начала с места в карьер:

– Думаю, ты знаешь, кто такой Яни Боцарис?

– Режиссер? Конечно знаю! Он ведь твой сводный брат, верно?

– Не совсем. Вернее, совсем нет. Моя мать, овдовев, вышла за его отца, но по крови мы не связаны.

– Да, конечно, я просто забыл… Ты, наверное, хочешь обсудить кампанию, которую развязали против него в прессе! Для семьи это очень неприятно.

Я издала саркастический смешок.

– Травля в прессе? Да он же изнасиловал актрису и пригрозил, что в Голливуде ей устроят обструкцию, если она проболтается. Женщина не испугалась, и ее карьера сломана. Надеюсь, ты не намерен жалеть мерзавца?

– Ну, вообще-то… Если верить некоторым фотографиям в газетах, эта Джун любит… повеселиться, так что…

Я отпрянула от Картера.

– И что с того?! Это оправдывает действия насильника? Яни заявился к Джун якобы для обсуждения фильма и надругался над ней!

Картер виновато поднял руки.

– Сдаюсь, Флора! Успокойся, я не один из идиотов, считающих, что она «сама виновата». Но… если они пили, она может не помнить, что согласилась. Не будем забывать о презумпции невиновности.

– Чушь! – взорвалась я. – Яни изнасиловал Джун! Я в этом уверена, потому что он не впервые так поступает.

Ну вот, слово произнесено. Я не собиралась высказываться так прямолинейно, но Картер не оставил мне выбора.

Он смотрел на меня, потрясенный до глубины души.

– Что? Хочешь сказать, тебя он тоже?..

Я покачала головой, успокаивая беднягу.

– Он не довел дело до конца, хотя был близок к этому.

Я с трудом сглотнула. Сказать вслух правду после стольких лет молчания оказалось мучительно тяжело – мне показалось, что рот наполнился осколками стекла.

Я облизнула пересохшие губы и продолжила, глядя на ошарашенное лицо Картера:

– Я тогда была подростком. В то лето Яни приехал на виллу – заявил, что хочет сблизиться с отцом. У них были не лучшие отношения, Яни жил с матерью в Афинах, и мы редко его видели. Я отнеслась к его появлению безразлично. Мне исполнилось пятнадцать, ему двадцать один, общих интересов у нас не было никаких. Как-то раз, во второй половине дня, стояла удушающая жара, и я решила спуститься на наш частный пляж, чтобы поплавать в бухте. Я была в шортах и верхе от купальника…

Я замолчала, всхлипнув от нахлынувших воспоминаний. Я «исповедовалась» впервые с момента разговора с моим адвокатом.

Картер достал из кармана пачку сигарет, прикурил одну и протянул мне.

– Сделай пару затяжек, это успокоит нервы.

Я курила от случая к случаю, но поблагодарила – сейчас это было то, что нужно.

– Спасибо, – сказала я и выдохнула дым. – В бухте я увидела моторку Яни, но не забеспокоилась, дошла до входа в грот и заметила, что он как-то странно себя ведет. Разглядывает пол, что-то бормочет по-гречески. Я разобрала только pollaꞌ leftaꞌ («много денег»), окликнула его и… понеслось. Он повернулся, и я испугалась – уж слишком холодной была его улыбка. Яни напоминал хищника. Он медленно двинулся ко мне и спросил: «Какого дьявола ты вынюхиваешь?» Я ответила, что хотела искупаться. Он схватил меня за руку и заявил: «Ты чудо как хороша в купальнике!» Я не из тех девиц, что зовут на помощь, услышав комплимент, но в тот момент все поняла по его глазам.

Яни навалился на меня всем телом, попытался притиснуть к стене, начал целовать и трогать, несмотря на мое сопротивление. Я запаниковала, умоляла его остановиться, но куда там… Отбиваясь, я и поранила лицо… В тот момент, когда Яни запустил руку в мои шорты, я собрала последние силы и оттолкнула его. Выброс адреналина помог… Я воспользовалась мгновением замешательства, зачерпнула горсть песка, швырнула ему в лицо и побежала к лодке. Яни выкрикивал мне в спину ругательства, орал: «Если выдашь меня, я уничтожу вас с матерью!» И я никому не рассказала, потому что была уверена: нам грозит реальная опасность. Маме я соврала, что ударилась о камень, когда спускалась в бухту, она не стала расспрашивать о деталях и просто отвела меня к врачу, чтобы он наложил швы.

– Господи… – выдохнул Картер. – Не знаю, что и сказать… Мне ужасно жаль. Ты видела его после того… инцидента?

Я подняла глаза. Откашлялась.

– Нет, я больше никогда не была на Корфу. В то время моя мать еще жила часть года в Штатах, им со Ставросом нравился такой ритм существования. Когда она отправлялась в Грецию, я оставалась с бабушкой. Мы и сегодня видимся три-четыре раза в год, когда они с моим отчимом прилетают в Америку.

Картер кивал, слушая рассказ об этой неизвестной ему стороне моей жизни.

– Ты получила тяжелую травму и справилась с ней. У тебя потрясающе сильный характер.

– Не преувеличивай. Я много лет боролась с разрушительными воспоминаниями, надеясь однажды все забыть, но прошлое вернулось, как бумеранг, как только я узнала о жалобе Джун Грант. Мне стало ясно: единственный способ отделаться от этого ужаса навсегда – заговорить. Хотя бы ради того, чтобы помочь актрисе в ее борьбе за справедливость, раз уж нельзя исправить причиненное зло.

Картер друг резко вздернул бровь.

– Подожди-ка, я, кажется, недопонимаю. С кем именно ты поговорила?

В нескольких словах я изложила свое заявление адвокату Штайнер, которая будет представлять Джун Грант на процессе против Яни осенью этого года.

– Я уехала на Санта-Каталину, чтобы выдохнуть, побыть в одиночестве несколько дней до того, как пресса обо всем пронюхает.

– Газеты действительно это сделают?

– Да, я дала согласие на обнародование моего имени. Я не хотела уезжать, мне ненавистна сама мысль о публичном доносе, как и роль воинствующей активистки, но адвокат убедила меня, что благодаря этому другие потенциальные жертвы могут решиться заговорить… Теперь это не имеет значения – Яни выбил почву у нас из-под ног: завтра он все выложит журналистам.

Картер замер, как закостенел.

– Будь я проклят… Писаки и любопытствующие насядут на нас, как гиены.

– Может, и так. Придется всех отфутболивать. Ничего, я не суперзвезда, и люди быстро забудут.

– Не факт… Ты – известный человек в профессии. Если Боцарис твердо вознамерился обелить себя, я готов поспорить, что он не остановится на заявлении для СМИ. Его фильм имеет кассовый успех, у него связи, и он точно знает, чего хочет.

Слова Картера выводят меня из себя. Действия Яни позорны! Он агрессор. Как Джун Грант справиться с душевной болью? Кого волнует, что она может поставить крест на карьере, потому что нельзя разоблачать насильника, если эта мразь – знаменитость? К несчастью, я вынуждена признать, что в словах компаньона есть доля истины: люди обожают «жареные» факты. Они будут смотреть фильмы Яни и комментировать сцены с обнаженной Джун Грант. Подвергнут сомнению ее моральный облик. Скажут себе: «По большому счету, она сама нарывалась…» А Яни как по нотам разыгрывает жертву, то и дело появляясь на телевидении, и не откажет себе в удовольствии назвать мое имя в ряду своих врагов. И тогда…

– Ладно, без паники! – призываю я, сама себе не веря. – Ничего не случится. А если все-таки случится, мы предупреждены и справимся, так?

Картер косится на меня и отвечает с нулевой уверенностью:

– Конечно, Флора. Все, мне пора в Бель-Эйр, если ты не боишься остаться одна в галерее.

Я в ответ только рукой махнула. Если начну жаловаться и изображать хрупкое существо, плохо мое дело. В художественной среде все конкурируют со всеми, как в любом другом секторе крупных финансовых ставок. Желающих выкупить мою долю в галерее (или убедить Картера инвестировать в них) будет становиться все больше, если у меня, не приведи господь, сдадут нервы. Достаточно вспомнить, что один из наших главных конкурентов, Боб Кэделл, все чаще предлагает моему компаньону обсудить дела за стаканчиком.

– Обо мне не тревожься, Яни здесь не появится, если только не захочет нарваться.

– Вот только этого нам еще и не хватало, – бурчит в ответ Картер, встает и уходит в кабинет за вещами.

Через несколько минут они с Эми покидают галерею. Лица у обоих озабоченные. Я все-таки нагнала страха на компаньона: моя история его раздражила и встревожила, а в нашем «плане развития» такой поворот не предусматривался.

Меня пугает неизвестность: что, если клиенты дезертируют не сегодня завтра?

* * *

Добравшись вечером до дома, я чувствовала себя как прокрученная в барабане сушилки простыня. Всю вторую половину дня в галерее я была на вздрючке, что не помешало мне осуществить две крупные продажи, в том числе знаменитому стилисту, возжелавшему полностью сменить декор творческой мастерской. Картер вернулся из Бель-Эйр донельзя взбодренный подлинником Джорджии О’Кифф[2] и закрылся в кабинете, чтобы связаться с потенциальными покупателями. К обсуждению моей проблемы мы не возвращались. Я не была уверена, что это хороший знак, но устала терзаться черными мыслями и мечтала об одном – залечь в пенную ванну с книжкой.

Но сначала следовало позвонить матери. Я разулась в спальне, нашла ее номер в телефоне и нажала на кнопку быстрого набора, чтобы отрезать себе пути к отступлению. Боже, кажется, я уже слышу ее вопли… Гудки раздались и звучали вечно, потом включилась голосовая почта, положив конец моим мучениям. Проклятье, день в Греции только начался, я опять забыла о разнице во времени! Пришлось составить короткое сообщение с просьбой позвонить как можно скорее.

– Так, а теперь найди, чем занять мозги, – приказала я себе, – и не смей думать о Джее Уилере.

Ужасно хотелось извиниться за свое поведение, но я сумела удержаться. Не полезла и на его страницу в соцсети, чтобы не расстроиться еще сильнее.

Я вздохнула. Можно было согласиться на предложение Карен, моей бывшей коллеги, выпить по коктейлю на заполненной народом плоской крыше «Мамы Шелтер», но настроения развлекаться не было. Я слонялась по гостиной с банкой оливок в одной руке и бокалом красного вина в другой, слушала альбом «Металлики», потом улеглась на диванчик, уставилась на висевшее на противоположной стене полотно кубического «настроения» и вдруг осознала, что мое жилище напоминает скорее выставочную квартиру, чем гнездышко молодой женщины. Да, оно производило впечатление – благодаря большим панорамным окнам, из которых открывался потрясающий вид на горизонт, – но ему не хватало души и цвета. Это был не мой выбор: мама заявила, что мне необходимо статусное жилье, раз уж я теперь галерист, и лучше всего в Даунтауне, ведь обновленный квартал находится недалеко от места работы. Для Лос-Анджелеса – настоящая роскошь! Мама не учла одного: я хорошо зарабатывала, но мне было бы трудно платить за трехкомнатные апартаменты в элитном доме, поэтому она дала мне большой аванс. Отказ стал бы личным оскорблением, и я приняла деньги, хотя мне гораздо больше нравились прелестные дома в Хантингтон-Бич, в тридцати минутах езды от Лос-Анджелеса, – там, где жила бабуля… Бабуля… Как же она любила, когда я ее так называла! Моя родившаяся во Франции бабушка.

Франция… Нотариус!

Я вскочила и забрала конверт со столика у входной двери. Самое время внимательно прочесть, что завещала мне бабушкина сестра Жюльет! По телефону нотариус объяснил, что речь идет о трети дома, «Агапантов», но в тот момент я была слишком потрясена новостью и не запомнила деталей. Жюльет присылала открытку на каждый мой день рождения, звонила 31 декабря, и мы обменивались банальными поздравлениями, но никогда не были по-настоящему близки. В последний раз мы виделись на похоронах бабули. В детстве я часто ездила к Жюльет летом, когда бабушка навещала сестер в Нормандии. Там я познакомилась с кузинами, Стеллой и Морганой, каждой из которых тоже досталось по трети виллы. Стелла была внучкой Ортанс, младшей бабушкиной сестры, Моргана – внучкой Жюльет. Завещание показалось мне абсолютной бессмыслицей. Заканчивалось послание приглашением посетить «Агапанты» и провести там кое-какое время, чтобы принять окончательное решение. Вообще-то, я уже решила, что продажа доли будет простой формальностью, отложила бумаги и подумала о кузинах: что, если они хотят сохранить этот дом? Я плохо знала обеих и не могла даже предположить, что думают та и другая. Стелла жила в Лондоне с мужем и детьми, занималась менеджментом или чем-то подобным. Моргана вроде бы осталась с Жюльет, но в этом я уверена не была. Она не распростронялась о своей жизни в соцсетях, только высказывала мнение о прочитанных книгах. Почему бы не связаться с ними, чтобы прощупать почву, ведь о наследстве стало известно еще месяц назад?

Я открыла стоявший на низком столике ноутбук, чтобы написать сообщение, но тут зазвонил мой сотовый. Мама… Ну конечно, кто же еще! Я сделала глубокий вдох и ответила…

– Привет, мама.

– Здравствуй, Флора, – ответила она тоном «на взводе». – Я только что прослушала твое сообщение.

– Надеюсь, я тебя не разбудила?

– Нет, я бегала, как всегда по утрам, и спрашивала себя, когда удостоюсь твоего звонка.

– Да, мы давно не говорили, прости. Работа, разница во времени, но разговор у меня срочный…

И потом ты наверняка захочешь меня придушить, мама!

Она издала раздраженный возглас, застав меня врасплох.

– Прекрати ходить вокруг да около, ради всего святого! В прошлый уикенд Яни приезжал повидаться со Ставросом и все нам объяснил.

От неожиданности я пискнула в ответ что-то нечленораздельное. Неожиданный поворот дела! Что он им наговорил? Яни не из тех, кто откровенничает, он бы не признался отцу в своих мерзких делишках, а в Афионас приехал, чтобы повернуть ситуацию в свою пользу. Сволочь проклятая! Мерзавец наверняка ликовал, поняв, что я не успела рассказать матери о свидетельских показаниях!

– Понятно… И убедил вас, что я его оболгала?

– Как до такого дошло, Флора? – с трудом сдерживая глухую ярость, произнесла мама. – Ты хоть на минуту задумалась о последствиях для семьи, о той грязи, в которой всех нас вываляла? Наверняка нет! Как обычно, думаешь только о себе.

К глазам подступили слезы. Моя мать умела виртуозно напомнить, что ей не повезло с дочерью, судьба сдала не те карты, но на этот раз я ни за что не прогнусь и упреки терпеть не стану.

– Я думала о Джун Грант! И других потенциальных жертвах. Люди не дураки, они сумеют отделить Ставроса от его сына! Очень легко свалить всю вину на меня, я, кстати, не сомневалась в твоем враждебном настрое.

– Нет никакой враждебности, я всего лишь поражена тем, что ты вдруг разоткровенничалась. Почему теперь? Могла бы поговорить с нами раньше, попросить совета.

– Нет, мама, не могла! – раздраженно возразила я. – Ты ни разу не дала мне шанса довериться тебе. Заботилась о внешних приличиях. Не представляешь, как мне было больно.

– Жаль, что ты так это воспринимаешь… – выдержав паузу, ответила она. – Уверяю, мы бы сумели все решить… Между собой. Ставрос ужасно удручен этой историей. Мало нам было ареста твоего дяди!

– Да как ты смеешь сравнивать меня с дядей Гэри?! Я не занималась вымогательством и не тратила чужие деньги!

Гэри был старшим братом моей матери. В 1970-х, после того как прервалась его финансовая карьера, он решил удариться в спекуляцию недвижимостью, вкладываясь в проекты, которые потом перепродавал, завышая стоимость. Так продолжалось около сорока лет, пока не обанкротилась перекупленная им сеть гостиниц. Гэри обвинили в сокрытии крупных денежных средств, полиция устроила обыск в доме на Палм-Спрингс, после чего задержала его и была готова выдвинуть обвинение. Освобождением Гэри был обязан Ставросу, имевшему крутые связи: он сделал все, чтобы похоронить это дело. Моя мать моложе брата на девять лет и никогда тесно с ним не общалась, а после случившегося разорвала все связи. Я понимала ее мотивы: она слишком много работала, чтобы добиться успеха, и не собиралась жертвовать положением ради мошенника, пусть и близкого родственника.