Командир бомбардировщика - 12

И он ставит на лист карандашом маленький прямоугольник с двумя стенками — почти как ворота в плане.

— Дата? — спрашивает Литвинов.

— Февраль, — говорит Никольский. — Двадцать восьмое.

— А сейчас?

— А сейчас не знаю.

*

К вечеру у нас получается то, чего не было утром, и оно некрасивое.

На листе теперь три цвета: то, что наблюдалось за последнюю неделю; то, что за месяц; и то, что старше. Старше — половина.

Но зато теперь никто не спорит.

Это, если честно, главное приобретение суток. Утром люди спорили о разных портах, не понимая этого: подводник имел в виду один порт, интендант — другой, дешифровщик — третий. К вечеру они смотрят в один и тот же лист, и на нём написано, чего мы не знаем.

— Итог, — говорю я. — Товарищи, я скажу, и вы поправьте.

Я подхожу к листу.

— Снабжение сейчас реально идёт через третий и четвёртый причалы северной части, — говорю я. — Это подтверждено: погрузка наблюдалась воздушной разведкой девятого, четырнадцатого и семнадцатого, железнодорожные подходы туда работают.

— Подтверждаю, — говорит Кулешов.

— Второй причал — под вопросом. Возможен ремонт.

— Под вопросом, — говорит Кулешов.

— Судоремонт есть, в третьем бассейне, — говорю я. — И он сильнее, чем я думал, потому что у них там плавучий док, и через этот док зимой прошли четыре единицы.

— По февралю, — говорит Никольский.

— По февралю, — соглашаюсь я. — Дальше. Выход из порта один. Вот. Ворота между молами, и дальше канал.

— Один, — говорит Ивашов. — Прибрежный проход — не выход. Там глубина не для них.

— И вот здесь, товарищи, — говорю я, — у меня к вам вопрос, на который у нас сегодня нет ответа и на который я хочу получить ответ послезавтра.

— Какой?

— Что для них сейчас узкое место, — говорю я. — Не что мы можем разрушить. А без чего у них остановится перевозка.

Черемис медленно опускает веки и поднимает их.

— Хороший вопрос, — говорит он. — И я вам на него не отвечу.

— Почему?

— Потому что сейчас я знаю о них по морским и разведывательным донесениям, — говорит он. — До своих позиций в открытой Балтике мы ещё не добрались. Что у них внутри порта — не моё.

— А по морю что скажете?

— По морю скажу, — говорит Черемис. — За февраль и март у них выросло число выходов с ремонта. Я свёл три донесения разведки: снова отмечены единицы, которые в январе числились повреждёнными. Из этого ещё нельзя вывести полный срок ремонта, но молча оставлять их мёртвыми на карте нельзя.

Он произносит это и сам, кажется, впервые слышит, что сказал.

Литвинов поднимает карандаш.

— Товарищ капитан третьего ранга, — говорит он. — Повторите, пожалуйста.

— Повреждённые суда возвращаются в перевозки быстрее, чем должны, — говорит Черемис.

— Спасибо, — говорит Литвинов и пишет это на листе, прямо рядом с прямоугольником дока, и обводит рамкой.

*

В час ночи я звоню в Черницы, потому что там в это время мой полк работает без меня.

Это, если честно, худшая часть всей затеи, и Гордеев это знал, когда ставил условие. Он не сказал: думай двое суток. Он сказал: думай двое суток и не снимай людей с работы. То есть пока я тут раскладываю карточки с датами, шесть моих машин уходят на Псков, и ведёт их Зорин, и всё, что я могу, — это стоять в коридоре у телефонного аппарата и ждать соединения.

Телефон дают в штабной комнате дежурного, аппарат старый, с трубкой на шнуре, и слышно так, будто говорят из бочки.

— Зорин.

— Это я. Как?

— Ушли все шесть в двадцать два десять, — говорит Зорин. — Погода по маршруту как давали. Вернулись пять.

У меня внутри что-то делает короткий оборот.

— Шестая?

— Шестая села на запасном. Экипаж живой. Мальцев.

— Что у него?

— Зенитка на отходе, — говорит Зорин. — Пробило масляный на правом. Он его выключил, дотянул на левом до запасного и сел. Радист ранен в бедро, перевязан, его увезли в госпиталь. Остальные целы.

— Машина?

— Машина стоит. Плешаков утром поедет с двумя людьми.

Я стою с трубкой у уха и смотрю на выщербленную стену.

Час ноль пять. Если бы я был там, я бы сейчас стоял на полосе и слушал воздух. Толку от этого не было бы никакого — Мальцев всё равно сел бы там, где сел, а радисту всё равно понадобился бы госпиталь, — но я бы стоял.

— Зорин.

— Слушаю.

— Ты в докладе про шестую как пишешь?

— Так и пишу, — говорит он. — «Повреждение зенитным огнём на отходе, посадка на запасном, экипаж жив, машина требует замены мотора».

— Хорошо.

— И ещё одно, — говорит Зорин, и по паузе я слышу, что это он оставил на конец нарочно. — У меня Кривцов вернулся с бомбами.

— Почему?

— Потому что не опознал.

Я сажусь на подоконник.

— Подробно.

— Он шёл третьим, — говорит Зорин. — К его времени над узлом стояла дымка и наши же пожары, и створ он потерял. Свои признаки не нашёл — ни выемку, ни изгиб. Покрутился, ещё раз зашёл, не нашёл и повёз обратно.

— Сел с бомбами?

— Сел с бомбами. Аккуратно, я сам его встречал.

— Что ты ему сказал?

— Сказал: правильно, — говорит Зорин. — А потом отвёл в сторону и спросил, почему он мне про это не доложил в воздухе, а доложил на земле.

— И что он?

— А он сказал, что боялся, что я ему прикажу бросать.

Мы оба молчим секунды три, и в этой пустой телефонной тишине что-то щёлкает, шипит, и далеко кто-то чужой говорит: «алло, алло».

— Зорин, — говорю я. — Запиши это и принеси мне послезавтра. Своими словами, как он сказал.

— Зачем?

— Затем, что я послезавтра буду договариваться с моряками о том, при каких условиях мы не сбрасываем, — говорю я. — И мне будет нужно, чтобы это было не моё красивое обещание, а то, что у нас только что случилось этой ночью.

— Понял, — говорит Зорин. — Товарищ подполковник.

— Что.

— Вы там долго ещё?

— Сутки.

— Тогда я вторую ночь тоже поведу.

— Веди, — говорю я. — И, Зорин. У тебя утром люди будут спрашивать, где командир полка.

— Уже спрашивали, — говорит он.

— И что ты сказал?

— Что командир полка выпрашивает нам работу, за которую не придётся отчитываться участками, — говорит он. — Вы уж, пожалуйста, выпросите.

*

Утром третьего дня Кулешов приезжает без предупреждения, и по его лицу видно, что он не спал.

— Товарищ подполковник, — говорит он с порога. — Транспорт ушёл.

— Какой?

— Второго причала. Ночной проход был вчера, я всю ночь проявлял. Его нет. Причал пустой.

Он раскладывает снимок.

Причал действительно пустой. Там, где на снимках от девятого и четырнадцатого стояла та самая крупная, стоящая цель, на которую так хорошо было бы положить серию, — вода и швартовные тумбы.

— Ну вот и всё, — говорит Мещеряков, вошедший следом. Он, кажется, обрадовался. — Товарищ подполковник, вы вчера сами сказали, что это, возможно, ремонт. Он отремонтировался и ушёл. Значит, участок номер три работает, и я вас в него включаю.

— Подождите, — говорит Кулешов.

— Что?

— Там другое, — говорит он. — Там, в третьем бассейне.

Он выкладывает второй снимок.

И я смотрю на него и первые секунды не понимаю, что вижу, потому что вижу слишком много железа в одном месте.

— Вот док, — говорит Кулешов и показывает. — Вот его стенки. А вот это что?

— Это буксиры, — говорит Литвинов.

— Сколько?

— Три, — говорит Литвинов и наклоняется ниже. — Нет. Четыре. Один мелкий у дальней стенки.

Четыре буксира у плавучего дока в шесть утра.

— И он поднят, — говорит Кулешов. — Смотрите, у него борта выше, чем на февральском. Он откачан.

— Что это значит? — спрашивает Мещеряков.

Отвечает Литвинов, и отвечает он не Мещерякову, а мне:

— Это значит, что его собираются тащить.

*

Мы сидим над этим два часа, и за эти два часа задача у меня меняется полностью.

— Давайте по порядку, — говорю я. — Литвинов, вслух.

— Вслух так, — говорит он. — У нас было три функции, и мы их толком не связали. Теперь я их связываю.

Он берёт карандаш.

— Первое. Железнодорожный выход. Вот. Груз приходит по железной дороге, перегружается на суда у третьего и четвёртого причалов. Это подвоз, и это самое очевидное.

— Дальше.

— Второе. Ремонт. — Он стучит карандашом по прямоугольнику дока. — Повреждённые суда возвращаются в перевозки быстрее, чем должны. Это Черемис, это его люди в море видели. Значит, док работает, и работает хорошо.

— И третье?

— А третье — вот, — говорит Литвинов и ведёт карандашом по узкой полосе между молами. — Ворота. Один выход. Всё, что входит и выходит, идёт через них.

Он выпрямляется.

— И вот теперь, товарищ подполковник, у нас две новости.

— Давай плохую.

— Плохая та, что док уходит, — говорит Литвинов. — Если они его вытащат и уведут, ремонт из Либавы уедет вместе с ним. И мы ничего не сделаем, потому что мы его уже не найдём.

— А хорошая?

— А хорошая та, что для того, чтобы его увести, — говорит Литвинов, — им надо протащить его через ворота.

Я смотрю на этот узкий проход между двумя молами, на который я вчера смотрел как на выход из порта, а сегодня смотрю как на горло.

— Мещеряков, — говорю я. — Дайте мне ваш прямоугольник.

Он подаёт схему.

— Смотрите, — говорю я. — Вот участок номер три. Вот что в нём. Склады, мастерские, часть причалов. Если мы за три ночи положим туда всё, что можем, мы сожжём склады и снесём крыши мастерских. Это ущерб.

— Это ущерб, — соглашается Мещеряков.

— А теперь скажите мне, — говорю я. — Что из этого помешает им протащить док через ворота?

Пауза.

— Ничего, — говорит Мещеряков.

— И что из этого не даст повреждённому судну вернуться в перевозки?

— Тоже ничего, — говорит он. — Док не в участке.

— Он вообще-то на границе, — говорит Кулешов.

— На границе — значит, не в участке, — говорит Мещеряков, и я вижу, что он это говорит уже не как планировщик, а как человек, которому стало интересно.

*

Инженера приводят после обеда, и приводит его сам Гордеев.

— Иванов, — говорит он с порога, — я слышал, ты хочешь топить док.

— Я хочу его остановить.

— Это ты сейчас так говоришь, — говорит Гордеев. — А в донесении напишешь «потоплен». Вот, знакомься: инженер-капитан второго ранга Гурьев. Он двадцать лет доки строит и чинит. Гурьев, скажи ему.

Гурьев — пожилой, с портфелем и с той неторопливой основательностью, которая бывает у людей, работавших с очень большими вещами.

Он подходит к листу, смотрит на прямоугольник дока, потом на меня.

— Какая у вас бомба? — спрашивает он.

— В основном сотки и двести пятидесятки. По дальности — сокращённая загрузка.

— Так, — говорит Гурьев. — Тогда слушайте.

Он ставит портфель.

— Плавучий док — это железный ящик, — говорит он. — Понтон, на нём две башни-стенки. Внутри он разделён на отсеки. У среднего дока таких отсеков может быть двадцать, тридцать, сорок. Каждый — отдельный.

— То есть?

— То есть потопления вы себе не гарантируете, — говорит Гурьев. — Вы можете пробить ему три отсека, пять, восемь. Он сядет глубже, накренится, у него начнутся неприятности с прочностью. Но он не утонет, потому что тонуть ему нечем: в нём воздух в тридцати коробках, и половина из них останется целой.

— А если попасть в стенку?

— В башню? — Гурьев чуть улыбается. — Пробьёте башню — испортите ему кран, лебёдки, помещения. Он может сохранить плавучесть.

— Хорошо, — говорю я. — Значит, в донесении не будет слова «потоплен».

— И слова «уничтожен» тоже не будет, — говорит Гурьев.

— Согласен.

— И бессрочного «выведен из строя», — говорит Гурьев, — потому что док, простоявший год у стенки с пробитыми отсеками, — это док, который через год откачают и он будет работать.

Гордеев у края стола негромко говорит:

— Гурьев, ты у него сейчас всю задачу отнимешь.

— Не отниму, — говорит Гурьев. — Я ему отнимаю слова. Задача у него как раз останется, если он её правильно назовёт.

Он поворачивается ко мне.

— Скажите, вам что нужно: чтобы док перестал существовать или чтобы он не уехал?

И вот это тот самый вопрос, ради которого стоило три дня сидеть в чужом штабе.

Глава 5

— Чтобы он не уехал, — говорю я. — И, если повезёт, чтобы он застрял в воротах.

Гурьев кивает так, будто я сдал экзамен.

— Тогда вам нужны не его отсеки, — говорит он. — Вам нужно его обслуживание и его положение.

— Разъясните.

— Док не имеет хода, — говорит Гурьев. — Совсем. Это кусок железа с огромной парусностью: две высокие стенки, ветер в них берёт, как в парус. Его тащат буксирами: один ведущий на длинном тросе впереди, остальные по бортам и с кормы, и они не тянут, они держат. Понимаете?

— Держат от разворота.

— Держат от разворота, — говорит Гурьев. — В открытом море это ещё терпимо. А в канале между молами у вас габарит. Там от стенки дока до кромки мола — считанные метры. И если у вас пропадает буксир, который держит корму, док начинает разворачиваться. Он не останавливается: он идёт по инерции и одновременно разворачивается.

— И?

— И садится в проход поперёк, — говорит Гурьев. — И вот это, товарищ подполковник, будет очень надолго. Потому что снять его оттуда — это работа не на неделю. Тут вам нужны будут и буксиры, и водолазы, и хорошая погода, и, главное, надо будет чем-то отжимать его с мели, а он тяжёлый и сидит.

В комнате несколько секунд никто ничего не говорит.

— Значит, буксиры, — говорю я.

— Буксиры и время, — говорит Гурьев. — А ещё три вещи, которых у вас на листе нет и без которых вы точного плана не построите.

— Называйте.

— Глубина в проходе и его фактическая осадка, — говорит Гурьев. — Откачанный док сидит меньше, но он всё равно не щепка. Второе: сколько у них буксиров и какие. Четыре по снимку — это четыре в кадре. Может быть шестой, который стоял за сараем.

— Третье?

— Третье — уровень, — говорит Гурьев. — У нас тут не океан, прилива нет. Но в Балтике ветер гоняет воду. При устойчивом западном её нагоняет, при восточном сгоняет, и разница бывает до полуметра и больше. Полметра для дока в канале — это очень много.

— То есть погоду они будут выбирать.

— Они её уже выбирают, — говорит Гурьев. — Они не пойдут при свежем ветре: у них парусность. Они пойдут при тихой погоде и при подходящем уровне. И, если начальник порта не дурак, пойдут в темноте.

— Он не дурак, — говорю я.

— Тогда у вас, — говорит Гурьев, — очень узкая работа. Вам надо оказаться над воротами в тот час, который выберут они.

*

А вечером на меня наваливается интендант, и это оказывается самый трудный спор недели, потому что он единственный, в котором я не уверен до конца.

Подполковник Шубин сидит в штабе тыла, и он приходит сам, с папкой, в которой лежат ведомости.

— Товарищ подполковник, — говорит он, — я вас послушал на совещании и всё понял. Только вы мне объясните одну вещь.

— Слушаю.

— Вот вы сейчас будете ловить железный ящик. Хорошо. А я вам покажу цифры.

Он раскладывает ведомости, и цифры у него настоящие: столько-то тонн боеприпасов, столько-то горючего, столько-то по неделям, с оценками.

— Вот это идёт через Либаву, — говорит Шубин. — И приходит это туда не морем, а по железной дороге. Вот сюда, в порт, на третий и четвёртый причалы. Через железнодорожный выход. Вы сами мне два дня назад это доказывали.

— Доказывал.

— Тогда почему выход из порта — ворота, а не рельсы? — говорит Шубин. — Разбейте им горловину железнодорожного подхода к порту, и у них на причалах будет пусто. Это ваша же логика, товарищ подполковник. Я её от вас и взял.

И вот тут я на минуту становлюсь абсолютно честно неправ.

Потому что он прав в логике. Он взял мой же способ думать и применил его правильно, и если бы у меня было двадцать ночей и триста километров дальности, я бы сейчас с ним согласился и занялся рельсами.

— Литвинов, — говорю я. — Иди сюда.

Литвинов приходит с листом.

— Товарищ подполковник Шубин предлагает железнодорожный выход, — говорю я. — Посчитай вслух, и считай не в мою пользу.

Литвинов садится.

— Считаю не в вашу пользу, — говорит он. — Железнодорожный выход портового узла — это хорошая функциональная цель. Мы такие уже делали, и мы знаем, как это работает: горловина, водоснабжение, подвод материала. Тут то же самое.

— И?

— И у этой цели есть свойство, которое нам сегодня не подходит, — говорит Литвинов. — Её восстанавливают. Быстро. Не потому, что мы плохо работаем, а потому что это рельсы.

— Значит, ходить чаще, — говорит Шубин.

— Значит, ходить чаще, — соглашается Литвинов. — И вот тут считаем. Дальность до Либавы от Черниц такая, что мы идём с сокращённой загрузкой. Это раз. Ночь у нас укорачивается, и к концу мая работать там будем уже в сумерках или не будем совсем. Это два. Наряд у нас не двадцать машин в ночь, а шесть-восемь, потому что остальные в этот момент или в ремонте, или на другой задаче. Это три.

Он поднимает голову.

— Товарищ подполковник, чтобы держать железнодорожный выход закрытым, нам надо ходить туда через ночь весь май. У нас на это нет ни ночей, ни машин, ни горючего. Мы сможем закрыть его на сутки, потом ещё раз на сутки, и на этом кончимся.

— А ворота?

— А ворота — это один раз, — говорит Литвинов. — Один раз, в один час, и после этого порт не работает не сутки.

Шубин смотрит на свои ведомости.

— То есть вы выбираете ворота не потому, что они важнее, — говорит он медленно, — а потому, что вы их можете.

— Именно, — говорю я.

Он поднимает глаза.

— Это честно, — говорит он.

— Товарищ подполковник, — говорю я. — Но у меня к вам предложение, и оно вам, может быть, понравится больше моего отказа.

— Ну?

— Железнодорожный выход надо бить, — говорю я. — Вы правы. Только не мной.

Мещеряков, который весь этот разговор просидел в углу молча, вдруг поднимает голову.

— Поясните, — говорит он.

— У вас в расписании, — говорю я, — есть части, которым до Либавы гораздо дальше, чем мне, и есть те, кому ближе. У меня дальность большая и загрузка маленькая. У фронтовой авиации наоборот: им не дотянуть до порта ночью и сидеть там час, зато у них есть машины, которым до железнодорожного узла в глубине — обычная работа, и они могут ходить туда через сутки и возить нормальный вес.

— То есть вы предлагаете отдать цель.

— Я предлагаю отдать цель тому, у кого она получится, — говорю я. — И это, между нами, освободит вам мою строчку в расписании.

Мещеряков берёт карандаш.

Вот это тот момент, которого я ждал третий день, и он наступил не из-за моего красноречия. Он наступил потому, что человеку с расписанием впервые предложили не спор, а заполненную клетку.

— Вы понимаете, что если я так сделаю, — говорит он, — то за железнодорожный выход мне будут докладывать другие, а за ворота — вы один?

— Понимаю.

— И что если у вас не выйдет, вы останетесь с пустой строкой за май?

— Понимаю.

— Хорошо, — говорит Мещеряков и пишет. — Тогда я вас из участка номер три вынимаю и ставлю на отдельную задачу. И вот теперь, товарищ подполковник, я вам не завидую.

— Почему?

— Потому что вы у меня теперь единственный, — говорит он, — кто отчитывается не количеством вылетов.

Шубин собирает свои ведомости и уже у дверей говорит:

— А если у них док уйдёт до вас?

— Тогда я приду к вам и попрошу железнодорожный выход, — говорю я. — И вы мне его не дадите, потому что уже отдадите другим.

— Дам, — говорит Шубин. — Вторую очередь дам.

*

Моряки собираются на следующий день, и это уже не разговор специалистов. Это торг.

Их четверо. Капитан первого ранга Вьюгин из оперативного отдела — сухой, вежливый, с тем видом, который у старших моряков означает, что он всё уже решил, но послушает. Черемис. Ивашов. И капитан-лейтенант Дробыш, командир дивизиона торпедных катеров, — молодой, коротко стриженый, с обветренным до кирпичного цвета лицом и с манерой сидеть так, будто его сейчас позовут бежать.

Дробыш начинает первым и начинает грубо.

— Товарищ подполковник, — говорит он. — Я вас послушал и хочу сказать прямо: мне ваш док не нужен.

— Слушаю.

— У меня катера. — Он кладёт на стол кулак. — В доступной мне части Финского залива идут их конвои, и у меня есть точки, где я их могу взять. А вы пока рисуете Либаву, до которой моим катерам ещё надо получить путь и базу. Мне нужно, чтобы ваши бомбардировщики шли по конвоям, которые уже вышли. По транспортам в море. Вот это — перевозки. А железный ящик в бассейне — это ваша фантазия.

— Дробыш, — говорит Вьюгин негромко.

— Товарищ капитан первого ранга, я по существу, — говорит Дробыш. — Я не про фантазию, я про то, что нас просят ждать. Меня просят держать дивизион в готовности неизвестно сколько, потому что, может быть, когда-нибудь они потащат док, и тогда, может быть, авиация сорвёт буксировку, и тогда, может быть, кто-то выйдет, и я его, может быть, встречу.

Он поднимает глаза.

— Это четыре «может быть», — говорит он. — А у меня люди и моторесурс.

Он прав.

Это надо сказать себе честно и сразу: он абсолютно прав, и если я сейчас начну ему объяснять про функции и узкие места, я его потеряю.

— Согласен, — говорю я.

Дробыш замолкает.

— Четыре «может быть» — это много, — говорю я. — Давайте я уберу два.

— Убирайте.

— Первое, — говорю я. — Я не прошу вас ждать неизвестно сколько. Мне самому нельзя ждать неизвестно сколько, и вот почему.

Я показываю на календарь на стене клуба, — обычный, отрывной.

— У меня кончается ночь, — говорю я.

Вьюгин чуть поднимает брови.

— Поясните.

— Мы летаем в темноте, — говорю я. — Дальность до Либавы такая, что нам нужна темнота на весь путь: подход, работа, отход. Сейчас апрель, у меня темноты хватает. В мае её станет меньше. К середине июня у меня над целью будут сумерки, а над морем на обратном пути — почти день.

— И что тогда?

— А тогда я пойду туда всё равно, если будет приказ, — говорю я. — И потеряю людей. Поэтому мне нужно, чтобы это случилось в мае. Мне нужно даже сильнее, чем вам.

Дробыш смотрит на меня уже иначе.

— Второе, — говорю я. — Я не прошу вас ждать вообще. Я предлагаю связку, и в этой связке у каждого своя работа, а не общая надежда.

Я подхожу к листу.

— Мы делаем одно: мы срываем буксировку в воротах и сообщаем положение.

— Сообщаете кому?

— Вам. Одной короткой передачей через береговой пост, с условным словом.

— А мы что делаем?

— А вы работаете по тому, что выйдет, — говорю я. — В своих секторах. И вот это главное: секторы разводим заранее, и я в них не лезу. Ни одна моя машина не пойдёт в тот квадрат, где будут ваши катера или лодки. Ни при каких обстоятельствах, ни за какой уходящей целью.

— Это вы обещаете, — говорит Дробыш.

— Это я записываю, — говорю я. — И это повторит при вас командир эскадрильи, который поведёт группу, потому что обещание командира полка ничего не стоит, если его группа в воздухе решит иначе.

— Хорошо, — говорит Вьюгин. — Теперь наши условия.

Он говорит «наши условия» так спокойно, что я сразу понимаю: они их обсудили заранее.

— Первое, — говорит Вьюгин. — Срок. Мы не будем держать силы в готовности всю ночь ради вашего часа. Вы даёте нам расчётное время, и мы держим готовность от него минус тридцать и плюс сорок. После этого мы свободны и уходим на свои задачи.