Командир бомбардировщика - 11

Механик правит скобу, ставит на место, пробует.

Замок закрывается от лёгкого нажатия.

— Вот, — говорит Федя. — А теперь подумай, Малько, что будет, если после аварийной посадки тебе понадобится открыть его одним движением, а перекошенная защёлка не поддастся. Сейчас она плохо закрывается — в другой нагрузке может плохо открыться.

— Да я привык.

— Ты привык, — говорит Федя. — А сменщик твой не привык. Он бы полез, стукнул раз, не закрылось, и он бы решил, что заклинило.

Я слушаю это, стоя в дверях, и думаю, что у нас в полку теперь есть человек, который делает то, чего я сам не умею: разговаривает со стрелками на их языке и про их мелочи.

К вечеру под навесом у мастерской натянуты верёвки, и на них сохнет бельё.

Это, если разобраться, самое мирное зрелище на всём аэродроме: тридцать пар подштанников и рубах, парящих на осеннем ветру, и рядом — Ил-4 под маскировочной сетью.

— Товарищ майор, — говорит мне Зорин, подойдя. — Вы понимаете, что мы сейчас делаем?

— Что?

— Мы сутки перед вылетом потратили на стирку и на замок.

— И что?

— Да ничего, — говорит он. — Я просто помню, как в сорок первом мы перед вылетом двое суток бегали и орали.

— Помнишь?

— Я тогда считал, что так и надо, — говорит Зорин. — Что если не бегаешь, значит, не готовишься.

Занятие по отказу от сброса Литвинов ставит на следующее утро, и ставит его так, что я сначала не понимаю замысла.

Он раздаёт экипажам карточки.

На каждой карточке — не задача, а набор признаков. Неполный. У кого-то там дорога и конструкция; у кого-то — только тень; у кого-то — река, дорога и время суток; у кого-то — вообще ничего, кроме поперечной полосы.

— Читайте, — говорит Литвинов. — И решайте: цель или не цель.

Экипажи читают.

Дальше по очереди.

Первый: «дорога с разъездами, ровная линия понтонов». — Цель.

— Почему? — спрашивает Литвинов.

— Два независимых признака.

— Верно. Следующий.

Второй: «ровная линия поперёк реки, тени нет, луны нет, дорога не просматривается».

— Не цель, — говорит командир экипажа.

— Почему не цель? — спрашивает Литвинов. — Ровная линия ведь есть.

— Одна, — говорит тот. — Одна не считается.

— Верно.

И так они идут — пока очередь не доходит до Бабичева.

У Бабичева на карточке написано: «поперечная тёмная полоса, огни на берегу, движение не наблюдается, дорога слабо просматривается, ширина реки меньше, чем выше по течению».

Бабичев читает. Потом смотрит на Литвинова.

Смотрит долго.

И я вижу, что происходит: он не признаки разбирает. Он смотрит на лицо Литвинова и пытается угадать по выражению, какого ответа от него ждут.

— Цель? — говорит он с вопросительной интонацией.

Литвинов молчит.

— Не цель, — говорит Бабичев.

Литвинов продолжает молчать.

— Товарищ капитан, ну вы скажите, там же...

— Лейтенант Бабичев, — говорит Литвинов спокойно. — Посмотри на меня ещё раз.

Бабичев смотрит.

— Я не подсказываю, — говорит Литвинов. — И над целью я тебе тоже подсказывать не буду, потому что меня там не будет, а если и буду, то в другой машине и с другими заботами. Читай карточку и отвечай по ней.

Бабичев читает ещё раз. Лицо у него постепенно меняется — он перестаёт коситься на Литвинова и начинает шевелить губами.

— Тут нету признаков, — говорит он наконец.

— Каких?

— Никаких из наших. Дорога слабо, огни ничего не значат, ширина не признак, движения нет. Полоса одна.

— И?

— И я не знаю, что это.

— Вот, — говорит Литвинов. — Скажи это целиком.

— Не опознано, — говорит Бабичев.

— Правильно, — говорит Литвинов. — Садись.

Бабичев опускается на лавку и ещё раз читает карточку — теперь уже не ищет подсказки в лице штурмана.

Дальше начинается вторая часть занятия, и она мне нравится ещё больше.

— Хорошо, — говорит Литвинов. — Ты сказал «не опознано». Теперь: что ты делаешь дальше? У тебя под брюхом полторы тонны.

— Ухожу.

— Куда?

— Ну... домой.

— С бомбами?

Бабичев мнётся.

— Отвечайте все, — говорит Литвинов, обращаясь к залу. — Что делаем с нагрузкой при отказе от сброса.

Начинается разнобой.

Один говорит — везти домой. Другой — сбросить в реку. Третий — на запасную цель.

— Стоп, — говорит Литвинов. — По порядку. Запасная цель есть?

— Есть, — говорит Зорин. — Но она в приказе названа, и она не гражданская переправа. Гражданская переправа не является запасной целью ни при каких условиях. Это, кстати, товарищ майор велел записать отдельно.

— Велел, — подтверждаю я. — И повторяю при всех: если вы не опознали военную, вы не идёте на село. Никогда. Ни как на «хоть что-то».

— Второе, — продолжает Литвинов. — Если запасная недоступна — топливо, погода, повреждение. Тогда район аварийного сброса, он указан в листах: излучина в семи километрах северо-восточнее, там нет жилья, я лично проверял по двум картам и по снимку.

— А просто домой с бомбами? — спрашивает кто-то.

— Можно, — говорит Литвинов. — Но по условиям: если замки исправны и если командир доложил и получил разрешение на посадку с нагрузкой. Не самовольно.

— А если замки неисправны?

— При отказе рабочего сброса пробуешь предусмотренный аварийный в назначенном районе. Если нагрузка не уходит и им, сообщаешь земле, выполняешь особый порядок посадки; приказ не заставит неисправный замок открыться.

Глава 6

Всё это они записывают в свои листы, и я смотрю на эти пятнадцать склонённых голов и думаю, что два года назад такая процедура показалась бы всем нам, включая меня, вредной блажью.

Третья часть занятия — самая короткая и самая полезная.

— Теперь, — говорит Литвинов, — отрабатываем доклад.

— Какой доклад?

— Об отказе от сброса. — Он оглядывает зал. — Товарищи, я вас знаю. Вы сейчас над целью не сбросите, потому что правильно не опознаете. А потом полтора часа будете лететь домой и сочинять, как вы это объясните. И на земле начнёте с длинного рассказа, какие вы молодцы, что не сбросили.

По залу проходит смешок — узнают себя.

— Так вот, — говорит Литвинов. — Доклад звучит так: «Цель не опознана, сброс не производил, нагрузку — так-то». И всё. Оправдываться не надо. Кто хочет — потом на разборе объяснит подробно.

— А если спросят «почему»?

— Тогда ответишь: «Не было второго признака». Тоже всё.

— Повторим, — говорит Литвинов. — Зорин.

Зорин, командир эскадрильи, кавалер и вообще человек, у которого за спиной полторы сотни вылетов, послушно встаёт и говорит:

— Цель не опознана, сброс не производил, груз в районе сброса.

— Сивков.

Сивков повторяет.

Потом по очереди все.

— Товарищ майор, — говорит Литвинов последним. — Вы тоже.

В зале становится тихо.

Я встаю.

Я, вообще говоря, мог бы этого не делать. И все в зале это знают, и половина из них ожидает, что я сейчас как-нибудь вежливо отшучусь, потому что командир полка не должен отчитываться перед строем в учебной формуле.

— Цель не опознана, — говорю я. — Сброс не производил. Нагрузку вывез в район сброса.

Сажусь.

— Правило работает для всех, — говорит Литвинов в тишину. — Включая того, кто его придумал. Занятие окончено.

Мария приезжает в субботу.

Мы договорились об этом ещё две недели назад, письмами, и договорились по-взрослому: не «приезжай, если сможешь», а через её начальство и моё, с точным указанием часов.

Её санитарный поезд стоит на пересыльной станции с двенадцати до двадцати одного — плановая стоянка, разгрузка, пополнение. У неё свободны с четырнадцати до восемнадцати.

У меня свободно столько же: от нас до станции полтора часа на «виллисе», который мне дают ровно на этот день, и я, честно говоря, полдня перед этим боюсь, что придёт задача и всё сорвётся.

Задача не приходит.

Станция — это шум, гарь, лязг и толпа, и найти в ней конкретного человека можно только по договорённости.

Мы договорились: у водокачки, в два.

Она стоит там в пять минут третьего — в шинели, в сапогах, с сумкой через плечо, — и первое, что я вижу за двадцать шагов, это то, что она устала до такой степени, когда усталость уже не показывают, потому что нечем.

Потом она меня замечает.

И у неё меняется лицо — и вот из-за этого изменения, честно говоря, стоило ехать полтора часа.

— Здравствуй, — говорит она.

— Здравствуй.

Мы стоим секунду, потом я забираю у неё сумку, и мы идём.

Идти особо некуда. Вокзал разбит, пристанционный посёлок наполовину сгорел, и единственное, что тут есть, — это чайная в уцелевшем пакгаузе, где за деньги и по карточкам дают горячее.

Мы стоим в очереди двадцать минут.

За эти двадцать минут я узнаю больше, чем из последних четырёх писем, потому что она рассказывает не то, что пишут, а то, что говорят: как у них в вагоне четвёртый день течёт крыша над третьими полками, и как они её затыкали шинелью, и как потом шинель пришлось выбросить.

Берём мы две порции щей, хлеб и кипяток.

Садимся на скамью у стены — узкую, на которой двое помещаются только боком, — и ставим миски на колени, потому что столов нет.

— Ну вот, — говорит Мария. — А я тебе весной обещала, что мы когда-нибудь поедим вместе по-человечески.

— По-моему, это оно и есть.

— Это, Паша, называется «поели на коленях в пакгаузе».

— Мне нравится.

Щи горячие и неожиданно хорошие.

Мы едим и разговариваем, и первые полчаса — про её работу, потому что я спрашиваю, а она сначала отмахивается, а потом начинает рассказывать.