Тайна дома у озера

Салли вернулась быстро — вместе с шерифом и медиками. Весь вечер мы провели в участке, а затем возвратились в особняк. По дороге никто не произнёс ни слова, и тишина в машине была тяжелее любого разговора.

Глава 6

Несколько дней прошли как в тумане. Мы узнали у мистера Росса про записку. Её содержание напоминало бред сумасшедшего:

«Озеро, моё сердце — озеро, днём отражает свет, а в ночи — тьму. Как бы хотелось, чтобы озеро забрало меня… но, увы. Спасите меня… спасите меня… спасите меня…»

Она была написана на том же листе, что был найден около девушки. Записка больше напоминала игру, в которую мы с родителями играли в детстве: папа пишет слово, мама продолжает, затем я — и по новой. Каждое слово по написанию отличалось от предыдущего. Но если в детстве это было весело, то теперь — страшно. Кто-то писал эти слова разными руками, или в разное время, или разными людьми. Как послание, которое составляли по очереди, передавая лист по кругу.

Миссис Дорс была в ужасном состоянии. Амнезия осложняла следствие. Сломанные рёбра, раздробленные коленные чашечки, на груди вырезано слово «прощение», отсутствовал палец. Она, как старая кукла, была выброшена кем-то в отдалении — чтобы полностью познать боль, чтобы вымолить прощение. Шериф сказал, что она не помнит ничего — ни лица, ни голоса, ни места. Только темноту и боль. И ещё — запах. Что-то сладковатое, цветочное. Она не смогла объяснить, и шериф списал это на шок.

Я решила зайти в кабинет отца. Всё, каждая деталь, напоминала мне о нём. С момента моего отъезда мало что изменилось — только не хватало запаха сигар, музыки и его смеха, а всё вокруг было покрыто толстым слоем пыли. Давно сюда никто не заходил. Я провела пальцем по полке — пыль легла серой полосой на кожу пальцев, как тень, которая осела и осталась.

Подойдя к столу, я поняла, что ещё меня смутило: он был покрыт бумагами, разного рода заметками. Не просто лежал — был завален. Отец работал здесь до самого конца. Взяв в руки несколько первых попавшихся и прочтя, я поняла, чем занимался папа, пока меня не было:

«Все восемь жертв найдены у озера, раз в десять дней. Все — со стороны города. Всегда одна и та же поза: сидя, одна рука в воде, вторая на животе. На спине вырезано: "Sit aqua, purgare me, et dimitte me esse recompensed secundum iniquitates mea. Corpus meum est amplius in templo suo. Ego sum munda nunc" — что означает: "Да очистит меня вода, да воздастся мне по прегрешениям моим. Моё тело больше не его храм. Теперь я чиста". Десятая жертва всегда в центре озера, прибита к доске, глаза открыты, а рот зашит. На груди вырезан странный символ, такой раньше изображали на могилах у ведьм, чтобы они не воскресли, и надпись: "Non aperiam os meum, cor meum, purus sum ante vos, ego sum, ubi est lux". Это переводится как: "Рот не открою, сердце чисто, я пред тобою, я там, где светло"».

«Он не фанатик и не сумасшедший, как сам себя называет, и, к сожалению, он не один. Это какой-то культ, скорее всего наследственный. Он всегда ищет преемника, тогда и начинается кровавое "посвящение" в жнеца. Жнец — так я буду его называть — пытается спасти души десяти "грешниц". Он считает всех женщин грешными, низкими, и своими пытками "очищает" их и дарует прощение. А прощением считается смерть…»

Помимо этих записей была масса других, более конкретных. К примеру, я узнала, что маму нашли живой — с такими же травмами, как у Анны, практически в том же месте. Так же всегда были записки. Девятую жертву он оставлял живой, без пальца, но всегда с посланием…

Я перечитала этот абзац трижды. Мама. Девятая жертва. Без пальца, но живая. Она выжила — но не выжила. Три месяца в больнице, молча, с глазами, в которых не осталось ничего, и потом — умерла. Тело вернулось, но человек ушёл. Он убил её, просто сделал это медленно, растянул на три месяца, как человек, который вынимает занозу по миллиметру.

Я положила записи на стол и долго стояла, глядя в окно. Озеро блестело, как всегда — мирное, молчаливое, невозмутимое. Оно ничего не знало и ничего не помнило. Оно просто было — как было триста лет назад, как будет через триста. Люди приходили и уходили, резали и резались, молились и проклинали, а озеро — стояло.

— …я не хочу идти одна, он ведь ещё не пойман, — голос Салли звучал обречённо. — Саймон сегодня свободен, пусть он сходит.

— Я понимаю, но сама знаешь, что бывает, когда он ходит за продуктами — снова привезёт что-то не то, — Молли вздохнула.

— Доброе утро! — Они обернулись. — Салли, может, мы вместе сходим, возьмём Саймона? Мне всё равно нужно в город, Эйб просил зайти в участок.

Девушка удивлённо посмотрела на меня.

— Я думала, что допрос окончен. Зачем снова трепать тебе нервы? — Я улыбнулась как можно более весело и коснулась её плеча.

— Не переживай, это по другому вопросу.

Выйдя в сад, я направилась к домику садовника. Саймон что-то чинил и напевал милую мелодию — ту самую, знакомую, которую я слышала в детстве. Он всегда напевал, когда работал, и мелодия никогда не менялась — одна и та же, спокойная, чуть печальная, как колыбельная, которую поют ребёнку, уже уснувшему.

— Привет, — услышав это, он обернулся. — Как ты?

— Кэ-э-эти, привет! — расплываясь в улыбке, протянул он. — Да так себе, сломал корзину, так что приходится возиться.

— У меня к тебе предложение. Как насчёт того, чтобы сопроводить двух юных дев в город? — Я улыбнулась.

— Хм, я бы с удовольствием. Как раз нужно попасть в одно место. Когда отправка?

— Минут через двадцать, думаю. Не напрягу?

— Ты что, я рад, что ты позвала меня. Встречаемся у выхода из дома.

«В одно место», — подумала я. Какое место? Он не уточнил, и я не спросила. Тогда это показалось неважным. Теперь — теперь я думаю об этом часто.

Озеро. Оно всегда меня пугало и завораживало — не знаю, с чем связаны эти чувства. В городе ходят про него разные слухи. Оно считается проклятым. Десять жертв, каждые десять лет, все они связаны с ним, всегда, кроме девятой. Почему именно девятая? Почему маму оставили живой? Потому что она была «чиста»? Или потому что он хотел, чтобы она помнила? Чтобы она рассказала — не словами, нет, словами она больше не могла, а молчанием, взглядом, тем, как дёргалась во сне и кричала без звука?

Я стояла у воды и смотрела на отражение. Из озера на меня смотрела девушка, очень похожая на маму. То же лицо, те же волосы, та же линия челюсти. Только глаза — глаза были мои, и в них был вопрос, на который я пока не знала ответа.

Глава 7

Город встретил нас солнечными лучами. Забросив меня в участок, Салли и Саймон отправились выполнять поручения Молли. Саймон ушёл первым, сославшись на дела, и я проводила его взглядом — высокий, спокойный, с прямой спиной, он шёл по улице, как человек, который знает, куда идёт и зачем. Люди здоровались с ним — он кивал, улыбался, но не останавливался. «В одно место», — вспомнила я и снова отмахнулась.

— О, привет, красавица, как добралась? — Эйб был, на удивление, серьёзен. — Надеюсь, Саймон к тебе не приставал?

— Всё хорошо. Что-то случилось?

— Нет, просто думаю, что будет дальше. — Он тряхнул головой, будто пытаясь выкинуть из головы всё, что его тревожило. — Кофе? Чай? Мой поцелуй? — Он засмеялся, и его смех был тёплым, но с тёмной тенью под ним — как солнце, которое светит, но не греет.

— Кофе. И…

— Поцелуй?

— Нет уж, спасибо. Как продвигается расследование?

— Отпечатков нет, зацепок нет, свидетель в ауте, а так — шикарно. Тебя, кстати, искал один до ужаса неприятный тип.

— Снова Терри? Он меня убивает. Быть может, я встречусь с ним?

Лицо Эйба выражало одну эмоцию — отвращение. Каждый раз, когда разговор заходил о журналисте, эта гримаса всплывала мгновенно.

— Это очень плохая идея. Он же издатель желтухи, а ты — дочь самого Грина, великого детектива, его главная сенсация.

— Но он ведь так и будет доставать всех. Не хочу постоянно думать, что он появится на пороге моего дома.

— Хорошо. Но только если ты пойдёшь со мной. Я не оставлю такую вкуснятину полудохлому шакалу на съедение.

Он позвонил Терри, и, могу поклясться, я услышала, как тот взвизгнул от восторга, который сменился небольшим негодованием, когда он узнал, что Эйб будет рядом.

Я рассказала Эйбу о том, что нашла у отца. Мы решили, что, когда вернёмся, попробуем изучить всё, что накопал мой отец, более досконально.

Сидя в кафе, мы болтали о всякой всячине. Он рассказывал смешные истории из жизни, а я смеялась. Было так легко и спокойно. Казалось, что я знаю его уже очень давно.

Мистер Уильямс зашёл и, увидев нас, заулыбался во все тридцать два.

— Добрый день. Очень рад, что вы всё же согласились встретиться. — Он протянул руку Эйбу, но тот нарочито её проигнорировал.

— Привет. Давай без церемоний. Быстро, чётко и строго по делу. Понятно? — Лицо помощника шерифа было серьёзно.

— Да-да, спокойнее, Эйб, я же не съем её, — ухмыльнулся он и подмигнул мне. — Ну так что, начнём.

Включив диктофон, он начал словесную пытку. Его вопросы, боже, как я не хотела отвечать. Причины моего отъезда, отношения с семьёй и, конечно же, отец — в особенности его расследования. И, разумеется, дело об убийствах в нашем городке.

— Кэт, все знают, что твой отец потратил много лет, чтобы найти убийцу. Скажи, много ли ему удалось узнать, прежде чем случилось то, что случилось? — Его глаза — безликие, серые — никак не сочетались с улыбкой, которая сопровождала допрос.

— Я не интересовалась делами папы. Он никогда не рассказывал о своих расследованиях.

— Печально… Тогда, думаю, можно закончить. — Он встал. — Уже поздно, пойду я, тем более надо подготовить материал.

Когда он покинул кафе, я вздохнула с облегчением. После общения с ним оставалось чувство полной опустошённости — как будто меня вывернули наизнанку, вытряхнули и сложили обратно, но не все детали попали на место.

— Ты не заметила ничего странного в его вопросах? Он будто пытался узнать, знаем ли мы что-то важное… Может, я себя накручиваю, но… — Он был задумчив и серьёзен.

— Да нет. Он же журналист, ему нужна сенсация. А что может быть привлекательнее, чем информация по нашему делу? — Сказав это, я поняла, что дело уже действительно наше. Не отца, не шерифа — наше. Моё и Эйба. И отступать некуда.

Салли и Саймон ждали нас у участка. Встретившись с ними, мы отправились домой. Саймон молчал всю дорогу — что было на него не похоже. Обычно он шутил, рассказывал что-то о саде, о погоде, о каком-нибудь сорте роз, который нашёл в каталоге. Но сегодня он сидел за рулём молча, и его профиль — ровный, спокойный, с линией челюсти, которая казалась вырезанной из камня — не выражал ничего.

На следующий день весь город занимал себя чтением некролога о моём отце. А мы с Эйбом всё больше углублялись в мир «заметок мистера Грина».

Мы узнали, что убийства происходят уже триста лет. Сначала никто и не искал маньяка — всех женщин, что были убиты, считали ведьмами. Грязными существами, отдавшими дьяволу свою душу. Был некий «Cultus lacus innocentiae», культ очищения, судьи и палачи для девушек, обвинённых в ереси. Но его искоренили — всех, с семьями, линчевали на городской площади после сожжения дочери мельника, которой было четырнадцать лет и которая была прикована к постели.

Через двадцать лет после казни культа стали пропадать девушки. Каждые десять лет…

Больше никакой информации не было. Мы знали только, что скоро он снова сделает свой ход.

— Анну нашли в воскресенье, сегодня пятница. Похищений нет, значит, он отошёл от графика. Ему нужно десять дней, чтобы «очищать». Промежуток между найденной и похищенной жертвой тоже должен составлять десять дней. Не понимаю, почему десять… — Мои мысли вслух прервала Салли.

— Его поймают, я уверена, поймают, — Салли пыталась успокоить себя, или нас — было не совсем понятно.

— Конечно, поймают, конечно, — Саймон обнял её и погладил по плечу. Я поймала себя на мысли, что они были бы прекрасной парой. Его рука на её плече — большая, тёплая, уверенная. Она прижалась к нему, и я увидела, как закрыла глаза. Саймон смотрел поверх её головы, на озеро, и его лицо было спокойным — слишком спокойным для человека, в городе которого орудует маньяк.

— Отец делает всё, что в его силах, но… всё сложно. Даже анализ почерка не дал ровным счётом ничего… — Эйб посмотрел на меня. — Пройдёмся?

— Да, конечно. — Я улыбнулась. Мне хотелось оставить друзей наедине.

Мы шли молча. Дойдя до озера и присев, он заговорил.

— Десять… Иногда эта цифра означает завершение. Конечную точку, которая является одновременно и началом, точкой отправления. Цикл.

— Да, это логично. Каждые десять лет — начало, а последняя жертва — завершение. А что девятая? Он выбирает девятую… оставляя ей жизнь…

— Это число символизирует спасение. Он считает, что она чиста, значит, достойна жить. — Он откинулся на траву и прикрыл глаза. — Так устал от этого, полез в нумерологию, представляешь.

— Да уж. — Я упала рядом. — Но ты нашёл ответы на вопросы, которые не давали мне спать. Может, пропадут мешки под глазами, а то в них уже можно складывать печенье, чтобы есть бессонными ночами. — Я засмеялась, он тоже.

Пение птиц убаюкивало, а Эйб давал самое главное, что всем нам не хватало, — спокойствие. Придвинувшись ближе, я положила голову ему на грудь, он обнял меня и прислонился щекой к макушке. Я чувствовала его дыхание — ровное, размеренное. Приподнявшись на локте, я заглянула в его глаза. Мой взгляд упал на губы — как же хотелось ощутить их тепло на своих. Словно прочитав мои мысли, он обвил мою талию и поцеловал.

Эмоции захлестнули меня, я отдалась этому поцелую полностью, с каждой секундой всё больше желая большего. Его руки забрались под платье и блуждали по моему телу. Вдруг мы услышали голос Салли.

— Кэт, Эйб, Молли зовёт обедать! Да где вы!

Быстро встав и поправив одежду, мы пошли на голос. Салли посмотрела на нас и улыбнулась.

— Извините, ребят, но у Молли обед всегда по расписанию.

Вечером мне снова не спалось. Я думала об Эйбе и о том поцелуе. Воспоминания будоражили сознание. Душ не помог, и я попыталась отвлечься чтением.

Это тоже не помогло. В дверь постучали. Вдруг всё вокруг поплыло, и меня поглотила тьма…

Глава 8

…Озеро Вениам — милое место,

Ты будешь чиста, как бога невеста

.Никто не услышит и не поймает

Монстра, что смерти твоей ожидает…

Вокруг никого. Я иду, продираясь сквозь ветки, зная, что увижу. Я знаю, он следит. Как притаившийся зверь, он ожидает, чтобы напасть… но я не сдамся. Я больше не его жертва, я — охотник.

Ветви хлещут по лицу, под ногами — мокрая земля, чавкающая, живая, будто она тоже против меня. Но я иду. Мне нужно увидеть. Мне нужно знать. Сквозь деревья проступает свет — не лунный, не солнечный, а какой-то другой, водянистый, как будто само озеро светится изнутри. И в этом свете я вижу силуэт. Он стоит у воды, спиной ко мне. Высокий. Знакомый. Я хочу окликнуть, но голос не звучит — горло сжато, как в тиски. Он оборачивается, и я вижу его лицо — но нет, это не лицо. Это маска. Белая, восковая, с двумя провалами вместо глаз. И из этих провалов течёт вода — медленно, по капле, как слёзы, которые никогда не высохнут.

Очнувшись, я поняла, что лежу в постели. Солнечные лучи пробивались сквозь плотную ткань штор, падая на кровать.

— Наконец-то, Кэт. Ты почти сутки была в отключке, — Эйб сидел возле меня. — Нельзя же так пугать нас.

— Кажется, я переутомилась. Всё в порядке.

— Нет, милая, не в порядке, — Молли заботливо поправила одеяло. — Тебе нужно больше отдыхать.

Молли стояла у двери, и в руках у неё был поднос с завтраком — тосты, чай, что-то ещё. Она смотрела на меня, и в её глазах я видела то же, что видела в разговоре с Эйбом, который подслушала утром: страх. Не за себя — за меня. За девочку, которая вернулась в дом, из которого не вышло ничего хорошего в прошлый раз.

— Мне нужно в город, — коротко сказала я и посмотрела на Эйба.

— Уже вечер. Завтра поедем, а сегодня тебе лучше отлежаться. — Он нахмурился. — Прости, что грузил тебя.