Полная версия
Елена Трутаева
Тайна дома у озера
Возвращение к истокам.
Из-за стекла машины мелькали серые дороги. Ноябрь размыл мир до цвета старого свинца — поля, голые деревья, редкие дома с тёмными окнами. Я смотрела и не видела, потому что внутри меня шёл свой фильм, и он был страшнее любого ноябрьского пейзажа.
Мне было двадцать, и я возвращалась домой.
Дом — это слишком мягкое слово для того, что ждало меня на холме у озера. Особняк Гринов стоял над водой, как выброшенный на берег корабль: огромный, тёмный, с пустыми окнами, в которых отражалось низкое небо. Доски веранды потемнели от дождей, плющ разросся так, что почти скрыл фасад, а некогда белые ставни висели на одном гвозде. Но было в нём что-то, что не отпускало взгляд — какая-то тяжёлая, тягучая красота, от которой трудно отвести глаза. Красота зверя, притворившегося спящим.
Я заглушила двигатель и минуту просто сидела, положив руки на руль. Восемь лет. Восемь лет я не была здесь — с тех пор, как отец отправил меня в школу-интернат за триста миль. Я тогда решила, что он просто хочет избавиться от меня. Потом были редкие звонки, ещё более редкие письма, вечное «у меня всё хорошо, папа», которым заканчивался любой разговор. А теперь он умер — сердечный приступ, один, в этом самом доме, — и всё, что он оставил мне, было вот это здание, озеро и папка с документами, которую адвокат передал мне вместе с ключами.
Ещё он оставил вопрос. В записке, приложенной к завещанию, одной строкой, написанной дрожащей рукой: «Не возвращайся. Но если вернёшься — найди дневник в кабинете. Всё началось с мамы».
С мамы. Которая исчезла, когда мне было двенадцать. Которую нашли через два дня на берегу озера — живую, но не способную говорить, с глазами, в которых не осталось ничего, кроме ужаса. Которая умерла в больнице три месяца спустя, и отец даже не позволил мне приехать на похороны.
Я вышла из машины. Воздух пах озёрной водой и жжёными листьями — запах детства, который я узнавала и боялась одновременно. Дверь была не заперта.
Внутри меня ждал сюрприз. Снаружи дом выглядел заброшенным, но в прихожей горел свет, пол был вымыт, а со стороны кухни тянуло запахом чего-то мясного, тёплого, домашнего — настолько живого, что после мёртвого фасада это ударило под дых.
— Кэти, детка, неужели это ты! — голос раздался прежде, чем я успела опомниться.
Из кухни вылетела Молли. Она не изменилась — или почти не изменилась. Всё та же мягкая, тёплая полнота, те же круги под глазами от вечной готовки и уборки, тот же фартук, который она привычно одёргивала, прежде чем обнять меня так крепко, что я на секунду забыла, как дышать. Молли работала в доме Гринов с тех пор, как я себя помнила — служанкой, кухаркой, а потом, когда мама исчезла, кем-то средним между экономкой и тётей. Ей было лет пятьдесят, но двигалась она с такой суетливой энергией, будто время не имело над ней власти.
— Как ты выросла, как похорошела! — Она отстранилась, оглядела меня и тут же смахнула слезу тыльной стороной ладони. — Ой, старая дурёха, ты ведь, наверное, устала как собака. Дорога-то неблизкая. Я подготовила твою спальню, но сначала ты должна поесть. О, Кэти… как же я рада, что ты вернулась.
Она выпалила всё это на одном дыхании и обернулась к двери:
— Салли! Салли, иди сюда, помоги накрыть!
Салли появилась не сразу — видимо, ждала в коридоре. Молодая девушка, лет двадцати, не больше, с тёмными, почти чёрными волосами, собранными в тугой узел. Лицо тонкое, скуластое, с резкой линией челюсти — не то чтобы красивое, но запоминающееся: от такого лица не отмахнёшься. Она посмотрела на меня с любопытством, но без улыбки, и в глазах её мелькнуло что-то, что я не смогла определить — то ли настороженность, то ли сочувствие.
— Салли помогает мне по хозяйству последний год, — объяснила Молли, перехватив мой взгляд. — Девочка из городка, из семьи Гарольдов.
Я кивнула. Надо же мне с кем-то общаться здесь — если я задержусь, что, судя по записке отца, неизбежно.
Пока они накрывали на стол, я прошла в гостиную. В камине догорали поленья — кто-то разжёг огонь до моего приезда. Над камином висели семейные фотографии, и я не сразу решилась подойти. Вот мама — молодая, смеющаяся, с чёрным бантом в волосах. Вот я, лет шести, на отцовских плечах, на фоне озера. А вот последняя — мы втроём: папа, мама и я, и на лице у меня выражение, которое я теперь не могу разобрать: то ли счастье, то ли прощание.
Мне стало не по себе. Я вспомнила, как злилась на отца все эти годы. Как думала: он просто хочет сплавить меня подальше. Как не отвечала на его письма по неделе, а потом отвечала сухо, односложно. Как же я была глупа. Как же я была зла — на единственного человека, который, может быть, пытался меня спасти.
Размышления оборвал грохот входной двери.
В гостиную влетел мужчина — высокий, лет двадцати пяти, в расстёгнутой куртке, с лицом, на котором читалась плохо скрытая паника. Русые волосы, зелёные глаза, резкие скулы — красивое, слишком красивое, слишком уверенное даже на бегу лицо. Он не заметил меня — или не счёл нужным заметить.
— Молли, Салли, в городе опять беда! — Он ткнул в дверной проём. — Уже пятая, слышите, пятая смерть за полтора месяца! Люди в панике, никто нич…
Он замолчал, увидев меня. Взгляд скользнул по лицу — и в нём мелькнуло что-то странное: не просто удивление, а тень тревоги, будто он меня узнал.
— Молли, — он проигнорировал меня, будто я мебель, — тут призрак молодой и очень бледной девушки. Не знаешь, чей?
Призрак. Он сказал это легко, обыденно, как спросил бы дорогу. Будто призраки тут — дело привычное.
Молли вышла из кухни, вытирая руки. Подошла к нему вплотную и что-то зашептала на ухо — я уловила лишь «сегодня» и «Кэти». Он переменился в лице, как будто его окатили холодной водой.
— Простите, мисс, — он опустил взгляд, — я не знал, что вы приедете именно сегодня.
И направился к выходу.
— Постойте! — я шагнула следом. — Я хочу знать ваше имя.
Он остановился в дверях, обернулся. Уголок губ поднялся — не улыбка, скорее гримаса, за которой прячется что-то, чего я пока не вижу.
— Это вы ещё узнаете, — сказал он.
И ушёл.
Я стояла в пустой гостиной и слушала, как затихают его шаги по гравию. За окном темнело. Озеро внизу поблёскивало, как чёрное стекло. И где-то в глубине дома — может, в кабинете отца, может, в стенах, которые слышали больше, чем должны, — что-то ждало.
Я пришла сюда за ответами. Что ж, посмотрим, какие вопросы задаст мне дом.
Глава 2
После ужина я поднялась к себе и упала на кровать. Мысли не давали мне покоя. Моя фантазия рисовала жуткие картины смертей, о которых мне довелось услышать, и я решила, что во что бы то ни стало расспрошу незваного гостя о том, что же происходит в этом страшном месте. На этом всё оборвалось, и я заснула.
Не знаю, сколько спала, но когда проснулась, солнце уже вовсю светило в окно. Я спустилась вниз и сразу увидела его. Тот самый мужчина — он о чём-то нервно спорил с Молли. Я остановилась у лестницы, не входя в столовую, и прислушалась.
— Ты не должен был говорить об этом при ней! — Молли почти шипела. — Ей не стоит пытаться докопаться до сути, ты что, не помнишь, к чему это привело мистера и миссис Грин! Она ещё слишком юна, чтобы погибнуть из-за всех этих тайн!
Я замерла. Они говорили обо мне. О маме. Об отце. И о том, что меня может ждать та же судьба, если я начну задавать вопросы. Страх — холодный, тягучий — поднялся откуда-то из живота и растёкся по телу. Но вместе со страхом пришло другое: злость. Тупая, тяжёлая злость на то, что все вокруг что-то знают и молчат. Что отец знал и молчал. Что Молли знает и молчит. Что этот незнакомец с зелёными глазами знает — и тоже предпочитает держать рот на замке.
Я тихо вернулась в свою комнату. Постояла у окна, глядя на озеро — оно блестело под утренним светом, мирное, безмятежное, будто в нём не тонули женщины. Мне нужно поговорить с этим парнем. Но просто так спускаться было глупо, нужен был повод. Я переоделась, причесалась и спустилась снова, на этот раз нарочно громко шагая.
Молли тут же бросилась ко мне и предложила завтрак.
— Не хотели бы вы присоединиться к нам, сэр? — обратилась я к мужчине, появившемуся из-за двери столовой. Сначала он отнекивался, ссылаясь на занятость, но после сурового взгляда Молли всё же согласился.
За столом никто не решался разорвать гнетущее молчание. Я ждала. Салли, видимо, тоже — она сидела, уткнувшись взглядом в тарелку, и только барабанила пальцами по краю стола, нервно, едва заметно.
— Как обстоят дела в городе, Эйб? Как отец? — Салли попыталась улыбнуться, но Молли нахмурилась и легонько пнула её ногой под столом.
— О, всё хорошо, отец как и всегда занят работой, сейчас её навалом. — Он отхлебнул кофе. — Ещё он просил присмотреть за вами. — На этих словах он повернулся ко мне и подмигнул.
— Это отличная идея! — воскликнула Молли, будто только этого и ждала. — Думаю, ты мог бы занять гостевую. С вашего позволения, мисс? — Обращение было адресовано мне.
— Да-да, отлично, — кивнула я. — Только вот хотелось бы для начала узнать, кто вы, мистер…?
— Мистер Росс, — он чуть склонил голову, и в его голосе проскользнула та же самоуверенная нотка, что и вчера. — Абрахам Росс. Сын шерифа. Двадцать пять лет, скорпион.
Он ухмыльнулся, глядя мне в глаза, явно зная, что он хорош. А он был чертовски хорош — высокий, прекрасно сложенный, русые волосы, мягкие губы. Но больше всего мне понравились его глаза — зелёные, яркие, как два изумруда, и в них, под игривостью, пряталось что-то серьёзное, что он пока не показывал. Я видела это — тень, которая мелькала, когда он думал, что никто не смотрит. Усталость, которая бывает у людей, слишком долго носивших чужой страх.
Остаток завтрака мы провели за будничной беседой. Салли рассказывала о снах, которые её пугают, а Молли смеялась и называла это чушью. Было тепло, и, кажется, я начала вспоминать, как это — завтракать с семьёй. Пусть не своей, пусть чужой, но за этим столом звучали живые голоса, и кто-то подкладывал мне еду, и кто-то смеялся, и на секунду можно было забыть, что за окном — озеро, на дне которого лежат тайны.
Потом, уже после еды, когда Салли ушла на кухню, а Молли убирала посуду, я поймала себя на другом воспоминании. Шёл дождь, мама с папой были в отъезде по делам. Я бродила по библиотеке, ища какой-нибудь интересный рассказ. Мне было шесть…
Тогда библиотека казалась мне целым миром — тёплым, пахнущим кожей и типографской краской, с камином, в котором потрескивали поленья. Я забралась в кресло с ногами, достала книгу с полки — не помню какую — и читала, пока не стемнело. Когда вернулись родители, мама нашла меня спящей прямо в кресле, с книгой на груди. Она подняла меня на руки, и я помню — сквозь сон — запах её духов, лаванды и чего-то ещё, чего я не могу вспомнить, сколько ни стараюсь.
Я тряхнула головой. Не сейчас. Воспоминания — роскошь, которую я не могла себе позволить. Не здесь, не сейчас.
Глава 3
Сон прервал стук в дверь.
— Кэти? Мисс Кэт, можно? — Салли не решалась открыть.
— Да, конечно, — я встала, чуть поправив волосы.
— О, вы спали, извините, — она начала извиняться, будто сделала что-то запретное.
— Всё в порядке. И давай на «ты», просто Кэти или Кэт. — Я улыбнулась, и девушка последовала моему примеру.
— Хотела предложить тебе прогуляться по саду. — Она слегка опустила глаза. Ей было так же одиноко в этом доме, как и мне — без подруг, без общения. Молли — милая, но она из другого поколения, с ней не поговоришь о снах, которые пугают, о чувствах, которые не находят слов. А Эйб — Эйб мужчина, и к тому же сын шерифа, с ним разговоры быстро уходят в дела и факты. Салли была одинока, и я это узнавала — узнавала себя в ней, в её опущенных глазах, в том, как она теребила край рукава, когда не знала, куда деть руки.
— С удовольствием, только переоденусь. Как погода?
— Чудесная, достаточно тепло, лето ещё радует.
Выйдя из дома, мы пошли в сад. Хоть с виду дом был запущен, сад цвёл: розы, лилии, которые я так любила, хосты, зелёные ограды. Было видно, что кто-то занимается всем с особой любовью — каждый куст подстрижен, каждая дорожка расчищена, а лилии — белые, восковые, с тяжёлым сладким запахом — росли вдоль всей восточной стены, как будто кто-то специально посадил их там, где утреннее солнце греет сильнее всего.
— Как тут красиво! Кто занимается садом?
— Я, — из-за дерева показался мужчина. — Мисс Кэт, рад видеть вас. А вы подросли. — Он отвесил шуточный поклон, размахивая кепкой. Видя это, нельзя было сдержать улыбки.
— Просто Кэт, а вы?..
— Саймон. Садовник. Вы можете помнить меня — когда вас отправили, мне было четырнадцать. — Снова улыбнулся.
Саймон. Я смутно помнила мальчика, который каждое утро приносил мне ягоды и белые лилии. Маленький, тощий, с вихром на макушке и вечной улыбкой, от которой щёки ямочились. Тот мальчишка никак не вязался с мужчиной, которого я увидела. Высокий, голубоглазый брюнет, крепкий, с правильными чертами лица и спокойной, уверенной манерой, которая не совсем подходила садовнику. Он двигался неторопливо, экономно, как человек, привыкший к одиночеству и к тишине. Руки — большие, загрубелые, но ухоженные, без единой царапины, что странно для садовника. Я поймала себя на этой мысли и тут же отбросила — у каждого свои привычки.
— Ты ведь помнишь лилии? — спросил он, и в голосе прозвучала нотка, которую я не смогла определить — то ли ностальгия, то ли что-то ещё. — Я каждый год сажал их. Знал, что ты вернёшься.
Это прозвучало просто, буднично, но что-то в этих словах заставило меня замереть. «Знал, что вернёшься». Не «надеялся» — «знал». Как будто это было решено давным-давно, без моего участия.
Мы дошли до озера. Берег, на котором располагался особняк, был пологим, заросшим камышом. Вода — тёмная, почти чёрная у берега, светлела к центру, и в ней отражалось небо, чистое, высокое, летнее. Красиво. Но красота была неправильной — слишком тихой, слишком застывшей, как у человека, который улыбается, чтобы скрыть, что ему больно.
Мы присели у воды, и я решила спросить о том, что тревожило меня с самого приезда.
Салли закусила губу. Было видно, что она не хочет говорить об этом. Она подобрала камешек и бросила его в воду — круги пошли, расходясь всё шире, и я смотрела, как они исчезают, будто их и не было.
— Если я скажу тебе, Молли убьёт меня, — она чуть помолчала. — К чёрту, всё равно узнаешь. В городе снова появился маньяк. Он похищает и «избавляет» женщин от их «жалкого существования» — так он называет свои убийства. — Она замолчала, посмотрела на озеро, потом добавила тише: — По словам шерифа, каждые десять лет он убивает десять женщин, которые, по его мнению, не хотят жить. Девятую оставляет живой — без пальца, но с посланием. А десятую…
Она не договорила. Не нужно было. Я вспомнила записи отца, которые ещё не видела, но уже чувствовала — они ждали меня в кабинете, в пыли, в тишине, как письмо, которое никто не открыл.
Мы услышали шорох листвы, и к нам вышел Эйб.
— Дамы, что вы тут делаете совсем одни? — Он улыбнулся, но улыбка была натянутой, и глаза — те самые зелёные глаза — скользнули по озеру с выражением, которое я уже начинала узнавать: тревога, спрятанная за беспечностью.
— Наслаждаемся погодой, — ответила Салли.
— Молли рвёт и мечет, время обеда. Пойдёмте скорее. — Мы встали и поспешили вернуться в дом. По дороге болтая о том, чтобы съездить в город и прикупить вещей.
Пока Салли помогала Молли на кухне, мы с Эйбом обсуждали мою поездку в город. Он воспринял её в штыки и настаивал на своём присутствии.
— Кэт, послушай меня, это не совсем безопасно, особенно сейчас. Ты же не хочешь заставлять Молли волноваться за тебя. Тем более, я отлично знаю город и люблю ходить по магазинам с прелестными девушками. — Он хитро прищурился, а я закатила глаза.
— Я всё понимаю, но хотелось бы побыть в менее контролируемой обстановке. — Он не ответил, и я поняла, что спорить с ним не имеет ни малейшего смысла. — Хо-ро-шо, — протянула я. — Только никаких пошлых намёков и предложений.
Он шутливо отдал честь и, наконец, выдохнул.
Закончив обед, я решила пойти в библиотеку и немного почитать. Библиотека — моя обитель. В детстве отец часто читал мне там, около камина. Ох, как давно это было. Войдя в комнату, я сразу ощутила запах книг — мне этого так не хватало. Подойдя к полкам, пробежалась пальцами по корешкам и достала один из романов, разожгла камин, села в любимое кресло и погрузилась в чтение.
Но чтение не шло. Слова скользили мимо, не задерживаясь. Я думала о том, как отец сидел в этом же кресле, в этой же комнате, и вёл свои записи. О чём он думал, когда писал про жнеца? Боялся ли он? Или уже давно перешагнул через страх и двигался вперёд по инерции, как человек, который слишком глубоко вошёл в туннель, чтобы повернуть назад?
Не знаю, сколько времени прошло, но когда я очнулась, за окном уже было темно. Спустившись вниз и услышав, что Молли накрывает на стол, я поняла, что пришла вовремя.
Остаток вечера прошёл спокойно. Эйб шутил, Молли и Салли одёргивали его, мы поужинали и разошлись. Было почти нормально — почти как в семье, в которой никто не умер и никто не вернулся в дом, который лучше было бы сжечь. Приняв душ и подготовив одежду, я легла в кровать и только собралась выключить ночник, как в дверь постучали.
Глава 4
— Войдите.
Дверь открылась. На пороге стоял Эйб, и было заметно, что его что-то тревожит. Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, и смотрел не на меня, а куда-то в сторону — на оконную раму, на занавеску, на что угодно, только не мне в глаза.
— Не спишь? — Он слегка улыбнулся, но улыбка вышла натянутой. — Я присяду?
— Конечно. Что-то случилось?
— Да нет, просто переживаю. Салли же тебе всё рассказала, так что, думаю, нет смысла скрывать, что меня волнует. — Да, я понимала его. Меня тоже волновало происходящее в городе. Но я чувствовала, что за этим «просто переживаю» стоит что-то большее — что-то, что он не мог или не хотел формулировать.
— Я понимаю. Не переживай, твой отец найдёт убийцу, — попыталась его подбодрить, но у меня это всегда выходило отвратительно. Слова прозвучали пусто — как монета, брошенная в колодец: упала, и ничего не отозвалось.
— Не думаю. Ведь это происходит всегда, всё повторяется. — Он опустил голову, и я увидела, как мышцы на его челюсти дрогнули — он сжимал зубы. — Моя одноклассница. Она пропала сегодня. Весь город на ушах, её мать вне себя от горя. Отец делает всё, и даже больше, но ничего. Никаких зацепок.
Он помолчал. Потом заговорил тише, будто признаваясь в чём-то:
— Знаешь, что самое страшное? Я видел её вчера. Она стояла на углу, у почты, и смеялась. Живая, обычная. А сегодня — пропала. Как будто кто-то нажал кнопку и стёр.
Я подошла к нему и погладила по плечу. Его рука скользнула по моей, глаза встретились с моими. Лицо покраснело от его взгляда — он словно изучал меня, и в этом взгляде было что-то отчаянное, будто он искал подтверждение, что я — настоящая, что я никуда не исчезну.
— Эйб, тебе, кажется, пора. Нам завтра рано вставать.
— Да, извини. Ворвался посреди ночи. Прости. — Он улыбнулся, и это была другая улыбка, не та, что обычно — она меня чем-то притягивала. В ней не было ни самоуверенности, ни игры. Только тепло и что-то похожее на просьбу: не исчезай.
— Спокойной ночи. И закрой окно.
— Спасибо. Спокойной ночи.
Когда он ушёл, я рухнула на кровать. За окном тихо плескалась вода — озеро дышало, ровно и мерно, как спящее существо. Я закрыла глаза и провалилась в темноту, но перед самым сном успела подумать: он сказал «закрой окно». Не «спокойной ночи» — сначала «закрой окно». Как будто за окном кто-то мог войти.
Снова странные сны… мама… где ты… мама……
Глава 5
Утро. Как сложно вставать — сейчас бы просто лечь и ни о чём не думать. Улыбнувшись своим мыслям, я быстро встала и побежала в душ. Подготовка к поездке заняла меньше времени, чем казалось, и в девять тридцать мы выехали из поместья.
Салли всю дорогу молчала, а Эйб, напротив, пытался шутить и развлекал нас как мог.
— Ну вот представьте, как хорошо, что мы едем вместе. Вам сразу и носильщик, и мужской взгляд. — Его улыбка, его взгляд — он снова смотрел на меня.
— Думаю, что ты прав. Кроме мужского взгляда. — Я показала ему язык и отвернулась к окну. Дорога убаюкивала и успокаивала. За окном мелькали поля, фермы, редкие дома с вывесками, которые я не помнила или не знала. Места, где я выросла и которые перестала узнавать. Городок изменился за восемь лет — новые витрины, новое кафе на углу, новый полицейский участок, больше и солиднее старого. Но запах остался прежним — хлеб, река, нагретая солнцем пыль.
Приехав в город и обойдя несколько магазинов, мы решили перекусить и зашли в кафе. «У Бэтти» было шумно — до нашего появления. К Эйбу сразу подбежало несколько человек, и я увидела, как изменилось его лицо: улыбка исчезла, плечи выпрямились, и весь он как будто собрался, перешёл в какой-то другой режим — не парень на прогулке, а помощник шерифа.
— Парнишка, ты в курсе? Твой отец тебе сказал?
— В курсе чего, Бэн? Только не говори…
— Да в том-то и дело, что нет. Её не нашли. Только палец. Палец и записка. Разве он тебе не говорил?
Я увидела, как Эйб побледнел. Он стоял, и его руки — руки, которые минуту назад шутливо помогали мне нести пакет — сжались в кулаки. Палец. Он отрезал ей палец. И прислал с запиской.
— Нет, но…
— Вот так… Теперь он ещё и послания любовные шерифу оставляет. — Хмыкнул молодой парень, сидящий за стойкой. — Вот тебе и заголовок на первую полосу. — Он повернулся.
— Привет, Терри, — бросил Эйб через плечо. — Не особо рад тебя видеть.
— Привет, Эйб, Салли. Прекрасная незнакомка. — Он спрыгнул, схватил мою руку и поднёс к губам. — Я Терри Уильямс, издатель местной газеты. А вы?..
— Кэт Грин.
— О, та самая Кэт, дочь Кристофера Грина? — Он расплылся в улыбке, и я заметила, как его глаза — серые, водянистые, с выражением человека, который вычисляет ценность всего, на что смотрит — скользнули по мне оценивающе. Он уже прикидывал, какой заголовок выйдет из моего имени. — Могу я угостить вас кофе?
— Не думаю, что это хорошая идея, — Эйб притянул меня к себе. — Мы спешим.
— Как жаль. Нет, правда, очень жаль. Мне бы хотелось пообщаться с вами, но, видимо, в другой раз. — На выходе он бросил: — Эйб, спроси у отца про содержание записки. Думаю, вам всем покажется это занятным.
Он ушёл, и от него остался запах дешёвого одеколона и ощущение, что он выкачал из комнаты воздух. Странная мысль — но после разговора с Терри у меня всегда было чувство, будто меня ощупали через стекло.
Пока мы находились в кафе, пошёл дождь. Выйдя, мы решили, что пойдём к отцу Эйба через парк — так будет быстрее.
Все молчали, и только дождь пел свою песню. Капли били по листьям, по асфальту, по нашим головам, и в этом стуке было что-то монотонное, гипнотическое, как метроном. Салли шла между нами, прижимая к груди сумку, и я видела, как её губы шевелятся — она считала шаги. Или молилась. Одно из двух.
Вдруг Эйб остановился и прислушался.
— Вы слышите это?
— Что-то, кроме дождя? — спросила Салли, тщетно пытаясь прикрыть голову сумочкой.
— Нет, я о другом. Кто-то скулит. Быстрее. — Сказав это, он бросился в самые заросли — тёмные, извилистые, какие бывают в тех уголках парка, куда меньше всего суются.
Догнав его, Салли вскрикнула, а я остолбенела. Бледное тело, изувеченное, всё в крови и ссадинах, лежало около ствола огромного дуба. Девушка — молодая, лет двадцати пяти — лежала на боку, свернувшись, как эмбрион. Одежда разорвана, волосы слиплись от крови и грязи. Руки — синие, с чёрными кровоподтёками — обхватывали колени, и я увидела, что на правой руке не хватало пальца. Срез был чистый, ровный — не оторван, а отрезан.
— Она, это она! — прокричал Бэн. — Живая! Салли, Кэт, позовите кого-нибудь на помощь, она дышит! — Он накрыл её своей курткой, не решаясь трогать, чтобы не навредить. — Анна… она жива. Миссис Дорс будет вне себя от счастья…
Анна Дорс. Девятая жертва. Та, которой он оставил жизнь.
Неподалёку от девушки валялся небрежно оторванный кусок бумаги. Я подошла, чтобы разглядеть его. Там была надпись: «С моей болезнью можно бороться, но нужно ли?» Дальше шли какие-то завитки и рисунки, похожие на символы. Рука, которая писала это, была спокойной — буквы ровные, уверенные, без дрожи. Человек, который резал живых женщин, писал записки аккуратно, как школьник, выполняющий чистописание.