Утром встанет солнце

Полторы тонны несущегося на полной скорости железа встретились с пятьюдесятью двумя килограммами человеческой плоти, надежд, мыслей и нежности.

Звук удара был коротким, плотным и глухим.

Хрупкое тело в светлом льняном платье подбросило высоко в воздух, словно сухой березовый лист, подхваченный ураганом.

Время растянулось в бесконечную резиновую ленту.

Крафтовый бумажный пакет в руках разорвался.

Сотни зерен темно-коричневой, маслянистой колумбийской «Гейши» брызнули веером во все стороны.

Они барабанной дробью застучали по капоту автомобиля, по лобовому стеклу, покрывшемуся паутиной трещин, по серому асфальту, запрыгали в сухой придорожной пыли и закатились под колеса замерших машин.

А затем наступила тишина.

Оглушительная.

Абсолютная.

Стерильная.

Первое лицо закончилось.

Голос, который вел читателя через страницы этой книги — голос, пахнущий мятным кофе и туманным рассветом, — замолчал навсегда.

Больше не будет утренних медитаций на широком подоконнике на седьмом этаже старого кирпичного дома. Не будет неспешного хруста чугунных жерновов ручной мельницы. Не будет фарфоровой кружки цвета жженой глины и пара, поднимающегося к потолку.

Не будет поездки в Карелию. Не будет бревенчатого домика у Ладожского озера, треска сухих сосновых поленьев в печи, глинтвейна в эмалированных кружках и ночного шепота под шум вековых сосен.

Не будет белого подвенечного платья, которое Катя тайком уже присматривала в каталогах. Не будет Дашиных экспрессивных тостов и гобеленов, вытканных в подарок на новоселье. Не будет построенного детского развивающего центра с зелеными садами на плоской крыше, где могли бы смеяться сотни чужих детей. Не будет собственных детей с глазами цвета охры и ямочкой на левой щеке.

Двадцать четыре года чистой, незамутненной жизни, сотканной из книг, чертежей, преданной девичьей дружбы, наивной веры в людей и абсолютной, всепрощающей любви к мужчине — превратились в неподвижное тело на теплом майском асфальте.

Кровь медленно растекалась по белой полосе пешеходной зебры, навсегда смешиваясь с рассыпанными кофейными зернами.

А вокруг стоял огромный, равнодушный мегаполис. Водители сигналили в образовавшейся пробке, прохожие доставали телефоны, из открытых окон пекарни все так же сладко пахло корицей. И солнце, вопреки всем законам человеческой трагедии, не погасло.

Оно продолжало светить с бездушной, слепящей, издевательской весенней яркостью на город, в котором только что погас чей-то свет.