Хищник #Одержимость

Щеколда за спиной сухо щёлкает.

В зеркале над моим плечом вырастает Демид. Ладонь ещё лежит на задвижке, и в тесной комнатке становится вдвое меньше воздуха.

— Ты рехнулся? — разворачиваюсь, мокрые руки роняют капли на мрамор. — Там мой отец.

— За стеной. Как вчера, — подходит неторопливо, и поясница упирается в раковину. — Тебе вчера понравилось.

— Чего ты хочешь?

— Неправильный вопрос. Ты хотела спросить, сколько стоит моё молчание.

Пряжка его ремня касается моего живота. От него тянет хвоей, дымом и холодом, как из форточки в январе.

— Сколько?

— Немного, — костяшка его пальца ползёт по моей шее снизу вверх, до пуговицы. — Ты делаешь то, что я скажу и когда скажу.

— А если нет?

Разворачивает ко мне экран телефона. «Теплов П. Г.», большой палец висит над зелёной трубкой.

— Он поднимает на втором гудке. Когда звоню я, всегда на втором.

— Шантажируешь?

— Предлагаю сделку. Ты же их так любишь, — уголок его рта ползёт вверх. — Тёплая.

Вздрагиваю, будто хлестнули по лицу. Рука взлетает сама, но он перехватывает запястье в сантиметре от своей щеки, даже не моргнув. Под моими пальцами бьётся его ровный, издевательски спокойный пульс.

— Первое условие. Поцелуй меня.

— Пошёл ты.

— Сама, Арина.

Палец опускается на миллиметр. Почти касается кнопки на экране.

Хватаю его за ворот и дёргаю на себя.

Целую его так, как бьют в драке, зубами и с размаху, с единственным желанием причинить боль, и прокусываю ему нижнюю губу до солёной меди во рту. Он смеётся прямо мне в губы низким утробным гулом, который отзывается дрожью в моей грудине, пока телефон глухо стукает о мрамор и весь мир переворачивается.

Демид впивается в тугой узел на затылке, выдёргивает шпильку, вторую, третью, они звякают о кафель, и волосы обрушиваются на плечи. Наматывает их на кулак, запрокидывает мне голову и берёт рот глубоко, медленно, раздвигая губы языком. Табак, его кровь и моя слюна смешиваются в одно, и я глотаю, глотаю, ненавидя собственное горло. Оттолкни. Упираюсь ладонями ему в грудь, а пальцы сгребают рубашку в кулаки и тянут ближе. Сама себя не узнаю.

Он подхватывает меня под бёдра и сажает на край столешницы. Юбка задирается, мрамор обжигает голую кожу под коленями, колени разъезжаются, и его бедро вклинивается между ними. Через ткань брюк в меня упирается тяжёлый горячий член, и низ живота стягивает долгим спазмом. Трусики промокли насквозь, кружево липнет к коже, и он знает, он трётся о мокрую ткань медленно, раз, другой. Меня мутит от себя. Бёдра всё равно подаются навстречу, пальцы ног поджимаются в туфлях, и из горла вырывается стон.

— Тише, — ладонь накрывает мой рот. — Там твой отец.

Слова из сна, слово в слово. Меня прошивает от макушки до пяток, и я кусаю его ладонь. Он не убирает её. Только прижимается лбом к моему виску и дышит тяжело, рвано, и жилка на его шее колотится мне в скулу.

Свободная рука накрывает грудь через хлопок, большой палец обводит сосок с нажимом, и тот твердеет, отзываясь тягучей болью до самого живота. Он берётся за пуговицу у горла и вынимает её из петли. Вторую. На третьей, над цепочкой, замирает. Убирает ладонь с моего рта и вместо пуговицы снова впивается в губы, теперь лениво, почти нежно. Я отвечаю. Сама. Тянусь навстречу и цепляюсь за его затылок, чтобы не отпустил.

Стужев отрывается первым.

Хватаю ртом воздух, а лёгкие свело, ни один вдох не проходит глубже ключиц. Его лоб касается моего, и он тоже ловит воздух. Единственное, что меня утешает.

— Дыши, Арина. Я же обещал, что забудешь как.

— Ненавижу тебя.

— Ненавидь. Только бёдра разожми.

Колени до сих пор стискивают его ногу. Разжимаю, и скулы обдаёт жаром.

Он поднимает телефон, смахивает с экрана каплю.

— Второе. Руку Глеба ты больше не берёшь. Ни при мне, ни без меня.

— Он мой жених.

— Пока что, — подбирает с кафеля одну шпильку и опускает в нагрудный карман, как трофей. Проводит языком по прокушенной губе. — Третье. Завтра эту пуговицу ты не застёгиваешь.

Щеколда щёлкает.

— Через три минуты возвращайся. И причешись, — оглядывается через плечо. — Выглядишь так, будто тебя целовали.

Дверь закрывается.

Из зеркала глядит незнакомка: губы распухли и потемнели, в уголке рта его кровь, волосы по плечам, блузка распахнута до кружева. Собираю кровь с уголка рта. Палец сам тянется ко рту, и я с размаху сую его под кран. Двумя шпильками узел не собрать. Застёгиваю пуговицы все до единой, пальцы промахиваются мимо петель, и с каждой петлёй внутри поднимается злой упрямый смешок.

В столовую возвращаюсь с распущенными волосами.

— Ариша, ты причёску сменила?

— Шпилька выпала.

— А тебе идёт, — Ника смотрит на мои губы и с хрустом откусывает яблоко. — Освежилась так освежилась.

Глеб улыбается мне рассеянно и тянется к моей руке на скатерти. Убираю её на колени, не успев подумать.

Демид поднимает бокал. На его нижней губе темнеет крошечная ранка.

— За невесту, Павел Григорьевич. Хорошая у вас дочь. Послушная.

— За невесту, — откликается отец, и его взгляд переползает с губы Демида на мои распущенные волосы. И обратно.

Хрусталь звенит над пионами. Под столом его нога ложится на мою щиколотку и медленно ползёт вверх.

Рука сама тянется к верхней пуговице и застывает на полпути.