Хищник #Одержимость

— Живой?

— Нет. Говорю с того света. Виды на ад открываются душевные, закуски дрянь.

— Судя по тому, что ты завёл свой винил, ты либо кого-то убил, либо кого-то трахнул.

— Ни то, ни другое.

— Значит, всё-таки собираешься. Демид, мне звонил Павел с новостью о том, что свадьбу окончательно назначили через месяц, и Глеб приедет к ним завтра. Она. Невеста брата. Не забыл?

Молчу. Откручиваю бутылку воды, пью через горлышко. Романс переползает в припев.

— Ты сам согласовал этот союз.

— Согласовал.

— Тогда какого хера ты завис у Тепловых весь вечер вместо Глеба?

— По-родственному. Проверил невесту.

— Демид.

— Лёва.

На том конце чиркает зажигалка, затяжка, выдох.

— У Глеба есть девчонка, простая и тихая, работает в кофейне у метро, и он сходит по ней с ума уже полгода, только тебе сказать боится.

— Найди её, вытяни смены, маршрут и адрес, а после устрой им плотную встречу, такую, после которой Глеб сам, без моего пинка, придёт ко мне и Павлу и скажет, что на Тепловой не женится.

Лёва молчит.

— Ты рехнулся, — констатирует наконец.

— Возможно.

— Ты рушишь помолвку, которую сам склеил. Павел тебя закопает.

— Не закопает. Ему мой канал и мои порты нужны. А с Глебу я даже преподнесу подарок, дам парню повод соскочить.

— Ты прям Мать Тереза, Демид, с волчьей наколкой. А настоящая причина?

Молчу. Лёва знает меня двадцать пять лет. Ему ответ не нужен: он читает его в моей паузе.

— Блядь, — выдыхает наконец. — Ты её хочешь себе? Переиграть помолвку?

— Второе задание, — продолжаю ровно. — Колечко у Арины на цепочке под одеждой, медное и потемневшее от времени, вовсе не фамильное и не ювелирное, будто кто-то скрутил его собственными пальцами из голой проволоки. Выясни, откуда взялась эта вещица, кто её подарил и почему она прячет её ото всех.

— Колечко, — повторяет Лёва аккуратным тоном.

— И третье. Её прошлогодний побег. Павел замял, но следы остались. Копай до костей. Имена, даты, фото, показания охраны. Кто он. Где он. Живой или нет.

Пластинка шуршит.

— Демид, ты одновременно рушишь помолвку брата и роешь под Теплова. Две войны сразу. Понимаешь, что будет, если Павел узнает?

— Понимаю.

— И?

— Войну я уже выбрал. Осталось выбрать порядок трупов.

— На надгробие выбить сгодится. Твоё.

— Лёва.

— Что?

— Делай о чём просят.

Отбой. Кладу телефон между гаечным ключом и промасленной ветошью.

Игла добирается до царапины, той самой, что появилась шесть лет назад, когда пьяная мачеха, босая, в одной моей рубашке на голое тело, зацепила иглу локтем и танцевала у проигрывателя, пока я решал, что делать с этой красивой ошибкой. Романс спотыкается, певица заикается на полуслове, и в этом сбое мне мерещится другое: хрипотца и привкус красного вина. «Ты влюбишься, Демид, по-настоящему, до самого мяса, а она не ответит взаимностью и однажды уйдёт, как уходят все женщины от Стужевых, потому что любить по-человечески ваш род попросту не умеет».

Снимаю иглу.

Сажусь на бетон, спиной к «Волге», рассматриваю руки. Масло забило линии на пальцах. Шрамы на костяшках проступают белыми нитями по чёрному. Этими руками я вчера выстрелил в своего, сегодня метил чужую невесту. Руки хищника, руки механика. Помнят одновременно холод оружия и жар её тела.

Она подалась ко мне на полсантиметра сама. Поцелуй я её тогда, она бы ответила. Я бы не остановился. Через час Павел нашёл бы дочь на полу коридора подо мной. Это была бы самая короткая война в истории питерского криминала.

Поэтому я уклонился.

А про колечко я узнаю.

Кто бы его ни скрутил, кем бы он ни был, живым или мёртвым, я узнаю имя того. по кому она сохнет. И когда узнаю, положу его под замок вместе с её прошлым, потому что теперь у Арины Тепловой одно прошлое, одно будущее и одно настоящее. И все три пишу я.

***

Дорогие читатели!

Встречайте шикарную новинку от Майи Рид

Мрак #Одиночество

Глава 11

АРИНА

Лопатки вновь упираются в обои с пионами, но на этот раз Демид не отводит губы.

Рот Демида накрывает мой жёстко, без спроса. Язык раздвигает губы и входит глубоко, по-хозяйски, словно пересчитывает имущество. Вкус горький, дымный. Пальцы сминают серую шерсть и тянут юбку вверх, складка за складкой, пока воздух коридора не лижет голую кожу бёдер.

— Тише, — рокочет мне в рот. — Там твой отец.

За стеной перезваниваются приборы, мама смеётся своим фальшивым смехом, а его колено уже раздвигает мне ноги. Ладонь ложится поверх кружева и накрывает меня целиком, тяжело и горячо, и я бесстыдно вдавливаюсь в неё сама. Кружево сдвигается. Два пальца проходят по мокрой плоти, раскрывают, находят клитор и начинают кружить медленно, методично, будто он давно изучил меня.

— Скажи, чего ты хотела.

— Тебя, — выдыхаю, и во сне это даётся до смешного легко.

Бёдра ходят ходуном. Внизу живота скручивается тугая пружина, соски трутся о ткань до сладкой боли, я кусаю его плечо сквозь ткань рубашки, лишь бы не заорать на весь дом. Ещё круг, ещё один, и вот я уже на краю…

Открываю глаза.

Надо мной не лёд: тёплые карие радужки с рыжими крапинами, выгоревшая чёлка, веснушки. Он улыбается той самой улыбкой из прошлого лета, а по его виску из-под волос ползёт тёмная струйка и капает мне на ключицу.

Меня выгибает. Судорога рвётся из горла вместе с криком, и я не понимаю, кричу от наслаждения или оттого, что его кровь на моей коже.

Просыпаюсь рывком.

Белая ночь сочится сквозь щель в шторах молочным светом, и в нём всё становится бесстыдно очевидным: простыня скрутилась жгутом у моих щиколоток, сорочка задралась до рёбер, а собственная ладонь зажата между бёдер, и пальцы под ней ещё мокрые, пока пульс короткими затухающими волнами продолжает толкаться под кожей. Жар растекается от ключиц до корней волос быстрее любой мысли.

Выдёргиваю руку и вытираю о простыню, раз, другой, будто можно стереть всё и развидеть.

Медное колечко прилипло к потной коже между грудей. Накрываю его кулаком и лежу, уставившись в лепнину на потолке, пока гулкий стук в рёбрах не стихает.

В половине восьмого утра из зеркала на меня смотрит правильная девочка. Белая блузка, которую я остервенело гладила, едва не прожгла угол подола, застёгнута на все пуговицы, и последняя впивается под подбородок. Волосы стянуты в гладкий узел, ни одной выбившейся пряди, ничего, за что можно ухватиться кулаком. Колечко спрятано под двумя слоями ткани.

Глеб любит скромных.

Растягиваю губы в ровной улыбке и надеваю её последней, словно пальто перед выходом.

Веня ждёт у крыльца, привалившись к чёрному внедорожнику: солнечные очки на макушке, рубашка расстёгнута на две пуговицы вопреки отцовскому вкусу.

— Мадемуазель, карета подана. Сегодня с эскортом, как у министра, — показывает подбородком на второй внедорожник у ворот, где курят двое незнакомых парней с одинаково пустыми лицами.

— С каких пор?

— С тех самых. Садись, расскажу.

Выруливаем на трассу. Веня тычет в экран на панели, и салон заполняют гудки.

— Галочка, солнце, — мурлычет, едва на том конце щёлкает. — Скажи, что на обед твои голубцы, и я женюсь.

— Ты на мне уже третий раз женишься, Вениамин, — хрипловато отзывается Галя под звон кастрюли. — Даня вчера тоже обещал. Выберу того, кто первым кольцо принесёт.

— Даня принесёт, только если в переулке найдёт.

Прыскаю. Галя отбивается, Веня клянётся в вечной любви и в походе в кино, отключается и косится на меня с видом кота, которого не поймали у сметаны.

— Ника, между прочим, доложила, что ты вчера за ужином пятнами пошла, — роняет он. — Аллергия на Стужевых?

— На пересоленный суп.

— Ну-ну, — барабанит пальцами по рулю. — Слушай, Ариш. Батя охрану удвоил. Тебя теперь от двери до двери, никаких «я пешком до кофейни», никаких «подожди в машине». Я каждые два часа отзваниваюсь дяде Марату: где ты, с кем, что съела.

— А в уборную со мной тоже будешь ходить?

— Прикажут, буду петь под дверью. Голос у меня, сама знаешь, оперный.

Смеюсь, потому что этого от меня ждут. А пальцы сами находят пуговицу у горла и прокручивают её, пока нитка не начинает поскрипывать. Замок, который вчера защёлкнули за мной у красной двери, лязгает теперь на каждом светофоре. От кого меня стерегут, отец не уточнял, но его взгляд, которым он провожал Демида за порог, всё сказал за него.

На Приморском Веня замолкает на полуслове. Глаза его прыгают в зеркало заднего вида на секунду, на две. Через машину от нас держится тёмный седан с тонировкой, не приближаясь и не отставая.

— Хм, — Веня щурится. — Показалось.

И вдавливает газ, вжимая меня в спинку сиденья. Кожу между лопаток стягивает.

Оглядываюсь. Седан растворяется в потоке, будто и не было.

Танцевальная студия встречает скрипом рассохшегося паркета. С порога меня обнимает пылью, канифолью и детским кремом. Сима сидит на подоконнике в раздевалке, обняв ладонями кружку, и выглядит так, словно её прокрутили в стиральной машине на отжиме.

— О, живая, — хрипит она. — Бледная, как моль в муке. Опять не спала?

— Спала. Даже слишком.

— Везёт. Мой Тимоха в четыре утра проснулся и потребовал блины в форме динозавра, — Отпивает, морщится. — Кофе будешь? Но предупреждаю, что третий раз разогреваю, одна горечь осталась.

Беру кружку, и горькая жижа обжигает язык, пока десять минут мир состоит из Симиных историй про садик, соседа с перфоратором и сломанную молнию на куртке, а в её рассказах нет ни фамилий, ни стволов, ни мужских рук под скатертью, так что мне наконец позволено просто дышать.

У станка тело возвращается ко мне по частям. Плие, тянусь, выдыхаю в колено. Связки отзываются приятной ломотой, лопатки раскрываются, как ставни после зимы. Зеркальная стена во всю ширину зала отдаёт мне меня: тонкую, собранную, правильную.

Сима включает музыку, и низкая тягучая виолончель с живым дыханием в паузах разливается по студии, пока я выхожу на середину зала.

Первые связки идут легко, почти бездумно, но стоит уйти в пол, прогнуться и провести ладонями вдоль собственных бёдер, как кожа вспоминает другую ладонь: тяжесть поверх шерсти, большой палец, скользнувший снизу вверх по внутренней стороне, горячий выдох у мочки уха. Движение, задуманное как плач, выходит медленным, влажным, откровенным, будто я раздеваюсь для того, кто сидит в темноте за рампой.

Для кого, Арина?

Взмываю во вращение, лишь бы вытрясти вопрос из головы.

Зал размазывается в полосы: белое, серое, зеркальное. В этой карусели передо мной всплывает снежный шар с моей полки — стеклянный купол, под ним заснеженная площадь с крошечными тёплыми фонарями и фигурка в розовой пачке, кружащаяся от одного встряхивания. В шесть лет я прижималась носом к холодному стеклу и мечтала попасть внутрь, в вечный снег и янтарный свет.

Теперь я внутри. Кружусь под куполом, сквозь который не пробиться, а снаружи кто-то держит шар в ладони и смотрит.

Во рту пересыхает. Пальцы опорной ноги сводит.

Выхожу из поворота лицом к зеркалу, и в нём, за моим плечом, в проёме приоткрытой двери застывает высокий светлый силуэт с широкими плечами, руками вдоль тела, с той тяжёлой звериной неподвижностью, с которой вчера он стоял у нашего порога, будто вырос в этом доме.

Сердце рвётся вскачь и бьёт в рёбра.

Разворачиваюсь на пятке, едва не теряя равновесие.

Коридор пуст, ни одной живой души, дверь покачивается на петлях, поскрипывая, над ней гудит и мигает пожелтевшая лампа дневного света.

— Ты чего? — Сима выглядывает из-за колонки.

— Сквозняк видимо. Дверь скрипнула.

Иду к проёму на ватных ногах. Это всё из-за вращения. Торопливо раскладываю всё по полочкам: не спала, полночи мокла от собственных фантазий, вздрогнула от Вениного «показалось» и теперь леплю Стужева из каждого блика. Нормально и логично.

Высовываюсь в коридор.

И мне в лицо ударяет хвоей с дымом.

Тонкая, почти растаявшая нота, та самая, что вчера въелась в мою водолазку и которую я пытаюсь вытолкнуть из головы, тянется у дверного косяка на уровне моего лица, словно отпечаток пальца, оставленный нарочно. Зеркалу можно не верить, глазам тоже, но обоняние обмануть сложнее.

— Ариш! — Веня гремит ключами у лестницы. — Всё чисто, поехали, у меня голубцы стынут.

Всё чисто.

Выдыхаю. Принимаю душ, натягиваю белую блузку, улыбку и здравый смысл, застёгиваю на все пуговицы. Уборщица курила у чёрного входа, одеколонов с похожей ноткой полно в любом торговом центре, тело моё со вчерашнего вечера перешло на его сторону и подсовывает мне его повсюду.

Переступаю порог.

Обнажённой полоской кожи между воротом и узлом волос ловлю на себе тяжёлый, терпеливый и по-хищному неподвижный взгляд.

Показалось?

Глава 12

АРИНА

К вечеру белая ночь затапливает залив густым топлёным молоком, в котором сосны за оградой утопают по колено, застывая чёрными неподвижными часовыми.

В начале девятого фары освещают ворота, и я отодвигаю край шторы на два пальца, чтобы пересчитать машины. Первой во двор вплывает серебристая машина Глеба, аккуратная под стать своему владельцу, а следом, без спешки, низкий тёмный седан с тонировкой. Тот самый, что утром растворился в потоке на Приморском.

Значит, не померещилось.

Демид выходит, захлопывает дверцу бедром и поднимает лицо прямо к моему окну, к узкой щели между шторами. Отшатываюсь вглубь комнаты, будто он поймал меня раздетой.

Последняя пуговица очередной блузы впивается под горло. Пусть смотрит на правильную девочку и давится ею.

В прихожей шлейф маминых духов густо мешается с ароматом пионов, пока Глеб протягивает мне бледно-розовый букет, застенчиво улыбаясь по-мальчишески и касаясь моей руки сухими губами.

— Лариса Петровна сказала, ты любишь пионы.

Те же бледные головки ползут по обоям в коридоре, где вчера его брат вдавливал меня в стену. Пальцы сжимают стебли до влажного хруста.

— Обожаю, — улыбаюсь.

Отец выходит навстречу и замирает на полшага, упираясь взглядом в Демида.

— Демид, зачастил что-то. Не ждали.

— Детали, Павел Григорьевич, обсуждают с главой семьи. А Глеб пусть пообщается с невестой.

Отец провожает его в кабинет, сцепив зубы.

Демид проходит мимо, оставляя шлейф хвои и дыма у моей щеки. Нарочно, назло переплетаю пальцы с пальцами Глеба. Демид опускает взгляд на наши сцепленные руки, поворачивает запястье и коротко глядит на циферблат, будто засекает время. Дверь кабинета закрывается.

— Молодёжи надо поговорить, — щебечет мама и машет Гале в сторону кухни. — Идите в сад, там сирень. И никаких нянек.

Отцовские люди, удвоенные со вчерашнего дня, курят по ту сторону ограды.

— Только в бассейне никого не топите, — Ника свешивается через перила с надкушенной грушей.

Сад тонет в сиреневом дурмане, который пробивает едкая хлорка, а подводные фонари окрашивают воду в ядовитую бирюзу, и по дну дрожат светлые сетки отражений. Глеб сжимает мои пальцы вежливо и безучастно, словно держится за поручень в метро, но я не отпускаю его ладонь, ведь каждая следующая минута превращается в звонкую пощёчину его брату.

— Арина, — Глеб останавливается у края бассейна. — Мне нужно тебе кое-что сказать. Пока не поздно.

— Звучит как начало плохого сериала.

— Так и есть, у меня действительно есть девушка, её зовут Соня, она варит кофе в маленькой кофейне у Чёрной речки и рисует котов на молочной пенке, а я уже полгода прихожу туда каждое утро, поэтому по-настоящему быть с тобой не смогу, прости меня.

Из груди вырывается короткий, неприличный смех, от которого Глеб вздрагивает всем телом.

Передо мной стоит первый честный мужчина в этом доме за двадцать один год, настоящая редкость в здешнем болоте, и внутри меня медленно распускается тугой узел, затянутый ещё в день помолвки, а следом включается холодная голова.

По привычке вскидываю взгляд на второй этаж, где окно отцовского кабинета горит жёлтым квадратом и за стеклом темнеет неподвижный, тяжёлый мужской силуэт. Он там, у отца, за двойной рамой, всего в сорока шагах от меня.

Ослабевшая петля вокруг горла пьянит крепче маминого вина.

Фамилия Стужевых означает свой счёт, свою карту, своё время. Никаких докладов дяде Марату каждые два часа. Никакого «от двери до двери». Деньги, которые я по капле прячу от семьи, наконец дойдут до женщины, умирающей в съёмной комнате, и до девочки, которой нечем платить за эту комнату. На секунду в глазах темнеет: асфальт, тонкая струйка крови к обочине. Моргаю, возвращаю себя в реальность.

— Не извиняйся, — сжимаю его пальцы. — Давай договоримся. Мы поженимся. Улыбаемся на фото, приходим под руку на юбилеи, ты целуешь меня в щёку при моём отце. По вечерам едешь к своей Соне. Я ни разу не спрошу, где ты был.

Глеб моргает.

— А ты?

— А я живу как хочу. Лучшее предложение, которое мне делали за всю жизнь.

— Ты страшная женщина, Арина Теплова.

— Тёплая, — поправляю с улыбкой. — Разве не слышал, как меня зовут?

Он краснеет до ушей. В кармане вибрирует телефон. Достаёт и я замечаю, что на экране вспыхивает «Шиномонтаж».

— Иди. Скажи ей, что всё хорошо.

Глеб ныряет за сиреневый куст, обращается к ней мягче и тише.

В тени перголы вспыхивает огонёк зажигалки, и короткое пламя выхватывает из темноты серебряную волчью морду, покрытые шрамами костяшки и твёрдую линию рта, а после остаётся только красная точка сигареты, разгорающаяся ярче на медленной затяжке. Демид неспешно выступает из темноты и движется к водопою с ленивой уверенностью зверя, который знает, что добыча никуда от него не денется.

— Ты всё это время держала его за руку, — дым ложится ленивой лентой между нами. — Смеялась... Краснела... Какая послушная.

Взгляд сам дёргается к окну. Силуэт по-прежнему там. Отцовский. Плечи шире, голова ниже, трубка у уха. Как я могла их перепутать?

— Тебе больше ничего не нужно обсудить в кабинете моего отца?

— Твой отец плохо торгуется, когда злится. Сел звонить Марату, меня отпустил покурить, — в его зрачках играет короткое веселье.

Пячусь назад, но пятка повисает над пустотой, а за моей спиной плещется бирюзовая вода и холодом облизывает щиколотки. Пальцы Демида ложатся мне на поясницу и удерживают над самым краем ровно настолько, чтобы я осознала одно: стоит ему разжать ладонь, и я полечу спиной в воду. Он роняет окурок в бассейн, где тот коротко шипит и гаснет.

— Ещё шаг, Арина, и искупаешься.

— Отпусти.

— Отпускаю, — пальцы на моей пояснице разжимаются всего на миллиметр, и в ту же секунду я сама вцепляюсь в лацкан его пиджака, а он в ответ коротко смеётся. — Видишь. Сама держишься.

Глаза опускаются к моему горлу, к пуговице, вдавленной в кожу.

— Задохнёшься, — находит пуговицу пальцами свободной руки и вынимает её из петли медленно, тягуче, ткань успевает потянуть кожу, прохлада касается ямки между ключицами.

— Не смей.

— Весь вечер небось застёгивалась. Ради меня? — костяшки скользят ниже, обжигают кожу над грудиной. — Глеб ведь даже не заметил.

Из петли выпадает вторая пуговица.

Ворот распахивается, открывая полоску кожи до верхнего края кружева. Внутри живота стягивается тугой горячий жгут, колени плавятся, прикушенная губа отдаёт медью. Соски твердеют до боли, проступают сквозь тонкий хлопок, его глаза опускаются туда и задерживаются, не стыдясь. Между бёдер растекается влажный жар, сжимаю колени, хотя стою над водой и сжимать их опасно. Ночной сон поднимается из живота горячей волной: его рот, его пальцы, кружево, отодвинутое в сторону.

На третьей пуговице он замирает.

Его рука отстраняется, но взгляд остаётся, медленно спускается по тонкой цепочке, что ныряет под хлопок моей блузки. Демид не прикасается, лишь смотрит так пристально, что колечко под тканью раскаляется, будто уже лежит в его кулаке, а не покоится у моей грудины.

— Ты был в студии, — выдыхаю.

Не спрашиваю. Хвоя и дым стоят у меня в ноздрях с самого утра.

— Был, — подтверждает коротко.

— Зачем?

— Смотрел, как ты танцуешь, — рокочет над ухом, оседая тяжестью в животе. — Ты провела ладонями по бёдрам и выгнулась под чьей-то невидимой рукой. Для кого ты так двигалась, Арина?

Тот же вопрос. Слово в слово, какой я задала себе посреди зала, но побоялась ответить. Губы приоткрываются и я выпускаю только сбитый выдох.

Демид выжидает в молчании, заставляя пульс колотиться часто и рвано, выдавая меня с головой.

— Ариш? — из-за сирени хрустит гравий. — Ты где?

Демид подхватывает меня под локоть, отводит от края бассейна и ставит на плитку движением человека, возвращающего вещь на место. Шагает в тень перголы и уже оттуда роняет негромко, почти дружески:

— Так вы договорились по поводу Сони? — тянет паузу. — Только устроит ли это твоего отца?

Красная точка новой сигареты вспыхивает и плывёт к дому.

Он слышал всё до последнего слова, и про котов, и про моё обещание ни разу не спросить, где он был, а одной короткой фразы в отцовском кабинете ему хватит, чтобы тот узнал, как родная дочь торгует собственной свадьбой за его спиной.

Пальцы шарят по пуговицам и промахиваются мимо петель, первая не поддаётся, и я снова возвращаюсь к попытке.

Чего хочет Хищник за молчание?

— Всё хорошо? — Глеб выходит из-за куста, сияя мальчишкой после первого свидания. — Ты бледная.

— Сирень, — улыбаюсь, справляясь наконец с верхней пуговицей. — Голова от неё кружится.

На втором этаже гаснет окно кабинета.

Глава 13

АРИНА

К ужину Галя зажигает свечи в тяжёлых бронзовых подсвечниках, и столовая тонет в медовом свете. Хрусталь переливается, свечи подрисовывают лицам теплоту и честность, которых в них нет.

Мама рассаживает нас с азартом генерала перед парадом: Глеба по правую руку от меня, отца во главе, Нику напротив. Рядом с Никой пустует стул, и Демид отодвигает его ровно в ту секунду, когда я опускаюсь на свой. Между нами полтора метра льна, фарфора и запечённой утки с яблоками.

Пионы Глеба торчат из хрустальной вазы посреди стола. Мама водрузила их туда с такой гордостью, будто вырастила сама.

— Глебушка, кушайте, не стесняйтесь, — подкладывает ему утиную ножку. — Ариша, налей жениху вина.

Горлышко графина дважды звякает о край бокала, и я подхватываю кисть второй ладонью. Демид откидывается на спинку стула и следит за моими руками с ленивым любопытством, как за шулером, у которого вот-вот выпадет карта из рукава.

— Глеб, а ты где кофе пьёшь по утрам? — разламывает хлеб, крошки сыплются на скатерть. — Вид у тебя вечно сонный.

Вилка Глеба скрежещет по фарфору. Под столом я вдавливаю колено в его ногу.

— Дома. В турке варю.

— В турке, — Демид повторяет за ним. — А Лёва хвалил одно место у Чёрной речки. Девочка там на пенке рисует. Котиков, что ли.

— Ой, какая прелесть! — мама прижимает ладонь к груди. — Ариша, слышишь? Котиков!

Слышу. Вилка становится скользкой, как рыба. Вино проходит по горлу кислым комом, утка липнет к нёбу жирной горечью, и под рёбрами начинает тикать знакомый счётчик: вдох упирается в ключицы и дальше не идёт. Одна лишняя фраза, и отец узнает, что дочь, которую год назад вернули домой ценой чужой жизни, снова торгуется за его спиной.

— Котиков, значит, — тянет Ника, отправляя в рот маслину. — Демид, вы знаток романтических мест. Кто бы мог подумать.

— Я много чего знаю, Ника, — переводит на меня глаза и цепляется за горло, за пуговицу в петле. — Работа такая.

— Опасная, наверное, работа, — Ника откладывает косточку на край тарелки. — Столько знать про девочек.

Мама смеётся невпопад. Отец медленно опускает нож.

— Что за девочка?

Все замолкают разом. Глеб перестаёт жевать. Пламя свечей вытягивается вверх.

Демид тянет паузу, и эта пауза отстукивает у меня в висках.

— Понятия не имею. Лёва у нас по кофейням ходит, — подносит бокал к губам и не отпивает. — Утка отменная, Лариса Петровна.

Мама расцветает. Отец берётся за нож. Глеб выдыхает в голос, и Ника прыскает в салфетку.

— Не подавись, жених, — шепчет ему через стол.

Перед глазами у меня плывут пятна.

— Простите, я на минуту.

— Ариша, утка стынет!

Гостевая уборная прячется под лестницей: мрамор с серыми прожилками, позолоченный кран, розовое мыло в форме бутона. Сую запястья под ледяную струю. Пальцы немеют, будто пришиты чужие, пот холодной полосой стекает по пояснице под пояс юбки, блузка липнет к лопаткам. Во рту кисло от вина и утиного жира, и меня мутит. Из зеркала смотрит девочка с белыми губами и пуговицей под самым подбородком. Колечко на цепочке налипает на мокрую кожу между грудей, и я вдавливаю его через ткань до вмятины. Пять вдохов, ни одного полного.