Царь Скорбь

– Спасибо.

Поставив коробку с пиццей на чугунную батарею слева от входа, Артур вернулся в кухню за книгами. Казалось, он поднимает со стола связку динамита – старого динамита, «пропотевшего» капельками нитроглицерина, готового сдетонировать от любой неосторожной встряски. Тана ждала его там же, где он ее оставил, в прихожей.

– В следующее воскресенье приеду снова, – предупредила она. – К тому времени приготовь еще что-нибудь.

Как только она, хлопнув сетчатой дверью, ушла, Ван, выглянувший из своей спальни, уставился ей вслед, проводил ее взглядом до невзрачного «Цивика» со световым коробом «Заткнись и Жри» на крыше, оставленного по ту сторону улицы. Заметил ли он стопку книг у нее под мышкой, оставалось только гадать, но стоило Вану, повернув голову, заметить коробку с крылышками, глаза его загорелись огнем.

– Заказал доставку из «Заткнись и Жри» и даже не спросил, не нужно ли мне чего? – обиженно протянул он. – А я-то думал, друзей не забывают…

– Забирай, – откликнулся Артур. – Сам не пойму, зачем заказал их. Аппетита нет совершенно.

Бледный лоб Вана пересекла морщинка.

– Ты o’кей? Температуры с виду вроде бы нет.

– Переводов куча, а времени мало, – объяснил Артур.

Ван степенно огладил несуществующую бороду.

– Отдохнуть тебе нужно. Расслабиться. Хотя бы с той малышкой, Гвен Плебс.

Артур раскрыл было рот, но, так и не сказав ни слова, отправился назад в кухню. Ван хрипло, кудахчуще захохотал ему вслед.

В следующую пятницу Артур вынес из библиотеки первые издания «Жизней Дьюбина» Маламуда[24], «Бегущего» Ротштейна[25] и «Благодетеля» Зонтаг[26]. Спустя еще неделю его добычей стали первое издание «Хороших новостей» Эдварда Эбби[27] в твердом переплете, экземпляр «Лоскутушки из страны Оз» Баума, по крайней мере, с виду казавшийся старым, и замечательное пятое издание толкиновского «Фермера Джайлса из Хэма». Последнюю книгу, не слишком толстый, прекрасной сохранности томик в твердом переплете со сказочным деревом на суперобложке, красть было особенно совестно, однако в библиотеке имелось еще четыре экземпляра, так что пропажи никто не хватится.

К тому времени наступила середина октября. Воскресным вечером Тана явилась за второй партией краденого и на сей раз привезла Артуру холодную гавайскую пиццу. Взвесив книги в руке, она пригляделась к корешкам переплетов.

– Эти хоть что-нибудь стоят? – спросила она.

– «Фермер Джайлс», на мой взгляд, просто бесценен.

– Те, прошлые, оказались полным фуфлом, – заметила Тана, еще раз взвесив книги в ладони. – Джейн жаловалась, еле бензин до Бостона оправдали.

– Может, тот, кому Джейн их продает, догадывается, что ее легко обмануть? Откуда тому, кто сроду книг не читал, знать, сколько какая стоит?

Глаза Таны полыхнули огнем.

– Моей сестре не нужно читать телефонную книгу, чтобы тебе по морде ею надавать. Вот для тебя урок будет…

После ее ухода Артур уселся за кухонный стол и начал снимать с холодного ломтя пиццы кусочки ананаса. Стоило ему задуматься, что за мазохистам таким требуется пицца с фруктами, на стене зазвонил телефон.

– Эй, – заговорил Колин, не удосужившись даже сказать «привет», – хочешь увидеть кое-что вправду жуткое?

Глава 8

Пленку в проектор зарядил Луэллин Рен лично. Как выяснилось, их компании предстояло посмотреть не просто какое-нибудь жуткое кино, но фильм с самим Луэллином в главной роли.

Дедушка Колина присоединялся к их посиделкам в библиотеке вовсе не всякий раз и даже нечасто. Однако многие годы спустя, стоило вспомнить, как они почти ежедневно собирались в Терновниках, чтобы вместе взяться за домашние задания, или поужинать, или проверить друг друга на паранормальные способности, Артуру неизменно казалось, что старик частенько расхаживал среди них какое-то время, греясь у очага их увлеченности… хотя, возможно, дела обстояли наоборот. Возможно, он согревал гостей сам.

Худощавый, невысокого роста, он сыпал словечками вроде «класс!» или «шикозно!», будто мальчишка-газетчик из 1940-х, каким-то образом угодивший в тело старика. Любой предмет, извлеченный из его Кунсткамеры, служил началом для оживленной часовой беседы, полной экскурсов в историю, психологию и литературу. Однажды вечером Донна отыскала на полках шкафа гагатовую шкатулку, украшенную золотой филигранью. Внутри, в боковом выдвижном ящичке, обнаружился набор небольших пыльных костяных фигурок. Предназначалось все это для древнеегипетской игры «Сенет», по словам Луэллина, символизировавшей путешествие из одного мира в другой, а фигурки оказались косточками фаланг пальцев скелета.

В другой раз Донна извлекла из шкафа длинноствольную винтовку и, вскинув ее к плечу, прицелилась в дальнюю стену. При виде оружия Луэллин, сидевший за столом рядом с банкой из-под леденцов, полной экседрина (обезболивающее он уписывал, будто «Эм энд Эмс»), просиял, в радостном удивлении поднял брови.

– Чья она? Ли Харви Освальда? – полюбопытствовала Донна, прижавшись щекой к прикладу, словно задумала всадить пулю в пианолу возле дверей.

– Нет, однако ты не так уж далека от истины, – отвечал Луэллин. – Из этой винтовки некий внештатный преподаватель английского с кучей психических расстройств в анамнезе пытался убить кандидата в Сенат, Грега Стилсона. Стрелок – звали его Джоном Смитом – предположительно обладал даром ясновидения и совершенно точно страдал раком головного мозга. При вскрытии в его голове обнаружили опухоль величиной не меньше твоего кулачка… Бог ты мой, вот экспонат вышел бы для Кунсткамеры! Раковая опухоль Джона Смита! Интересно, не прячут ли ее где-нибудь замаринованной в банке?

– А мои родители любили Грега Стилсона, – сообщила Элли. – Папа организовывал пару встреч с ним – говорил, при такой мощной поддержке независимых с белыми протестантами он и президентом стать может… Жаль его, очень жаль. Попытка покушения, ужасный посттравматический стресс, в итоге самоубийство… с тем же успехом Джон Смит мог бы вправду его застрелить.

– А как по-твоему, того ребенка посттравматическим стрессом не накрыло? – вмешался в разговор Ван. – Того, которым Грег Стилсон прикрылся от пули Джона Смита?

– Не слушайте его, – проворчала Донна. – У Вана просто куча чуши левацкой в голове. На самом деле Стилсон хотел ребенка спасти, оттолкнуть с линии выстрела. Раш Лимбо[28] в своей передаче дал полный анализ случившегося, все по полочкам разложил.

Артур от комментариев воздержался. Его мать, пикетируя один из митингов Стилсона, угодила под арест, и, по ее мнению, со Стилсона вполне сталось бы поедать детишек за завтраком.

Голова семидесятилетнего Луэллина представляла собою кунсткамеру не хуже шкафа с диковинками. Казалось, знаниям его нет границ. Он коллекционировал бабочек и рулоны для пианолы. Свободно ориентировался в современных психологических доктринах… а также в шведском кино, сыроварении и религиозных воззрениях бушменов-къхунг. Предпочитал Фрейду Юнга и с пугающей уверенностью заявлял, что в Лос-Аламосе в тот день, когда Оппенгеймер взорвал первую Бомбу, присутствовали нейтральные наблюдатели от инопланетян.

Сегодня Луэллин с Колином устроились возле массивного железного проектора «Белл энд Хауэлл» шестидесятых годов, Элли подвешивала перед столом небольшой школьный киноэкран, Донна с Гвен расставляли рядком перетащенные от карточного стола табуреты, а Ван, развалившийся на банкетке у пианолы, покуривал «Собрание» Луэллина, любуясь табачным дымком, струившимся к потолку.

Пока Колин разматывал удлинитель, Луэллин принялся заряжать в проектор бобину с пленкой, а между делом заговорил, предлагая вниманию гостей нечто вроде пролога к предстоящему киносеансу:

– Насколько я понимаю, о докторе Уиттене из Торонто и о его эксперименте «Филипп» Колин вам кое-что уже рассказал. Весьма начитанный, прекрасно осведомленный о спиритических сеансах викторианских времен, Джоэль Уиттен знал, что в те дни спиритуалисты представляли собой легкую добычу для жуликов, однако многие из сеансов порождали феномены, достойные пристального исследования: потусторонние голоса, резкие изменения температуры воздуха, левитацию среди бела дня. По мнению Уиттена, группа людей со схожими убеждениями, будучи введена в раскрепощенное, творческое состояние духа, вполне может – пускай слегка, самую малость, однако же ощутимо – пошатнуть устои реальности. Увлеченный данной идеей, он сколотил шайку склонных повеселиться социологов и психологов, и устроили они вот какой эксперимент. Выдумали фиктивную личность по имени Филипп Эйлсфорд и начали устраивать спиритические сеансы, проверяя, сумеют ли установить контакт с его духом.

– Хотя сами же его выдумали? – переспросила Гвен, сдвигая очки к переносице.

Присланная матерью принести чай, она осталась в библиотеке, воспользовавшись приглашением Колина, указавшего ей взглядом на свободное кресло.

– Хотя сами же его и выдумали. Доктор Уиттен считал, что Филипп попросту сыграет роль увеличительного стекла, фокусирующего целенаправленное бессознательное участников. И что же? К осени 1972-го Филипп проявлялся на каждом сеансе. Тогда в отделе девятнадцать – в подразделении Вооруженных сил США, занимающемся психологическими изысканиями, – сочли, что сей феномен требует дальнейшего изучения, и поручили мне, в то время их штатному научному сотруднику, воспроизвести эксперимент Уиттена. Нашим духом стал некто Элвуд Хондо, казненный на электрическом стуле после того, как задушил нескольких юношей во Флориде. Была у меня гипотеза, что реакции убийцы окажутся более агрессивными, а следовательно, более явственными…

– Выдуманный убийца, – протянула Донна. – То есть вы выдумали маньяка, подумав, что его дух нашумит, набуянит сильнее.

– Ну, дух чересчур учтивый, чтоб лишний раз позвенеть цепями, нам уж точно не требовался, – откликнулся Луэллин. – Спроси любого из романистов, они подтвердят: непостоянная, буйная личность – лучший движитель сюжета.

Проектор затрещал, и Колин выключил свет. На опущенном экране вспыхнул яркий квадрат. Поначалу изображение оказалось расплывчатым, но Луэллин подкрутил что-то в проекторе, и картинка вмиг обрела четкость.

Вокруг складного карточного столика тесно сгрудилось полдюжины мужчин и две женщины. Луэллина Артур узнал сразу, хотя тот носил опрятные темные усики, а одет был в плотную бордовую водолазку, такой же символ эпохи, как лавовые лампы и диско. Военных мундиров из мужчин не носил никто. Один, чернокожий с мощным бычьим загривком, щеголял в зеркальных темных очках, хотя вся группа находилась в закрытом помещении, причем, видимо, без окон. Головы женщин – под пятьдесят, а может, и малость за пятьдесят – украшали прически, будто прямиком из «Семейки Брейди»[29]. Все они…

…легонько касаются кончиками пальцев столешницы. От края до края стены позади них тянутся невысокие белые книжные полки, битком набитые всевозможными справочниками. На полках стоит катушечный магнитофон; бобины с пленкой неторопливо вращаются. Очевидно, как правило, эта комната служит для инструктажей, но сегодня около трех десятков голых металлических кресел сложены и сдвинуты вбок, к стене.

Некоторые из сидящих за столиком о чем-то переговариваются друг с другом, как будто собрались у кого-нибудь в пригороде, выпить по коктейлю-другому в узком кругу. Общую болтовню перекрывает звонкий, озорной голос Луэллина:

– Капрал Хондо? Элвуд? Ты нынче с нами? У меня тут целая папка восхитительно грязных снимков. Будешь хорошим парнем, не откажешься постучать, покажу хоть все.

– Постучи! – вопит одна из женщин.

– Давай, Элвуд, уважь нас, постучи хоть пару раз! – присоединяется к ней один из мужчин.

– Давай, Элвуд, – поддерживает его чернокожий в темных очках, – ведь хочешь же поглядеть, что там, в папке! На одной какой-то тощий белый парень рукоблудит. Тебе понравится, точно.

Луэллин из семидесятых раскрывает папку, переворачивает один из лежащих внутри фотоснимков лицевой стороной кверху, но камера зафиксирована под таким углом, что изображения не разглядеть.

– Хочешь взглянуть на одну в качестве аперитива? Погляди, дорогой, порадуй взгляд. Если понравится, у меня в папке множество куда лучших. Но если хочешь поглядеть остальные, придется тебе отозваться. Давай, выдай нам старый добрый стук по столу, скажи «привет»!

Одна из женщин во весь голос затягивает «We Are the Champions». Песню один за другим подхватывают еще несколько человек. Стоит им пропеть около половины первого куплета, стальной складной стул у стены опрокидывается, с громким лязгом падает на бетон, и…

Донна, пронзительно взвизгнув, едва не свалилась на пол вместе с собственным креслом. Артур, сидевший прямо за ней, поспешил подхватить ее, а Колин захохотал, будто мальчишка на первом из спусков громадных «русских горок», опьяненный нарастающей скоростью. Между тем на экране…

…разгулявшаяся восьмерка озирается по сторонам. Хоровое пение расстраивается, умолкает… однако пару секунд спустя поющие вновь, громче прежнего, затягивают: «WEEEeeeEEE’LL KEEEEEEEEP onfffIIIIIIIIGHTIN»…

От стены с грохотом отлетает еще один складной стул, а за ним еще один. Оба, лязгая сталью, поочередно падают на бетон пола. Еще стул взлетает в воздух, словно подброшенный чьей-то рукой. За первым стулом взлетает второй. В конце концов некая сила подкидывает кверху всю стопу стульев. Луэллин и женщины за столиком разражаются маниакальным хохотом. Чернокожий в темных очках начинает убирать со столешницы руки, но под предостерегающим взглядом Луэллина вновь опускает кончики пальцев на столик. Собравшиеся вертятся, ерзают, не сводя глаз с падающих складных стульев. Один из стульев сам собою раскладывается, начинает шагать по комнате, будто гусеница, сдвигая и раздвигая ножки…

И вдруг участники сеанса нетвердо поднимаются на ноги. Встать им приходится поневоле, иначе придется оторвать от столика кончики пальцев, так как карточный столик отрывается от пола, пьяно покачивается в воздухе. Кто-то испуганно вскрикивает…

– Вот тут лично я бы убрался оттуда на хрен, – признался Ван.

– А я – нет, – рассудила Гвен.

Мерцание экрана, отражаясь в ее очках, превратило линзы в пару кружков зыбкого, призрачного света.

– Я бы, наверное, шагу оттуда не сделала. К типам вроде этого Элвуда Хондо спиной поворачиваться не стоит.

– Он же выдуманный, – напомнил ей Артур.

– Но стол-то поднял и стульями вон как швыряется, – пробормотала Гвен. – Прилетит по башке таким стулом, я думаю, сотрясение мозга заработаешь настоящее. Самое что ни на есть.

Столик, грохнув о бетон ножками, опускается на пол. Развеселые гуляки, собравшиеся на сеанс, с радостными возгласами усаживаются по местам. Чернокожий в темных очках ежится, словно только что стал свидетелем на редкость кровавого, изуверского акта насилия.

Тут, в свою очередь, начинает чудить катушечный магнитофон на книжных полках за спинами собравшихся. Одна из массивных кнопок глухо щелкает, катушки прекращают вращение. Соседняя кнопка с таким же щелчком утопает в панели. Катушки, визжа, отматывают пленку назад. «Щелк!» – срабатывает еще кнопка. Катушки останавливаются. Последняя кнопка резко, едва ли не с грохотом, опускается книзу, и магнитофон начинает играть.

Из динамика, набирая громкость, раздаются голоса собравшихся на сеанс гостей, тянущих строку из песни «Куин»:

– BA-A-A-A-A-A-AD MISTAKES!

Щелкает кнопка «Стоп». Катушки с визгом мотают пленку назад, останавливаются, и магнитофон повторяет:

– BA-A-A-A-A-A-A-A-AAD MIISTAAKES!

Щелк, вз-з-з-ззз, и снова:

– BA-A-A-A-A-A-A-A-A-A-A-W-W-D MIISSSTAAAKES!

Слова эти повторяются вновь и вновь, всякий раз чуть медленней прежнего. Слаженный хор сливается в один голос – басовитый, тягучий:

– BA-A-A-A-A-A-A-A-AW-AW-AW-AWW-DMII–I-ISTAAA-AAA-ACHES…

Катушки визжат, щелкает кнопка, и снова пение:

– I’VECOMETHROUGH…

Вз-з-з-ззз, и-и-и-и, ЩЕЛК.

– I’VE…

– COME…

– THROOOOOUGH…

Пленка начинает проигрываться задом наперед, на высокой скорости, порождая звук наподобие визгливого истерического хихиканья. Мало-помалу хихиканье перерастает в нечто новое. Возможно, в смех… в нездоровый, безумный хохот, а может, в рыдания. Чернокожий на экране оглядывается за спину и наконец снимает темные очки. Домотавшаяся до конца лента срывается с подающей катушки, и механизм, тут же сменивший направление перемотки, мечет петли узкой, глянцево черной пленки вверх, будто серпантин.

Чернокожий отшатывается, отворачивается от магнитофона, смотрит прямиком в объектив… а его глаза сплошь покрыты беспорядочными каракулями, массой причудливых, неровных штрихов, нанесенных чьей-то рукой прямо на пленку; рот раскрывается, готовясь произнести…

* * *

– ХВАТИТ! На хрен все это! – выкрикнула Донна.

Вскочив на ноги, она хлопнула ладонью по выключателю. Библиотека озарилась светом… но тут лампочка в настенном светильнике прямо над головой Донны лопнула, взорвалась с ослепительно-белой вспышкой.

Донна испуганно взвизгнула. Ван отшатнулся назад, потерял равновесие и, не удержи его Элли, рухнул бы на пол. Возможно, Артур тоже вскрикнул, хотя сам этого не заметил. Казалось, собственный голос намертво застрял в горле. Гвен, прыгнув к нему на колени, довольно сильно ушибла его округлым бедром, но тут же соскользнула назад, на место. Видимое спокойствие сохранил только Луэллин, оглядывавший гостей, с добродушной насмешкой приподняв брови. На том фильм и закончился. Катушки проектора продолжали вращение, но одна из них опустела, а другая – хлоп-хлоп-хлоп – хлопала о подставку высвободившимся из зажима концом пленки.

Луэллин, хлопнув себя по коленям, качнулся вперед, поднялся с кресла, окинул настенный светильник долгим, задумчивым взглядом. Лампочка не просто взорвалась – почернела, растрескалась, из трещин в колбе струились к потолку шелковистые пряди дыма.

– Ох, Элвуд, ну что за грубости, – проговорил Луэллин и поспешил к выходу.

* * *

В библиотеке воцарилось молчание. Наконец Колин шагнул к проектору и принялся перематывать пленку.

– Когда я смотрел этот фильм в прошлый раз, – заговорил он, – в окно влетела птица и разбилась насмерть. Луэллин говорит, на пленке осталось немножко Элвуда, и он всякий раз шлет привет зрителям ближе к концу.

Донна полоснула его яростным взглядом:

– Это все не взаправду. Будь оно правдой, по Си-эн-эн давным-давно раструбили бы… Взять хоть черную штриховку поверх глаз того типа… она же прямо на пленке и намалевана! В жизни не видела такой грубой липы!

Колин протянул ей извлеченную из проектора бобину:

– Пожалуйста. Вот тебе пленка. Гляди сама, проверяй, намалевано там что-нибудь или как.

Однако Донна бобины не приняла.

– То есть, o’кей, я верю: что-то в этом да есть. Психологическое оружие… ты же говорил, Луэллин этим и занимался? По-моему, фильм этот снят, чтобы… ну, даже не знаю… чтоб иностранные державы поверили, будто правительство США создает армию духов. Призраков. Чтоб копия этой пленки вроде как невзначай попала за «железный занавес», и Москва навалила в штаны, испугавшись американского арсенала боевых полтергейстов.

– Боюсь, Москва в этом смысле изрядно опередила нас, – заметил Луэллин, вернувшийся в библиотеку с новой лампочкой для светильника. – Боевых духов они разрабатывали еще с пятидесятых. У них это называлось «План “Гоблин”», а разработки свернули в 1965-м, после того как Андреев, их ведущий исследователь, воткнул себе в ухо отвертку. Практически лоботомия… а проделал он это, по словам жены, «чтобы шептунчик наконец-то умолк». Видите ли, приглашение сверхъестественного в собственную жизнь чревато одной проблемой: оно ведь может остаться с тобой навсегда… Налить кому-нибудь скотча? Ничто на свете не дополняет вкус оккультного лучше, чем глоток односолодового.

– Вот это – «да», – тут же ответил Ван. – По-моему, даже «да, черт возьми».

– Мистер Рен, можно вопрос по поводу кое-чего в конце фильма?

– Слушаю, Гвен.

– Тот человек в темных очках. С каракулями поверх глаз. Он ведь умер… верно?

Стоило ей заговорить об этом, Артур почувствовал, что тоже, едва увидев те черные каракули, понял: чернокожего здоровяка в водолазке нет в живых. И в тот же самый момент это поняли все до единого.

– Джордж Лейн… да. Спустя три недели после съемки этого фильма. Ехал на базу, сбил олененка, выскочившего на дорогу, а тот, пробив лобовое стекло, размозжил ему копытом голову, – подтвердил Луэллин, раздавая гостям бокалы со скотчем. – После этого Элвуд умолк, хотя… – Вздохнув, Луэллин кивнул в сторону настенного светильника: – Хотя, как видите, порой ворочается, бормочет во сне.

Первый глоток виски в жизни Артура опалил язык и нёбо, словно драконье пламя.

Глава 9

Исследованиями Кунсткамеры Луэллина да стращанием друг друга историями о привидениях их развлечения вовсе не ограничивались. Той осенью они, собираясь вместе, просмотрели множество выпусков «Неразгаданных тайн». Макбрайды, проникшиеся к «Тайнам» особой любовью, не желали, не могли пропустить ни единого выпуска. Зациклившаяся на нелюдях, уродах, чинивших зло детям, Донна всем сердцем ратовала за самые жестокие наказания для таковых. Смертных приговоров ей было мало: по ее мнению, душегубов-насильников следовало прежде кастрировать, и лучше всего – ржавым мачете. Ван же, напротив, увлекся преступниками, сумевшими благополучно избежать возмездия, вроде Джека-Потрошителя, Д. Б. Купера[30] и Унабомбера[31].

Слушая их двоих, недолго было свихнуться. Ван считал, что учеба в колледжах должна стать бесплатной, а здравоохранение – законной обязанностью государства. Донне хотелось, чтобы Пятерку из Сентрал-парка[32] торжественно расстреляли на публике. Прежде Артур полагал, что близнецы должны соглашаться друг с другом во всем. Теперь вся их компания от души забавлялась, глядя на Донну, бессменную председательницу рэкхемского клуба юных консерваторов, и ее точную копию, махрового социалиста, считавшего чересчур правыми даже демократов. Года полтора назад Ван говорил, что на президентских выборах восемьдесят восьмого года проголосует за «технического кандидата»[33], Вилли Нельсона[34]: Вилли наверняка легализует траву, а налоги с торговли марихуаной пустит на финансирование государственных детских садов. Донна собиралась голосовать за Джорджа Буша – даже дважды, дай ей только такую возможность. В конце концов ни Донна, ни Ван не проголосовали вообще, позабыв зарегистрироваться для голосования в штате Мэн.

– Каковы, по-вашему, шансы, что Унабомбера найдут и схватят? – полюбопытствовал Артур.

– Схватят наверняка, – откликнулся Колин. – Возьмут компьютер, создадут базу данных о нем. Его же выдает все, что бы он ни сделал: и личности тех, кого убивает, и как адрес на посылках надписывает, и материалы, из которых сооружает бомбы… Каждый из нас оставляет за спиной информационный след, будто улитка – дорожку слизи, так что и выследить любого не составит труда.

У Колина имелся «Коммодор 64»[35], позволявший общаться с людьми, разбросанными по всему миру. Использовалось для этого устройство под названием «модем», ужасающе пищавшее и визжавшее, стараясь соединиться с другими компьютерами через телефонный кабель, воткнутый в гнездо позади. Артуру его наждачный визг казался голосом будущего – нечеловеческим, идиотским, а главное, громким – настолько громким, что в нем теряются все прочие звуки. Сам Артур, проведя немалую часть осени за копированием данных из каталога на библиотечную айбиэмку, нашел эту работу невыразимо скучной и проникся к подобным машинам искренней неприязнью.

– Ты вправду думаешь когда-нибудь добиться от компьютеров чего-то толкового? – однажды спросила Колина Элли.

– По-моему, предсказывать с их помощью будущее было бы здорово, – ответил Колин.

– А по-моему, способностью к экстрасенсорному восприятию компьютеры обзаведутся не скоро, – заметил Артур.

– А я думаю, надежное экстрасенсорное восприятие у них разовьется куда скорее, чем у людей. Еще немного, и они научатся узнавать нас. Нацелит тебе компьютер в лицо камеру и вычислит, кто ты такой. И с одного взгляда разберется, не опасен ли ты.

– Еще бы, – вмешалась в разговор Гвен. – Взглянет разок, увидит, что твое лицо черное, и тут же вызовет копов.

Артур поднял кверху раскрытую ладонь, и Гвен хлопнула по ней, даже не покосившись в его сторону.

– Компьютеры расистами быть не могут, – с загадочной, слегка иронической улыбкой сказал Колин. – Такое уж точно вещь совершенно немыслимая.

– Ты меня вдохновляешь, Колин, – объявила Элли. – Я тоже хочу научиться проделывать с компьютерами разные разности. Хочу узнавать, как люди поступят, заранее, прежде чем они сделают хоть что-нибудь. Хочу знать, чего они мне не рассказывают. Потому и люблю статистику.