Царь Скорбь

Артур поспешил отыскать пленку за март – апрель. Катушки тоненько засвистели, завертелись, отматываясь в прошлое, к шестнадцатому марта. Вначале Артур прочел изначальную статью – на первой полосе, но без подробностей, а потом и более развернутый отчет о происшедшем, опубликованный на следующий день.

Как выяснилось, Дафна Найсуондер у себя в кухне, слушая радио, фасовала фунт порошка по отдельным пластиковым мешочкам, попутно подмешивая в порошок разрыхлитель для теста, и тут к ее порогу подошел почтальон, Альберт Фраун. В обеих руках он держал громоздкий, увесистый сверток, а дверной звонок у Найсуондеров не работал по меньшей мере два года, и вместо того, чтоб постучать, почтальон толкнул дверь коленом. Новичку на службе доставлять почту на Редди-лейн, в Гоган, Фрауну довелось впервые… а еще он был черным.

Незадолго до этого массачусетскому поставщику Дафны пришлось обменяться парой слов – и выстрелов – с Приречной Братвой, бандой, подмявшей под себя большую часть торговли тяжелыми наркотиками в районе Бостона и нацелившейся наложить лапу на всю торговлю порошком в Новой Англии. После чего партнер предостерег Дафну: «Берегись – бляху засветит, чтобы в дом попасть, и конец тебе, тупой деревенщине». Ясное дело, взглянув на двадцатитрехлетнего чернокожего в синей униформе, с длинным коричневым свертком, прижатым к груди, Дафна Найсуондер тут же узнала в нем стрелка из Приречной Братвы с дробовиком в коробке. Первую из девятимиллиметровых пуль она выпустила Альберту Фрауну в лоб, но промахнулась, зато еще три угодили бедняге-почтальону в колено, в голень и в щиколотку.

От полиции Дафна оборонялась почти до ночи, обещая пристрелить первого же из «чертовых Барни Файфов[18], кто сунется», прямо сквозь дверь. Сдалась она только в половине десятого вечера, после того как по Пятому каналу объявили очередные выигрышные номера «Пауэрболла» – билеты проверила, убедилась, что ничего не выиграла, и вышла с поднятыми руками, объявив: день нынче, дескать, не мой.

Стоило Артуру добраться до перспектив выздоровления Альберта Фрауна (обнадеживающих, хотя хромым он, вероятнее всего, останется на всю жизнь), за спиной раздался голос Вана:

– Ты в доме с названием хоть раз был? Это ж даже не дом – имение, мать его, целое!

Артур, вздрогнув от неожиданности, обернулся назад. Ван наклонился к нему, сощурился, вглядываясь в экран машины для чтения микрофиш, однако Артур, будто бы между прочим, нажал клавишу перемотки.

– О чем ты? – спросил он.

Ван выпрямился.

– О Колине Рене. Пошли. Девчонки снаружи ждут. Мы домой к нему едем. Он хочет какие-то опыты над нами с Донной проделать, проверить наш экстрасенсорный потенциал. И вы с Элли туда тоже приглашены.

– С чего бы это? – удивился Артур, извлекая из машины кассету с микрофишами.

Если б он и вознамерился рассказать кому-нибудь о своей беде, то в первую очередь Вану, но к этому Артур еще не был готов. Казалось, он вывалялся в грязи и теперь охвачен загадочной, смутной боязнью запачкать кого-то еще… особенно друга. Вдобавок к этому страху примешивались опасения, как бы рассказ обо всем не сделал сложившееся положение реальнее прежнего, хотя реальнее вроде бы уже некуда.

– Колин говорил, ему требуются двое ребят безо всякого паранормального дара, а я сказал, что человека бездарнее тебя в этом смысле не знаю, – пояснил Ван.

– Не могу с этим спорить, но Элли-то отчего? Откуда тебе ее возможности знать? Вдруг она – все равно что Ури Геллер[19], только женского пола?

– Хрен-те, не умеет эта девчонка мыслей читать. Прочла бы мои, вообще бы со мной разговаривать перестала.

– О, Ван, что у тебя в голове, ей известно, можешь не сомневаться, – заверил его Артур.

– Вот дерьмо-то, – пробормотал Ван и вправду здорово покраснел.

Глава 6

Двора перед домом Колина не имелось: дом окружал целый парк. Обширные, заросшие деревьями и кустарником угодья окружала сложенная из дикого плитняка стена без малого восьми футов в высоту. Кусты терновника, благодаря которым усадьба и получила название, сгрудились внутри, у самой стены – черные, шипастые, по-осеннему голые. Направив «христомобиль» к въезду, украшенному каменными колоннами, Артур заметил пару кованых драконов, восседавших на их верхушках, и потом не раз гадал, что это – случайное совпадение или как.

При всем при том сам дом оказался на удивление скромным двухэтажным кирпичным зданием в федеральном стиле[20], только-только вмещавшим семью из восьми человек с дюжиной слуг. Аспидная кровля отливала в точности той же самой сизой ледяной синевой, что и океан, видневшийся в просветах между деревьями за домом.

Гурьбой вывалившись из машины, Артур, Ван и девчонки поднялись на крыльцо по гранитным ступеням, обычным для зданий суда, выстроенных в девятнадцатом веке. Колин распахнул парадную дверь, прежде чем кто-либо успел постучать в нее массивным бронзовым кольцом. Бритая голова его поблескивала над воротом заправленной в джинсы черной водолазки, точно пуля.

Артур запрокинул голову, разглядывая белые дорические колонны, подпиравшие крышу портика, и огромное, в форме веера, окно над парадной дверью, затейливой, будто от Тиффани.

– У твоего деда такая куча денег? – спросил он и сразу же понял, насколько бестактен сорвавшийся с языка вопрос.

Однако Колин не повел даже бровью.

– Богат не тот, у кого много, а тот, кому хватает, – ответил он, впуская гостей в вестибюль.

Да, не в прихожую – в вестибюль: пол вымощен крупными, грубыми плитами камня, к галерее второго этажа ведет плавно изогнутая лестница темнейшего красного дерева…

– А чем твой дед занимался? – полюбопытствовала Донна.

– Написал книгу, не изданную до сих пор, – ответил Колин, – только больших денег на ней, по-моему, не нажил.

– О чем? – заинтересовался Артур.

– Об искусстве промывки мозгов, – объяснил Колин.

– Как ей не поддаваться?

– Нет, – отвечал Колин, – как ее применять. Он во Вьетнаме служил, военным психологом. И написал справочник, как полностью, в буквальном смысле слова, уничтожить кого-либо психологически.

Последовав за Колином Реном, все они оказались в кухне – громадной, точно кухня не самого маленького ресторана. Здесь женщина лет под сорок разгружала вместительную промышленную посудомойку, а за столом, на островке посреди комнаты, сидела, склонившись над грудой книг и бумаг, девчонка. Костюм Гвен Плебс (впрочем, ее имени Артур еще не знал) составляла рубашка легкого хлопка поверх футболки с треугольным вырезом и громадные очки в черной пластмассовой оправе. Поразмыслив, Артур решил, что она оканчивает школу. Расшнурованные хайтопы «Конверс» от доктора Джея[21] на ее ногах выглядели настолько старыми, словно тоже перешли в выпускной класс. На столе перед девчонкой лежали раскрытые «Начала анализа», однако девчонка, отложив в сторону домашнюю работу, увлеченно решала кроссворд.

Войдя, Колин поздоровался с женщиной у плиты – очевидно, девчонкиной матерью. Сложена она была точно так же, разве что фунтов на двадцать тяжелее да лет на двадцать постарше, и даже очки на самом кончике носа носила точно такие же. В ответ на приветствие она по-матерински чмокнула Колина в щеку, водрузила на плиту чайник и спросила, не хочет ли кто-нибудь чаю или какао.

– Кто это, Колин? – не отрывая глаз от кроссворда, осведомилась девчонка. – Ваша группа по изучению Библии?

– Бери выше, Гвен: экстрасенсы, – ответил Колин. – Вот эти двое, Донна и Ван, умеют мысли друг друга читать.

– Глядите, эктоплазмой весь дом не заляпайте, а то самим отмывать придется. Маму я домой отвезу, как только кекс с корицей в духовке дойдет.

Значит, мать Гвен здесь в прислугах, а сама Гвен как минимум доросла до получения прав? Неловкость, охватившая Артура, невольно залюбовавшегося изящным изгибом ее шеи, не говоря уж о том, как Гвен вильнула задом, устраиваясь поудобнее на табурете, несколько улеглась. Даже дешевые, захватанные жирными пальцами очки Гвен и те внушали подлинное восхищение: так и хотелось, сняв их с ее носа, протереть стекла полой рубашки…

– Стрип, – остановившись за полшага от дверей в коридор и обернувшись к Гвен, сказал он.

Гвен, заморгав, подняла взгляд.

– Чего? Стриптиз? Не на первом же свидании.

– Нет, – покачав головой, откликнулся Артур. – Двенадцатое по вертикали, пять букв. Кое-что забавное в воскресной газете. Ответ – «стрип». Ну, комикс кадров из трех-четырех, вроде «Гарфилда», понимаешь?

– А-а! – сообразила Гвен и принялась вписывать ответ в клетки. – Спасибо!

– Обращайся, если что.

С этим Артур наконец вышел из кухни.

Вдоль одной из стен библиотеки тянулись вишневые книжные шкафы под потолок – восемнадцати футов в высоту. Противоположная стена представляла собой ряд французских окон, открывавших вид на каменистый мыс и холодную синеву залива, изборожденного белыми пенными гребнями волн. Вереницу французских окон надвое разбивал сложенный из камня камин. Возле стены справа от двери стояло странное пианино: в отверстии за откинутой панелью над клавишами виднелся рулон бумаги, натянутый на валики, усеянные множеством шпеньков, – ни дать ни взять музыкальная шкатулка, причем самая большая в мире. Над пианино, вплотную один к другому, висели остекленные ящички с бабочками, по две-три в каждом. Бабочки словно из кованой бронзы, бабочки с радужными крылышками из серебра с хромом…

Не сообразив, куда бы тут примоститься, Артур уселся на банкетку у пианино, под живописным мемориалом в память о геноциде бабочек. Судя по всему, здесь, в этой комнате, он был беднее всех. Отец Элли Шайнер в свое время играл за «Даллас Ковбойз», затем провел десять лет в Конгрессе, а потом стал кем-то вроде лоббиста и теперь владел летним домом в Кеннебанкпорте, таунхаусом в округе Колумбия и особняком в Хьюстоне. Макбрайды на бедность тоже не жаловались: их отец владел телевизионной станцией и несколькими региональными газетами на Глубоком Юге.

Дальнюю часть библиотеки занимал массивный вишневый стол, обтянутый кожей. Обогнув его, Донна принялась осматривать деревянный шкафчик с застекленными дверцами, футов восьми в высоту. Артуру подумалось, что внутри, вероятнее всего, хранятся какие-то диковины, возможно, немалой цены, и уж точно не предназначенные, чтоб их трогали. Однако Донна принадлежала к тем, кто считает, что в крайнем случае лучше попросить прощения, чем разрешения, хотя, если вдуматься, просить о чем-либо удосуживалась нечасто. Распахнув дверцы, она извлекла из шкафчика военную каску – защитного цвета, в пятнах ржавчины, с алой звездой спереди, нахлобучила ее на голову и снова склонилась к шкафчику. На сей раз ей подвернулся под руку слесарный молоток с шаровым бойком и пробковой рукоятью.

– Так в чьей армии твой дед, говоришь, служил? – для пробы взмахнув им, спросила она и, вытянувшись в струнку, щелкнув каблуками, вскинула руку кверху в нацистском салюте, а свободной рукой прижала молоток к груди, будто винтовку. – Дзыг Файль!

– Каска не нацистская, а русская. Принадлежала самому Вольфу Мессингу, личному ясновидцу Сталина. Хотя, возможно, он ни разу ее не надевал. А молоток – орудие убийства из того самого «Дома смерти» в Лос-Фелиз. Известен он тем, что приносит несчастье. Дом известен, не молоток. Думаю, дед понадеялся, что и в молотке сохранится хоть какая-то, хоть крохотная искорка зла, но, увы, просчитался.

Донна, поморщившись, вернула молоток в шкаф.

– Что это все за дребедень? – спросила она, нагнувшись к нижним полкам.

– Хранилище редкостей. Личная Кунсткамера деда. Дед постоянно охотится за куклами, в которых вселяются злые духи, за снимками НЛО и тому подобным. Сейчас он – вроде как энтузиаст всякой мистической хрени, а раньше многие годы то преподавал всякую мистическую хрень, то исследовал всякую мистическую хрень по поручению правительства.

– Ну, а тебя-то как к деду жить занесло? – спросил Ван.

– Мать собралась уйти от отца и не придумала ничего лучшего, как сообщить ему об этом, когда оба ехали в семейном «порше». А отец взял да свернул с трассы в пропасть на ста десяти милях в час. Но это, конечно, только предположения. Как там на самом деле все получилось, наверняка, разумеется, не скажет никто. Может, отец просто москита решил прихлопнуть и не справился с управлением.

– Господи Иисусе, – выдохнул Ван. – Прости, бога ради. Ужасный, конечно, случай…

– Еще бы, – кивнул Колин, – «порш»-то был – классика.

Тем временем Донна вытащила из шкафа катушку кинопленки в обшарпанном жестяном футляре и сощурилась, вглядываясь в поблекший ярлык.

– «Визит… капрала… Хондо», – прочла она и подняла взгляд. – Что это, Колин? Порнуха твоего дедушки?

– Мой дед действительно со странностями, – мягко ответил Колин.

Все в изумлении умолкли.

– А заснят здесь, – продолжил Колин, указывая на пленку, – один из последних в серии экспериментов «Филипп» – тех, проводившихся военными здесь, в Америке. Вдохновленных работой канадских ученых, Уиттена с Оуэном.

– Эксперименты серии «Филипп»… Что это? – заинтересовалась Элли.

– В начале семидесятых группа исследователей из Торонто затеяла эксперимент с вымышленным духом. Придумали персонажа по имени Филипп Эйлсфорд, сочинили историю его жизни, нашпигованную намеренными ошибками и откровенной чушью, а потом начали устраивать спиритические сеансы, на связь его вызывать. И вызвали. Смех смехом, а вызвали. Их Филипп мог поднять в воздух столик. Мог притушить свет, захлопнуть ставни на окнах, понизить температуру на десять – двадцать градусов. Все это чистая правда, хотите – проверьте. В подтасовках их так никто и не уличил. Ну, а мой дед со своей исследовательской группой повторил этот эксперимент в Лэнгли. Выдумав собственного духа, большого любителя шуток, и окрестив его капралом Элвудом Хондо.

– И что этот Хондо мог делать?

– А вот, все здесь, на пленке. Надо как-нибудь собраться вместе и посмотреть.

Пока остальные разговаривали о духах, Артур принялся изучать странное пианино. Железный рычаг, переключающийся с «ВКЛ.» на «ВЫКЛ.», еще рычаг с надписью «ТЕМП»… Стоило ткнуть рычаг пальцем, клавиши пианино вдруг ожили, забренчали, вызванивая какую-то рубленую, бешеную сонату. Сдавленно вскрикнув, Артур шарахнулся прочь, да так, что едва не свалился с банкетки, а клавиши все скакали вверх-вниз, однако музыка становилась все тише и тише. Казалось, накокаиненный полтергейст выдыхается, впадает в оцепенение.

– Он здесь! – завопил Ван, спеша укрыться за массивным столом и увлекая за собой Элли. – Хондо здесь, среди нас!

Элли взвизгнула, но вовсе не от испуга – скорее уж с удовольствием.

– Это же пианола. Ну, механическое пианино, – пояснил Колин. – Чтоб играло, на педали жать нужно. Если кому не нравится Моцарт, у нас и другие рулоны есть. По-моему, в коллекции деда имеется даже буги-вуги.

За разговорами он успел переместиться к обтянутому зеленым сукном карточному столу, какого не постыдились бы и европейские казино, и принялся искусно, одной рукой, тасовать выуженную откуда-то колоду карт.

– Ладно, давайте начнем. Если все возьмутся за дело всерьез, думаю, успеем доказать существование экстрасенсорного восприятия как раз к кексу с корицей.

* * *

Устроившись у противоположных краев карточного стола, Донна с Ваном взялись за чтение мыслей. Колода Зенера состояла из двадцати пяти карт с пятью символами: квадрат, круг, звезда, какие-то волнистые линии и знак «плюс». Ван, вытащив карту наугад, пристально глядел на нее, Донна говорила, что́ это, на ее взгляд, за карта, а Колин, вооружившись блокнотом, вел счет верным и неверным ответам.

Поначалу у Донны с Ваном дело не ладилось. Элли, встав за спиной Донны, принялась разминать ей плечи.

– Ничего, ничего, все o’кей. Сегодня Сатана тебя оставил, а завтра, глядишь, снова о тебе вспомнит.

– Треугольник, – объявила Донна.

– Нет в этой колоде треугольников, дура, – устало откликнулся Ван.

Донна, нацепив зеркальные темные очки, коснулась пальцем виска.

– Голова разболелась. Не удивлюсь, если и кровь из носу потечет. Чтение мыслей у обладателей паранормальных способностей вечно кровью из носа заканчивается. Общеизвестный факт, подтверждаемый многими-многими фильмами.

С этим она забрала у Вана колоду, и после пары промашек близнецы разошлись, выдали десять верных ответов подряд.

– Ну вот, пошло дело, – констатировал Колин. – Ван, ты что чувствуешь? Будто сам в голове у сестры или, скорее, она тебе свои мысли в голову впихивает?

– Или… это я так, в порядке гипотезы… как будто ты видишь отражения карт в очках Донны? – добавил Артур.

Ван потянулся через стол, схватил колоду карт и швырнул ею в Артура.

Однако Колина это ничуть не обескуражило.

– О, разумеется, теперь-то, после того как Артур вас раскусил, все очевидно. Но ведь тогда, в кафетерии, вы кое-что выдали, так?

– Ясное дело, – подтвердил Артур, – там они мухлевали хитрее. Эй, Ван, как на вашем тайном близнецовском языке – том самом, жутко похожем на луизианский креольский, – будет «трепло бесстыжее»?

– Касс тва, – ответил Ван.

– Какая жалость, – без малейшего разочарования в голосе пробормотал Колин. – Я-то надеялся научно доказать существование экстрасенсорного восприятия уже сегодня.

– А давайте я с картами Зенера попробую! – не узнавая себя самого (в последние дни он успел начисто позабыть, что такое радость), предложил Артур. – Я готов проникнуть в чьи-нибудь глубочайшие, мрачнейшие тайны!

– Да? А вот посмотрим, – поддразнила его Гвен, остановившаяся в дверях с подносом. На подносе высился кекс, а поверх него стояли кружки с какао.

– Ребята, это Гвен. Гвен Плебс, – представил ее Колин.

– Не слушай его, – вмешался Ван. – Никакой ты не плебс, детка. Давай тащи кекс сюда.

– Это ее фамилия, дебил, – догадалась Донна. – И не командуй ею, как прислугой какой-то.

– Я и есть прислуга, – возразила Гвен.

– Ничего подобного. Домоправительница у нас – твоя мать, – поправил ее Колин.

– Вопрос только во времени, – вздохнула Гвен. – До матери домоправительницей у вас служила бабушка. Когда бы кому из Ренов ни потребовалось подтереть зад, рядом всегда стоял кто-то из Плебсов с туалетной бумагой.

С этим она поставила поднос на карточный стол, и все принялись разбирать угощение. В каждой кружке плавало по зефирине – громадной, с кубик Рубика величиной. Как и все остальное в Терновниках, эти зефирины казались потрясающе великолепными, но в то же время слегка неправдоподобными.

– Давай, Оукс, – велел Колин. – Ваша с Гвен очередь.

Тут у дверей заиграло пианино. Оглянувшись, Артур обнаружил за клавишами Элли, причем она не просто жала педали, а вправду играла, в который раз отправив вервольфов бродить по Лондону[22].

– Рисковый, однако, поступок – решать кроссворд из пятничной «Нью-Йорк таймс» ручкой, – заметил Артур, собирая с пола карты Зенера.

– Ну, если это, по-твоему, риск, свидания с тобой – наверняка сплошные приключения, – парировала Гвен.

Донна расхохоталась в голос.

– Да, Артур, раскусила она тебя! Элли, с какой вероятностью Оукс до сих пор девственник?

– Может, Артура ты и раскусила, – заметил Ван, – но Элли всех остальных насквозь видит. Магистерский курс статистического анализа изучает с семнадцати лет. Лично я это нахожу оскорбительным. Быть красивее и в то же время умнее друзей – неприлично. Нельзя. Иначе они упадут духом и отправятся искать себе ровню.

– Со статистикой никакие паранормальные способности не нужны, – откликнулась Элли. – Обширный набор данных гораздо надежнее карт Таро!

Вновь ударив по клавишам, она запела:

– Вижу вервольфа с китайским меню в руке,Шестьдесят процентов – закажет он му-гай-пен!А в Мичигане один вервольф водил самосвал,Девяносто процентов – за Рейгана голосовал!

Ван застонал, стиснув виски ладонями.

– Рифмовка… схема рифмовки не та, – с запинкой, страдальчески забормотал он. – Прекрати, Элли… прекрати! Уоррена Зивона я люблю, а тебя… тебя просто слушать больно!

Донна слегка взмахнула рукой, приветствуя Гвен.

– Донна Макбрайд, – представилась она, – а вон тот – мой гомункул, Донован.

– Мы – близнецы, – пояснил Ван. – Вот хотел, хотел же сожрать ее еще в материнской утробе!

– Я – Эллисон Шайнер, – пропела Элли, – из техасских байю, и – шестьдесят три процента – тебя полюблю!

– Может, приступим? – вмешался Артур, встряхнув картами Зенера над плечом.

Необходимость делить Гвен с остальными раздражала его не на шутку: они-то куда интереснее, веселее, чем он! Что он такое? Не отвязный чудак вроде Донны с Ваном, не ослепителен, как Элли, и до изощренного инопланетного интеллекта Колина ему далеко. Как же порой утомительна дружба с яркими личностями!

Однако Гвен широко улыбнулась ему, сдвинула большим пальцем очки к переносице.

– Ладно, приступим. Посмотрим, нашла ли я уже ход в твою, Артур Оукс, голову!

– Ну, в этом, по-моему, можно не сомневаться, – пробормотал Артур.

Взглянув на верхнюю карту, он поднял глаза, однако не выдержал взгляда Гвен (правду сказать, у него просто дух захватило), заморгал, снова взглянул на карту.

– Звезда, – объявила Гвен.

– Нет, – ответил Артур, еще раз окинув взглядом знак «плюс».

– Я говорю, ты – звезда. Звезда науки, очевидно же. Квадрат?

– Извини, нет.

– Да я своих сил в ход еще не пустила. Я спрашиваю, ты – квадрат?[23]

– Если в смысле старомодности, да. На старофранцузском ради забавы читаю.

– Вот и славно, – отозвалась Гвен. – Я – тоже квадрат, только в смысле самоуверенности. Или бесхитростности. Сам видел: кроссворды из «Нью-Йорк таймс» ручкой решаю.

Артур не сумел сдержать смеха.

– Брось, старина. Давай отгадывай всерьез.

– Кр-р-р…

Артур отрицательно качнул головой.

– Р-р-р… плюс!

– Верно.

– Ого! – воскликнул Колин. – Парапсихологический потенциал у вас просто зашкаливает!

Конечно же, Колин их поддразнивал, но следующий символ (квадрат) Гвен назвала верно и следующий за ним (снова плюс) – тоже. После пяти точных попаданий подряд Артур снова рискнул взглянуть Гвен в глаза.

Гвен изучала его. Это казалось пугающим и в то же время прекрасным. Глаза ее оказались не то чтобы карими – по краешкам скорее зелеными, бледно-бледно-зелеными, будто смотришь сквозь стенку бутылки из-под «Кока-колы», однако еще в них виднелись прожилки, поблескивавшие золотистой фольгой. Охваченный радостью, Артур перевел дух, но тут же вспомнил о фотографии с заточкой у самого глаза матери и не на шутку устыдился этой минутной радости.

– Полароид, – сказала Гвен.

– А?

Гвен покачала головой:

– Прости. Мне вдруг почему-то представился недодержанный полароид. Давай еще раз. Волнистые линии?

– Мм-мгм, – промычал Артур, внезапно утратив дар речи.

– Неплохо справляетесь, – отметил Колин. – Уже шесть попаданий кряду. Приближаемся к статистической релевантности… мм… просто секси! Ты, Гвен, силой мысли раздеваешь его догола!

– Оставь свои двусмысленности при себе, Рен, – огрызнулась Гвен.

Из следующих двенадцати символов она верно назвала девять, однако вскрывать новые карты Артуру уже не требовалось: он и без этого понял, что Гвен читает его, словно раскрытую книгу.

Глава 7

Вторую половину воскресенья Артур, охваченный нарастающим напряжением, безуспешно корпел над простеньким переводом «Жития святого Обена». Каждая фраза теряла всякий смысл уже на полпути. Продираясь от одного слова к другому, Артур никак не мог связать их во что-либо содержательное: краденые книги, лежавшие стопкой у края кухонного стола, маячили на периферии зрения.

Джейн обещала, что Тана явится за добычей в воскресенье, после обеда, однако не уточнила, во сколько. Чем дольше Артур ждал, тем ему становилось хуже. Забыв включить свет, он продолжал работу, пока волна предвечерних теней не поднялась, не хлынула в окна, залив кухню сумраком. В конце концов читать сделалось невозможно. Дотянуться до выключателя сидя Артур не мог, но даже не подумал подняться на ноги. Будь он помладше, ускользнул бы в спальню, спрятался под одеялом, но ничего, сидеть в тишине, в полумраке кухни, пожалуй, немногим хуже.

Когда в парадную дверь постучали, горло Артура перехватило так, что ему показалось, будто он не в состоянии сделать вдох. За дверью, с деланым безразличием на веснушчатом лисьем лице, покачивая поднятой кверху на раскрытой ладони коробкой с пиццей, стояла Тана Найсуондер.

– Ужинал? – поинтересовалась она.

– Нет, – признался Артур.

Тана протянула ему коробку.

– Крылышки без костей, – пояснила она. – Все тебе.

– Даже не знаю, сумею ли съесть их, – пробормотал Артур. – Плохо мне что-то.

– Ничего, аппетит вернется, – заверила его Тана. – Неважно, что ты там сделал… или с тобой проделали.

Прозвучало это, словно нечто, усвоенное отнюдь не понаслышке.