Фаворитка, займи свое место!

Максим Взор

Фаворитка, займи свое место!

Глава 1. Формула случайности

— История, — сказала Вероника Лебедева, — вовсе не хаос. Это система, в которой слишком много переменных.

Она стояла у доски, зажав между пальцами белый маркер, и смотрела на слушателей поверх очков в тонкой золотой оправе. В первом ряду сидели преподаватели университета, два скучающих чиновника из какого-то фонда и студентка в зелёном свитере, которая уже десять минут фотографировала не формулы, а саму Веронику.

Вероника привыкла к подобному вниманию. Она знала, что красная помада и платье цвета тёмного вина плохо сочетаются с образом строгого математика, зато отлично удерживают аудиторию после третьего слайда о статистической погрешности.

— Если мы видим только результат, — продолжила она, — случайностью кажется даже то, что было заранее подготовлено. Вопрос лишь в том, достаточно ли у нас данных, чтобы восстановить скрытую закономерность.

Она написала на доске ряд чисел:

2, 3, 5, 7, 11, 13…

— Простые числа. На первый взгляд — беспорядочная россыпь. Но если знать, как смотреть, они начинают говорить.

За окнами гремел сентябрьский дождь. Москва размывалась в сером стекле, фонари уже зажглись, хотя было ещё не поздно. Вероника обернулась к экрану, где застыл последний слайд лекции: портрет старой женщины в чепце и платье XVIII века.

Подпись гласила: Екатерина Романовна Дашкова.

— Она была директором Петербургской академии наук, — сказала Вероника. — Редкий пример человека, который сумел превратить ум в политическую силу. Не просто знать больше других, а понимать, кто и зачем пытается изменить правила игры.

Слушатели оживились. Дашкова всегда вызывала интерес, особенно у тех, кто любил истории о дворцовых переворотах, тайных письмах и женщинах, которым приходилось мыслить быстрее мужчин.

После лекции к Веронике подошёл пожилой профессор в мокром плаще.

— Вы слишком уверенно говорите о закономерностях, — заметил он.

— Математика не любит неуверенности.

— А история любит.

Он улыбнулся, но глаза его остались серьёзными.

— Вам передали это.

Профессор протянул ей небольшой веер. Пластины были потёрты, роспись почти стёрлась, но на одной из них виднелась миниатюрная фигурка женщины с высоким лбом и внимательными глазами.

— Откуда он у вас?

— От человека, который не захотел назвать себя.

— И почему передали мне?

— Возможно, вы сами знаете.

— Если бы знала, не спрашивала бы.

Профессор уже отходил.

— Внимательно посмотрите между пластинами, Вероника Андреевна.

Она хотела окликнуть его, но в дверях лекционного зала никого не было.

Веер оказался тяжелее, чем выглядел. Вероника раскрыла его, провела ногтем по краю. Между двумя пластинами действительно что-то застряло — тонкая полоска бумаги.

Она вытащила её пинцетом из сумочки, который всегда носила с собой для работы с мелкими деталями на лекционных макетах.

На бумаге было написано:

ФАВОРИТКА, ЗАЙМИ СВОЁ МЕСТО.

Вероника усмехнулась.

— Очень смешно.

Она перевернула полоску. На обратной стороне стоял ряд цифр:

2—3—5—7—11—13—17.

Первые простые числа.

Дождь усилился. В коридоре погас свет, и университет погрузился в серую полутьму. На мгновение Веронике показалось, что изображение Дашковой на экране изменилось. Не лицо — выражение. Будто старинная женщина смотрела прямо на неё и знала, что произойдёт дальше.

— Устала, — пробормотала Вероника.

Она сложила веер и направилась к выходу.

На лестнице ей позвонила мать. Вероника не услышала. Телефон завибрировал, выскользнул из руки и упал на ступеньку. Экран треснул.

В тот же миг молния ударила где-то совсем рядом.

Свет вспыхнул не за окном, а внутри веера.

Вероника увидела белое поле, услышала чей-то женский голос:

— Не занимай место, если не готова его удержать.

Потом мир исчез.

Глава 2. Княгиня в зеркале

Первым Вероника почувствовала запах.

В нём смешались уксус, горячий воск, сушёные травы и что-то горькое, похожее на полынь. Затем она услышала женский плач.

— Государыня, умоляю, откройте глаза.

«Я не государыня», — хотела сказать Вероника, но губы не послушались.

Она попыталась вдохнуть и закашлялась. Тело отозвалось болью в виске, плече и рёбрах. Кто-то поднёс к её лицу влажную ткань.

— Тише, княгиня. Тише.

Вероника открыла глаза.

Над ней склонилась девушка в белом чепце. Лицо было заплаканным, но молодым. За её спиной колыхались занавеси, вышитые золотыми цветами. Потолок казался слишком высоким. На столике горела свеча, хотя за окном стоял яркий день.

Вероника моргнула.

— Где я?

Девушка отшатнулась.

— Вы… вы меня слышите?

— Вполне. Где мой телефон?

— Что?

— Телефон. Чёрный, с треснувшим экраном.

Девушка перекрестилась.

— Лизавета Петровна, позовите лекаря!

«Так. Паническая атака. Обморок. Галлюцинации».

Вероника попыталась сесть, но тело было слабым. К тому же на ней оказалась длинная ночная рубашка из грубого полотна. Волосы распущены и тяжёлой волной лежали на плечах.

В комнату вошёл мужчина с седыми бакенбардами. Он принялся осматривать её так деловито, словно она была не человеком, а неисправным механизмом.

— Сколько пальцев?

— Пять.

— Хорошо. Как ваше имя?

— Вероника Лебедева.

Лекарь нахмурился.

Служанка всхлипнула.

— Княгиня Екатерина Романовна, — медленно произнёс мужчина, — вы помните, как вас зовут?

— Я помню, как зовут меня.

— Назовите себя.

Вероника села. В виске стучало.

— Вероника Андреевна Лебедева.

Служанка снова перекрестилась.

— Она забыла, — прошептала девушка.

Лекарь бросил на неё недовольный взгляд.

— После падения кареты такое бывает. Память может вернуться не сразу.

— Какой сейчас год? — спросила Вероника.

Мужчина посмотрел на неё с сомнением.

— Тысяча семьсот шестьдесят первый.

Вероника рассмеялась.

Смех получился слишком высоким и испуганным.

— Конечно.

Она откинула одеяло и встала. Ноги подкосились, но служанка поддержала её. На полу лежала пара туфель с пряжками. У двери стоял дорожный сундук. За окном виднелся сад, покрытый жёлтыми листьями, а дальше — широкая река и башни города.

Не декорация. Не музей. Настоящий воздух, настоящий холод от неплотно закрытого окна.

Вероника подошла к зеркалу.

Сначала она увидела бледное лицо. Затем детали стали складываться: густые каштановые волосы, тонкая линия бровей, большие серо-зелёные глаза, родинка у левого уголка губ.

Лицо было незнакомым.

Но где-то внутри него жила память.

Вспышкой возникли чужие картины: маленькая девочка, прячущаяся за тяжёлой портьерой; запах чернил; голос матери; мужчина в синем кафтане; золотая брошь в форме стрелы; холодная ладонь на запястье.

Вероника отшатнулась от зеркала.

— Кто я?

Никто не ответил.

За дверью послышались шаги. Служанка выпрямилась, лекарь убрал инструменты.

— Князь Михаил Иванович, — объявила она.

Вошёл молодой мужчина лет двадцати пяти. Высокий, хорошо сложенный, с тёмными волосами и глазами, в которых не было ни малейшего испуга. Он посмотрел на Веронику внимательно, почти оценивающе.

— Екатерина Романовна.

Она не ответила.

— Вы узнаёте меня?

Вероника почувствовала, как в памяти чужого тела шевельнулось имя.

Михаил. Муж.

Внутри поднялась такая волна отвращения и тревоги, что она едва не потеряла равновесие.

— Я знаю, кто вы, — сказала она.

— Тогда назовите.

— Князь Дашков.

Он едва заметно изменился в лице.

— Уже лучше.

— А что было до этого?

— Вы упали с лошади.

Вероника посмотрела на него.

— Мне сказали, что была карета.

— Вам много чего скажут.

Эта фраза прозвучала негромко, но в ней было предупреждение.

Князь подошёл ближе. От него пахло кожей, табаком и холодным воздухом.

— Вы провели ночь в дороге, Екатерина Романовна. Утром вашу карету нашли у обочины. Лошадь была ранена, кучер исчез, а вы лежали без сознания.

— Кучер исчез?

— Да.

— И никто не знает, куда?

— Никто, кому можно верить.

Вероника снова посмотрела на зеркало.

Чужое лицо отражало её испуг. Но под испугом уже просыпалось другое чувство — холодное, почти профессиональное внимание.

Если это сон, он слишком подробен.

Если безумие — слишком логично.

Если правда…

Она закрыла глаза.

В памяти всплыло имя, которое лекарь произнёс минуту назад.

Екатерина Романовна Дашкова.

И вместе с ним — ощущение падающей кареты, резкий запах крови и мужской голос:

— Вы должны были молчать, княгиня.

Глава 3. Муж по документам

Через час Вероника уже сидела у окна в платье, которое казалось ей сложнее любой театральной декорации.

Сначала на неё надели тонкую рубашку. Затем корсет. Затянули его так, что Вероника поняла: XVIII век не признаёт ни свободного дыхания, ни личных границ. После корсета последовали нижняя юбка, ещё одна юбка, лиф, рукава, ленты и украшения.

— Кто придумал всю эту систему? — спросила она, когда служанка пыталась закрепить на её спине третий ряд крючков.

— Систему?

— Одежду.

— Портные, полагаю.

— Портные должны быть наказаны.

Служанка осторожно улыбнулась.

— Вы прежде никогда не жаловались.

— Прежде я была глупее.

Девушка замерла.

Вероника поймала своё отражение в маленьком зеркале. Образ был вызывающим даже по меркам её собственного времени: глубокий синий шёлк, подчёркивающий талию, белый кружевной воротник, волосы, собранные высоко и перевитые жемчугом.

Она не знала, была ли Дашкова такой в действительности, но наряд явно сообщал окружающим: эта женщина привыкла, чтобы на неё смотрели.

Вероника подняла подбородок.

— Как вас зовут?

— Акулина.

— Акулина, скажите мне правду. Я часто вела себя… странно?

Служанка перестала расправлять складку на юбке.

— Иногда.

— В каком смысле?

— Вы говорили то, чего другие не говорили.

— Это не странность. Это отсутствие осторожности.

— Вы могли рассердиться на князя Михаила Ивановича при гостях.

— И он терпел?

— Иногда.

— А иногда?

Акулина опустила взгляд.

— Иногда вы мирились.

По тону служанки Вероника поняла, что слово «мирились» здесь означало не разговор за чаем.

Она отвернулась к окну.

Снаружи подъехала карета. Из неё вышел мужчина с узким лицом и пухлыми губами. Он держал трость, хотя не нуждался в ней. Его сопровождали двое слуг.

— Кто это?

— Господин Крылов. Управляющий князя.

Вероника кивнула.

В голове возникло ещё одно воспоминание: Крылов стоит над письменным столом, листает бумаги и говорит:

— Княгиня, ваши расходы уже невозможно скрывать.

Она прикрыла глаза.

Воспоминания появлялись не как цельная жизнь, а как карточки, выданные случайным порядком. Лицо. Голос. Запах. Прикосновение. Ни одной даты, ни одного связного объяснения.

Дверь открылась.

Михаил Дашков вошёл без приглашения и остановился у камина. Теперь он был в тёмно-зелёном кафтане, с серебряной вышивкой на манжетах.

— Вы выглядите лучше.

— В этом платье невозможно выглядеть иначе.

— Значит, память возвращается?

— Частично.

— Что именно вы помните?

Вероника поставила чашку на блюдце. Чай был слишком крепким и пах травами.

— Вечер. Потом дорогу. Потом удар.

— Больше ничего?

Она внимательно посмотрела на него.

— А что я должна помнить?

— Например, с кем вы встречались перед отъездом.

Он сказал это слишком быстро.

Вероника отметила про себя.

— Я встречалась с кем-то?

— Вы сами скажите.

— Если бы могла, сказала бы.

Михаил улыбнулся, но улыбка не коснулась его глаз.

— Не стоит принимать меня за врага, Екатерина Романовна.

— А вы им не являетесь?

— Я ваш муж.

— Это не одно и то же.

В комнате стало тихо. Акулина опустила голову и быстро вышла.

Михаил подошёл к столу.

— Вы изменились.

— После падения с лошади люди иногда меняются.

— Нет. Вы изменились до падения.

Вероника ничего не ответила.

Он положил на стол конверт.

— Это нашли среди ваших вещей.

На восковой печати виднелся герб, который Вероника не узнала. Чёрный круг, перечёркнутый тонкой вертикальной линией.

— Что внутри?

— Вы знаете.

— Если бы знала, не спрашивала бы.

Михаил наклонился к ней. Слишком близко. В памяти тела вспыхнуло ощущение: его пальцы на её подбородке, жаркий шёпот, собственное раздражение.

Вероника резко отступила.

— Не прикасайтесь ко мне.

Он замер.

— Я и не собирался.

— Тогда не подходите так близко.

Несколько секунд супруги смотрели друг на друга.

Михаил первым отвёл взгляд.

— При дворе уже говорят, что вы встречались с неизвестным мужчиной в ночь перед происшествием.

— И что же этот неизвестный мужчина делал?

— Этого никто не знает.

— Тогда почему говорят?

— Потому что неизвестность всегда интереснее правды.

— А какая правда?

Михаил взял конверт.

— Вы задолжали деньги графу Орлову.

Вероника почувствовала, что это имя отзывается в памяти тела, но не смогла понять почему.

— Я?

— Вы.

— Сколько?

Он назвал сумму.

Вероника мысленно перевела её в современные деньги и поняла, что речь идёт о состоянии.

— И что я купила на такие средства?

— Не вы. Я.

Он отвернулся к окну.

— Долг должен быть погашен в течение двух недель. Если нет, бумаги попадут в руки людей, которым не следует знать о наших обстоятельствах.

— Каких обстоятельствах?

— Ваших поездках. Вашей переписке. Ваших разговорах с великой княгиней.

Имя Екатерины прозвучало иначе, чем остальные. В нём было не раздражение, а тревога.

Вероника это заметила.

— Я знакома с великой княгиней?

Михаил повернулся.

— Вы были ей близки.

— Насколько?

— Достаточно, чтобы враги считали вас её союзницей.

— А вы?

— Я считаю вас женщиной, которая слишком часто забывает, где находится.

— Возможно, теперь я как раз вспомнила.

Михаил сжал губы.

— Что?

Вероника улыбнулась. Не слишком тепло.

— Что нахожусь в комнате с человеком, который пришёл не узнать, как я себя чувствую, а проверить, не стала ли я для него опаснее.

Князь долго молчал.

Потом положил конверт обратно.

— При дворе опасно быть опасной, Екатерина Романовна.

— А безопасно быть глупой?

— Безопасно быть незаметной.

— Тогда вам не повезло с женой.

Когда он ушёл, Вероника подошла к конверту.

Печать была не просто чёрным кругом. На ней имелась едва заметная выемка — маленький треугольник.

Она провела по ней пальцем.

И вдруг вспомнила: настоящая Дашкова сидит ночью за письменным столом, ломает восковую печать, читает письмо и шепчет:

— Нулевая сумма.

Глава 4. Записка под китовым усом

К вечеру Вероника поняла, что в доме слишком много дверей и слишком мало людей, которым можно задавать вопросы.

Одни слуги избегали её взгляда. Другие смотрели с таким любопытством, будто ожидали, что княгиня сейчас заговорит чужим голосом или потребует вызвать священника.

Вероника решила начать с вещей.

В её комнате стояли два сундука, письменный стол, ширма, туалетное зеркало и несколько шкафов. На столе лежали письма, книги на французском и русском, засохшие чернила и серебряная коробочка с булавками.

Она выдвигала ящик за ящиком, пока не нашла потайное отделение.

Внутри лежала маленькая записная книжка.

Страницы были вырваны почти полностью. Осталась только одна, исписанная цифрами и точками.

2 / 3 / 5 / 7 / 11 / 13 / 17 / 19

Под рядом чисел стояло:

Не слова. Промежутки.

Вероника уселась за стол.

Числа могли обозначать буквы, страницы, строки. Но фраза про промежутки подсказывала другое. Она взяла первое письмо, которое лежало сверху, и измерила расстояние между строками. Почерк был изящным, но интервалы слегка различались.

Вероника сняла с шеи тонкую ленту и использовала её как меру. Затем сравнила письмо с другими.

В первом промежутки были почти одинаковыми. Во втором — чередовались: короткий, короткий, длинный, короткий. В третьем после каждой седьмой строки появлялся едва заметный сдвиг.

Она записала последовательность:

2—3—5—7—11—13—17.

Те же простые числа.

— Ну конечно, — пробормотала Вероника. — Зачем писать шифр, если можно спрятать его в типографии?

Она расстелила на столе несколько листов и начала считать. В письмах повторялись одинаковые ошибки: слишком широкое расстояние перед определёнными словами, лишний пробел после точек, едва заметные пропуски букв.

Если брать каждую вторую строку, затем третью, потом пятую, получалась бессмыслица. Но если использовать простые числа как номера строк, из выбранных букв складывалась фраза:

МАСКАРАД. ПОЛНОЧЬ. ЗАЛ СЕВЕРНОЙ ГАЛЕРЕИ.

Вероника откинулась на спинку стула.

Маскарад. Сегодня вечером.

В дверь постучали.

— Войдите.

Появилась Акулина с платьем на руках.

— Это велено приготовить к вечеру.

— Кем велено?

— Князем.

— А он собирается на маскарад?

— Нет.

— Почему тогда платье для меня?

Акулина замялась.

— Князь сказал, что вам следует показаться людям. Чтобы не возникало лишних разговоров.

— Разговоров о моей памяти?

— О многом.

Вероника развернула платье. Серебристый шёлк, чёрные ленты, глубокий вырез, который выглядел смелым даже без знания местной моды.

— Удивительно. Когда муж хочет продемонстрировать, что жена не опасна, он одевает её так, чтобы все смотрели только на грудь.

Акулина покраснела.

— Княгиня!

— Это не упрёк платью. Платье прекрасно.

Она приложила ткань к себе и посмотрела в зеркало.

В отражении стояла женщина, которую легко было принять за опасную. Не из-за оружия или громких слов. Из-за того, что она знала цену своему появлению в комнате.

На корсете, под правой грудью, что-то мешало.

Вероника нахмурилась. Она ощупала шов и нашла маленькое уплотнение. Булавкой распорола несколько стежков.

Изнутри выпала полоска бумаги.

На ней было написано:

Не верь женщине с жемчужной стрелой. Ищи ноль там, где его быть не может.

Вероника перечитала послание дважды.

— Кто такая женщина с жемчужной стрелой?

Акулина побледнела.

— Я не знаю.

— Вы слышали о ней.

— Нет, княгиня.

— Акулина.

Служанка опустила взгляд.

— В доме говорили. До вашего отъезда. Будто вас видели с одной дамой. У неё была брошь… в форме стрелы. Из жемчуга.

— Где видели?

— В старом павильоне у реки.

В памяти тела вспыхнула сцена: снег, чёрный плащ, белая жемчужная стрела у женского плеча.

И голос:

— Если Екатерина решится, вы должны быть рядом с ней.

Вероника сжала записку.

— Кто такая Екатерина?

Акулина удивлённо посмотрела на неё.

— Великая княгиня.

— Я знаю. Но почему я должна быть рядом с ней?

— Потому что вы её любите.

Слово повисло в воздухе.

Вероника почувствовала, как сердце ударило сильнее.

— Что?

— Не так, как говорят злые языки, — поспешно добавила Акулина. — Вы всегда говорили, что она единственный человек при дворе, с которым можно разговаривать.

— А злые языки что говорят?

— Что вы готовы ради неё на всё.

Вероника снова посмотрела на записку.

Внизу, почти незаметно, стояла ещё одна отметка:

0 ≠ отсутствие.

Математик внутри неё ожила.

Ноль не означал пустоту. Ноль был числом, точкой отсчёта, границей между отрицательным и положительным. Там, где его быть не может, следовало искать не пустое место, а скрытую величину.

Она подняла голову.

— Акулина, приготовьте мне маску.

— Вы поедете?

— Разумеется.

— Князь запретил.

— Тогда особенно разумеется.

Глава 5. Две Екатерины

Дворец встретил Веронику запахом воска, духов и свежей краски.

Её провели через несколько залов, где слуги и придворные расступались с почтительным любопытством. Вероника шла медленно, запоминая лица, двери и расстояния между ними. В XVIII веке дворец казался лабиринтом, построенным не архитекторами, а сплетнями.

Великой княгине она прежде не встречалась — по крайней мере, Вероника не могла найти такого воспоминания. Но тело Дашковой узнало дорогу.

За последней дверью находилась небольшая гостиная. У окна стояла женщина в светло-голубом платье. Она была выше Вероники, стройна, с правильными чертами лица и светло-русыми волосами, собранными без излишней пышности.

Екатерина Алексеевна держала книгу.

— Оставьте нас, — сказала она камеристке.

Девушка поклонилась и вышла.

Екатерина не спешила оборачиваться.

— Я слышала, что вы забыли своё имя.

— Имя я помню. Забыла только, почему все вокруг считают это трагедией.

Екатерина повернулась.

В её взгляде не было ни тревоги, ни сочувствия. Только внимание. Холодное, глубокое и очень живое.

— Вы говорите иначе.

— После падения с лошади люди иногда начинают говорить иначе.

— Вы прежде не употребляли выражение «после падения с лошади» как универсальное оправдание.

— Приходится приспосабливаться.

Уголок губ Екатерины дрогнул.

— Подойдите.

Вероника не сдвинулась.

— Зачем?

— Хочу рассмотреть вас.

— Мне редко нравится, когда меня рассматривают без объяснений.

— Вы прежде позволяли мне больше.

— Значит, сегодня мне следует быть осторожнее.

Екатерина закрыла книгу и подошла сама. От неё пахло розовой водой и бумагой. Остановившись перед Вероникой, она подняла руку, но не коснулась её.

— Вы действительно не помните, что написали это письмо?

Она достала из рукава сложенный лист.

Вероника взяла его.

Почерк был похож на тот, что она видела в комнате Дашковой. Содержание, однако, заставило её нахмуриться.

Ваше императорское высочество, если вы хотите, чтобы перемена состоялась, доверьтесь только тому, кто займёт место у вашего плеча. Уберите из дворца тех, кто считает себя незаменимым. Первой должна уйти Елизавета.

— Я этого не писала, — сказала Вероника.

— Почерк ваш.

— Подпись?

— Ваша.

— Бумага?

— Из вашей комнаты.

— Тогда письмо поддельное.

Екатерина прищурилась.

— Так быстро?

— Подделка всегда оставляет след.

— Какой?

Вероника разложила письмо на столе.

— Бумага слишком новая для чернил. Видите, как они впитались? Писавший пытался состарить лист, но использовал состав, который оставляет на волокнах жёлтую кайму. Кроме того, вы написали бы «ваше императорское высочество» иначе.

— Вы уверены?

— Я не знаю, как писала настоящая Дашкова. Но знаю, как подделывают документы.

— Откуда?

Вероника посмотрела ей в глаза.

— У меня была работа, связанная с числами и людьми, которые любят выдавать ложь за закономерность.

Екатерина села.

— Это письмо должно было попасть к императрице. Если бы его прочитали там, последствия были бы неприятны для многих.

— В том числе для меня.

— Прежде всего для вас.

— Почему?

— Потому что вы подписали бы собственный приговор.

Вероника почувствовала холод под корсетом.

— А вы верите, что я не писала?

— Я верю, что человек, написавший это, хотел, чтобы я поверила в вашу вину.

— Значит, у вас есть враги.

— У меня нет ничего другого.

Екатерина произнесла это спокойно, почти шутливо, однако в словах не было преувеличения.

Вероника положила письмо на стол.

— Кто такая Елизавета?

— Елизавета Воронцова. Фаворитка императора.

— Императора Петра?

— Пока ещё великого князя. Но при дворе всегда следует учитывать, кем человек станет завтра.

— И вы хотите убрать её?

— Я хочу понять, кто пытается заставить меня это сделать.

На мгновение между ними установилась тишина.

Вероника заметила, как Екатерина держит левую руку. Пальцы едва заметно сжимались, будто она привыкла скрывать напряжение. За внешней мягкостью в ней чувствовалась воля, с которой не спорят дважды.