Магическая шкатулка

Лагун Владислав

Магическая шкатулка

Глава 1. Марк. Утро, которого не должно было быть.

Солнце пробивалось сквозь немытые стекла не лучами, а какой-то липкой, тяжелой желтизной. В комнате стоял запах вчерашнего праздника — выдохшееся пиво, картонные коробки из-под пиццы и дешевый одеколон, которым Марк щедро поливал себя перед выходом. Обои в мелкий цветочек, оставшиеся еще от бабушки, казалось, впитали этот смрад намертво.

Он лежал на кровати поверх скомканного одеяла, одна нога в кроссовке, вторая босая. В голове гудело. Где-то под ложечкой саднило чувство, похожее на стыд, но еще слабое, придавленное остатками эйфории.

Вчера была стипендия. Точнее, была она позавчера, а вчера от нее остались ровно те жалкие крохи, что звенели сейчас в кармане джинсов, брошенных на стул. Три тысячи восемьсот рублей. Остальное — разошлось щедрой рекой по приятелям в клубе «Мятный». Марк любил этот момент: когда бармен приносит коктейли, а он кидает на стойку мятые купюры, не считая. «Гуляем, пацаны! Угощаю!» В этот момент он чувствовал себя не просто студентом четвертого курса, а человеком будущего. Экономист, который понимает, что деньги должны течь. К чему эти дурацкие таблицы и бюджетирование, о которых бубнят профессора? Мир принадлежит тем, кто живет здесь и сейчас.

Он потянулся, и суставы хрустнули. Пора вставать. В голове всплыла мысль, что через три дня — экзамен по макроэкономике, а конспекты девственно чисты. Впрочем, мысль эта была привычной и какой-то ненастоящей, как комариный писк за окном.

Марк сел на кровати и опустил глаза на пол.

И замер.

Среди разбросанных кроссовок, пустых бутылок из-под энергетика и серого ковра, покрытого пятнами, лежала она.

Коробка.

Она была маленькой — уместилась бы в ладони. Но странность ее заключалась не в размере, а в том, что она казалась… неуместной. Слишком чистой. Слишком совершенной для этого хлева.

Тусклое утреннее солнце скользнуло по ее поверхности, и Марк увидел, что коробка серебряная. Но не просто покрытая краской — казалось, металл впитал в себя лунный свет, а теперь медленно возвращает его обратно. Она слабо мерцала, и свет этот был живым, текучим.

Он нахмурился. Откуда? Друзья? Но кто из вчерашней компании мог принести такое? Даже если бы они хотели подшутить, достать коробку такой немыслимой работы было негде. В местных киосках продавали только пластиковые чехлы для телефонов и зажигалки с пошлыми надписями.

Марк протянул руку, и едва пальцы коснулись металла, как по коже пробежал холодок. Коробка была ледяная, хотя в комнате стояла духота. Он вздрогнул и чуть не отдернул руку, но любопытство пересилило. Он осторожно поднял ее, поднес к глазам.

Поверхность была испещрена символами. Они не были нарисованы — выгравированы с ювелирной точностью прямо в металле. Извилистые линии, точки, странные треугольники, вписанные в круги… Ничего похожего на арабскую вязь, китайские иероглифы или руны. Это был язык, которого не существовало. Или существовал очень, очень давно.

Хмель мгновенно выветрился из головы. Марк ощутил, как волоски на затылке встают дыбом. Он оглядел комнату — никого. Дверь заперта на ключ, в замочной скважине торчит изнутри. Квартира на восьмом этаже, окно закрыто.

— Что за бред, — прошептал он. Голос прозвучал хрипло и глухо.

Коробка была не просто вещью. Она была присутствием. Он чувствовал ее вес, но не физический — она почти ничего не весила, — а какой-то внутренний, плотный, как предчувствие.

Марк попытался открыть крышку. Она не поддавалась. Ни зазора, ни шва, ни намека на петли. Монолит.

Он положил ее на стол и сел напротив. Сердце колотилось где-то в горле. Снаружи донесся шум проезжающего трамвая, и этот обыденный звук вернул его на секунду к реальности. Может, это просто сувенир? Чей-то глупый розыгрыш? Но как она попала в запертую квартиру, под нос, на самое видное место?

Утро переставало быть обычным. Оно становилось… точкой отсчета.

Горячая вода хлестала по плечам, барабанила по старой пластиковой шторке с выцветшими дельфинами, но Марк почти не чувствовал тепла. В голове крутилась только она — серебряная коробка. Он тер глаза, смывая остатки сна, а перед внутренним взором все еще стояли эти странные символы. Они будто врезались в память, хотя он не мог бы воспроизвести ни одного.

«Надо просто выкинуть ее», — подумал он, вытираясь наспех рваным полотенцем.

Но не выкинул.

Вместо этого он сел за старый ноутбук, который грузился минуты три, и принялся искать. «Серебряная коробка с символами», «древний артефакт шкатулка», «странная находка в квартире». Поисковик услужливо подсовывал ему ссылки на форумы уфологов, статьи о масонских ларцах и интернет-магазины бижутерии. Ничего похожего. Он пролистал десяток страниц, потом еще десяток, но сеть молчала. Коробка существовала только в его комнате и больше нигде во вселенной.

Марк откинулся на спинку стула и прищурился. В голову пришла другая мысль. Не выкинуть. Продать.

Он взял коробку в руки, повертел. Серебро? Похоже. Но металл слишком легкий, почти невесомый. Титан? Платина? Марк учился на экономиста, а не на ювелира, но одно он знал точно: вещь эксклюзивная. Если найти правильного покупателя, какого-нибудь богатого коллекционера с придурью, можно сорвать куш. Месяц-два безбедной жизни, а то и больше. Не сто долларов в день, а сразу тысяча.

Он сделал несколько снимков на телефон: общий план, крупным планом символы, боковая грань, блики на металле. Пальцы дрожали от предвкушения. Выставил лот на ближайшей онлайн-барахолке. Заголовок написал броский, в своем стиле: «Уникальная коллекционная шкатулка. Древность. Символы. Торг уместен. Срочно». Ценник поставил с потолка — пятьдесят тысяч рублей. Для студента это было целое состояние.

Он еще раз попытался открыть крышку. Нажал сильнее. Провел ногтем по граням. Ни щели, ни стыка. Монолит. Словно ее не отливали, а вырастили целиком, как кристалл. Странно. Любая шкатулка должна открываться, иначе какой в ней смысл?

Уведомлений о продаже не приходило. Будний день, люди на работе, никто не сидит в поисках сокровищ. Марк захлопнул ноутбук.

«Ну и черт с тобой, — решил он. — Полежи пока».

День покатился по привычным рельсам. Телевизор, где крутили старые комедии. Пара звонков друзьям. Встреча в кафе, где он, по обыкновению, заплатил за всех, потому что у кого-то «опять не завезли зарплату», а кто-то просто забыл кошелек. К вечеру от стипендии не осталось ни рубля. Марк возвращался домой в приподнятом настроении, коробка вылетела из головы. Мало ли странных вещей в мире. Может, завтра продаст. Может, через неделю.

Он заснул быстро, едва голова коснулась подушки. Уличный фонарь светил в окно, рисуя на стене бледный прямоугольник.

А потом пришел сон.

Это была не темнота. Это была пустота иного рода — плотная, золотистая, теплая. Марк стоял в ней, но пола под ногами не чувствовал. Вокруг не было ни стен, ни потолка, ни горизонта. Только воздух, густой, как мед, и мягкое свечение, идущее отовсюду и ниоткуда одновременно.

И голос.

— Ты пытался меня продать.

Марк вздрогнул и обернулся. Перед ним парила коробка. Та самая. Только здесь, во сне, символы на ее поверхности мягко пульсировали, как угли в остывающем костре, — то вспыхивали, то угасали.

— Кто здесь? — голос Марка прозвучал пискляво и жалко.

Коробка не ответила. Но пространство вокруг нее сгустилось, и из мерцающей дымки соткалась фигура. Не человек. Силуэт. Высокий, невероятно пропорциональный, словно его рисовал художник, знающий какой-то высший канон красоты. Лица не было видно — только два огонька на месте глаз. Голос звучал не из фигуры, а сразу отовсюду, вибрируя внутри черепной коробки.

— Я тот, кто приходит вместе с коробкой. Можешь звать меня Джинном. Хотя это слово неточное. В вашем языке вообще мало точных слов.

Марк сглотнул.

— Чего? Джинн? Типа… желания?

Силуэт покачал головой — если это можно было назвать головой.

— Никаких трех желаний, Марк. Их придумали сказочники, чтобы людям было легче засыпать. Реальность сложнее и… — он сделал паузу, — интереснее.

Коробка в воздухе чуть повернулась, и символы на миг сложились в узор, похожий на глаз.

— Ты нашел коробку, — продолжил голос. — Или она нашла тебя. Это неважно. Важно то, что она у тебя есть. Она будет приносить тебе деньги. Каждое утро, когда ты проснешься, в ней будет лежать ровно сто долларов. Не больше и не меньше.

Марк почувствовал, как во сне его сердце пропустило удар. Сто долларов. Каждый день.

— И что я должен сделать? — спросил он севшим голосом. — Душу продать? Подписать что-то кровью?

— Ничего. Абсолютно ничего.

Джинн слегка склонил голову набок, и Марку показалось, что в глубине золотистой пустоты мелькнула улыбка.

— В этом и заключается экзамен.

Свечение стало ярче. Фигура начала рассеиваться, но голос еще звучал — тише, дальше, словно уходя в глубину длинного коридора.

— Это не дар, Марк. Это зеркало. Коробка покажет тебе, кто ты есть на самом деле. Просто не трать все сразу. Хотя… ты, конечно, потратишь.

— Подожди! — крикнул Марк в пустоту. — А зачем мне это? Почему я?

Но пространство уже сворачивалось, гасло, как экран старого телевизора. Последнее, что он услышал, было едва различимым шепотом:

— Проснись и проверь.

Марк открыл глаза. Сердце колотилось. В окно заливался солнечный свет — он проспал почти до полудня. На столе, среди пустых банок из-под энергетика, лежала серебряная коробка.

Она была открыта.

Крышка, которую он безуспешно пытался поддеть вчера, теперь лежала рядом. А внутри…

Внутри лежала новенькая, хрустящая купюра в сто долларов. С портретом Бенджамина Франклина, глядящего строго и немного насмешливо.

Марк долго смотрел на нее не моргая. Потом перевел взгляд на коробку. Потом снова на купюру.

— Охренеть, — выдохнул он.

И это было, пожалуй, самое точное экономическое заключение за все четыре года его учебы.

Глава 2. Анна. День первый.

Будильник прозвенел в шесть тридцать, и Анна открыла глаза раньше, чем мелодия успела добраться до припева. Эта привычка выработалась за пять лет — просыпаться за секунду до звонка, чтобы успеть выключить его и не разбудить Мишу. Миша спал в своей кроватке у окна, раскинув руки и ноги в разные стороны, как морская звезда, и во сне казался совсем младенцем, хотя в прошлом месяце ему исполнилось пять.

Анна села на кровати и потерла лицо ладонями. Выходные закончились, наступил понедельник, и вместе с ним вернулась обычная жизнь: садик, работа, пробки, усталость, микроволновка, сказка на ночь, падать в кровать, просыпаться, снова садик. Бесконечная карусель, которую она крутила одна, без чьей-либо помощи. Нет, помощь предлагали: мама звонила из области и советовала вернуться, подруга Лера предлагала познакомиться с «хорошим парнем», коллега на работе иногда подкидывала детские вещи от своих выросших близнецов. Но по-настоящему, каждый день, каждый час — она была одна. Она и Миша.

Вчерашний разговор с бывшим мужем до сих пор саднил где-то под ребрами. Она позвонила ему не ради себя — ради Миши. Алиментов не было уже третий месяц. Сначала Сергей обещал «на следующей неделе», потом у него «сложности на работе», потом он просто перестал брать трубки. Вчера она все-таки дозвонилась. Он ответил — и лучше бы не отвечал.

«У меня новая семья, Ань. Ты понимаешь? Жена в декрете. Я не могу разорваться».

«А Миша? — спросила она тогда. — Миша — не семья?»

В трубке повисла пауза, а потом Сергей выдал фразу, которая звенела в ушах до самой ночи: «Ты хотела быть самостоятельной — будь. Не я же решал рожать. Ты сама».

Сама. Она сама.

Анна сжала зубы и заставила себя подняться. На кухне что-то брякнуло — это кот Васька запрыгнул на подоконник и задел цветочный горшок. Она вышла в коридор, поправила сбитый половичок и на секунду задержалась у зеркала в прихожей. Из отражения смотрела молодая женщина с тенями под глазами и светлыми волосами, собранными в небрежный пучок. Двадцать семь лет. В этом возрасте ее мать уже была замужем, растила двух детей и не знала, что такое слово «ипотека». У Анны не было ни мужа (спасибо, Сергей, что ушел так «вовремя», когда Мише был год), ни ипотеки (банки не давали кредит с ее официальной зарплатой), ни уверенности в завтрашнем дне. Только съемная однушка в спальном районе, старенький автомобиль, который дышал на ладан, и сын, ради которого она была готова свернуть горы.

— Мам!

Миша уже проснулся и сидел на кровати, протирая глаза кулачками. Его светлые волосы торчали во все стороны, и это было так смешно и трогательно, что Анна на секунду забыла о вчерашнем разговоре.

— Доброе утро, солнышко. Что тебе снилось?

— Дракон.

— Страшный?

— Не-а. Он катал меня на спине.

Пока Анна готовила кашу, Миша возился в коридоре. Она слышала, как он что-то бормочет под нос, перебирая игрушки в коробке. Потом бормотание стихло, и раздалось удивленное «Ого!».

— Мам, смотри что у меня!

Она обернулась, машинально ожидая увидеть очередного пластикового динозавра, которых в доме развелось немерено. Но в руках Миша держал совсем другую вещь.

Маленькая коробочка. Размером с детскую ладошку. Она была серебряной — или, может, просто блестящей? — и по всей ее поверхности шли странные символы, не похожие ни на буквы, ни на рисунки. Они извивались, как змейки, переплетались друг с другом, уходили вглубь металла и снова возвращались на поверхность. В утреннем свете коробка слабо мерцала, словно внутри горела крошечная лампочка.

— Откуда это? — Анна вытерла руки о полотенце и подошла ближе. — Ты где это взял?

— Она там была! — Миша махнул рукой в сторону прихожей. — Просто лежала. Я думал, это игрушка. Но она не открывается.

Анна взяла коробку из рук сына. Металл оказался неожиданно холодным — даже слишком холодным для предмета, который лежал в теплой квартире. Она повертела находку в пальцах. Символы не были нарисованы — они были выгравированы с ювелирной точностью, словно по серебру прошлись лазером. Или не лазером. В них чувствовалось что-то ручное, древнее, не-машинное.

«Что за черт», — подумала она, но вслух не сказала.

— Может, это из садика? — спросила Анна. — Ты мог принести в рюкзаке?

— Не-а, — Миша замотал головой. — Она просто лежала на полу.

На полу. В коридоре, где вчера вечером она мыла пол. Где точно ничего не было.

Анна снова осмотрела коробку. Крышка сидела плотно, без малейшего зазора, словно коробка была выточена из цельного куска металла. Она попыталась поддеть ее ногтем — безуспешно. Потрясла — внутри что-то глухо стукнуло. Звук был мягкий, не металлический. Скорее, как если бы там лежала бумага.

— Красивая, правда? — Миша заглядывал ей в лицо, ожидая оценки. — Она волшебная?

— Не знаю, — честно ответила Анна. — Вряд ли.

Но пальцы, сжимавшие коробку, почему-то не хотели ее отпускать. Металл постепенно теплел в ладони, и Анна могла поклясться, что символы на поверхности на секунду вспыхнули ярче, когда она провела по ним большим пальцем.

Иллюзия. Игра света.

Она решительно положила коробку на полку в прихожей.

— Все, Миша, давай завтракать. И зубы чистить. У нас десять минут до выхода.

День пролетел как обычно. Садик, работа, вечерние пробки, ужин, купание, сказка. Анна была оператором колл-центра в страховой компании — работа не пыльная, но выматывающая: восемь часов слушать чужие жалобы, объяснять очевидные вещи, получать порции негатива от людей, которые не читали свои договоры. Зарплата — тридцать пять тысяч плюс премия, если выполнишь план по продажам. Премию она получала редко: не умела впаривать людям то, что им не нужно.

После работы она заехала в банк — пыталась выяснить, можно ли реструктуризировать старый кредит, который она брала три года назад на ремонт машины. Девушка в окошке вежливо улыбнулась и сказала, что для реструктуризации нужен подтвержденный доход, а с ее «серой» частью зарплаты это вряд ли получится. Анна кивнула и вышла. Она уже привыкла к таким ответам.

Коробку она заметила снова только вечером, когда укладывала Мишу спать. Мальчик уже засыпал, обняв плюшевого медведя, а Анна сидела рядом и перебирала в голове цифры. Аренда — пятнадцать тысяч. Садик — три. Кредит — четыре. Еда — десять, если экономить. Бензин — две. Итого — тридцать четыре. От зарплаты оставалась тысяча на все остальное. Алиментов нет. Помощи ждать неоткуда.

И тут она снова посмотрела на полку в прихожей. Коробка стояла на том же месте, но теперь от нее исходило едва заметное свечение — бледно-голубоватое, как свет далекой звезды. Анна замерла. Она точно помнила, что днем, при солнечном свете, никакого свечения не было. Может, это блики от уличного фонаря за окном?

Она встала, подошла к полке и взяла коробку в руки. На этот раз металл был теплым — почти горячим. И символы точно светились. Их рисунок пульсировал в такт чему-то, и Анна вдруг поняла, что это «что-то» — ее собственное сердцебиение.

— Мам, ты чего? — сонный голос Миши из комнаты.

— Ничего, спи, — ответила она и сама удивилась, как спокойно прозвучал ее голос.

Она отнесла коробку на кухню и положила на стол. Села напротив. Долго смотрела на символы, пока глаза не начали слезиться от напряжения. В голове не было мыслей — только странное, давно забытое чувство. Так бывает, когда ждешь важного письма и еще не знаешь, хорошие в нем новости или плохие, но уже понимаешь: что-то изменится.

Анна не верила в чудеса. Она верила в цифры, графики выплат и расчетные листки. Но сейчас, глядя на эту коробку, она чувствовала, что вера в цифры ей здесь не поможет. Здесь требовалось что-то другое.

Она поднялась, выключила свет и пошла спать. Завтра снова на работу. Снова пробки. Снова попытки дозвониться до Сергея. Но перед тем как лечь, она еще раз взглянула на кухонный стол. Коробка лежала там, и символы на ее поверхности медленно угасали, словно засыпали вместе с домом.

А утром, когда Анна проснулась от звонка будильника, она обнаружила коробку на тумбочке у кровати. Хотя точно помнила, что оставила ее на кухне. Крышка была открыта. Внутри лежала новенькая стодолларовая купюра с портретом незнакомого лысоватого мужчины. И записка.

Всего три слова, написанных от руки, но не чернилами — буквы светились тем же бледно-голубым светом, что и символы.

«Это не подарок».

Она перевернула бумажку. На обороте было еще одно слово: «Экзамен».

Анна застыла с купюрой в руке. Пальцы, привыкшие к монотонным движениям — разложить бумаги, напечатать отчет, поправить одеяло сыну, — теперь ощупывали чужеродный предмет. Сто долларов. Она видела доллары раньше, но давно. Еще в студенчестве, когда они с Сергеем ездили в Турцию и меняли рубли на валюту в обменнике аэропорта. Та купюра была совсем другой, кажется, двадцатка или пятьдесят. Но эту сотню с портретом лысого мужчины в старинном камзоле она помнила смутно, где-то на периферии памяти.

— Мам, ты чего? — Миша уже стоял рядом в пижаме и с любопытством заглядывал ей в лицо. — Это деньги? Настоящие?

Вопрос заставил ее очнуться. Она быстро сунула купюру в карман домашнего халата и заставила себя улыбнуться.

— Не знаю, зайчик. Наверное, нет. Давай завтракать.

Но пока она наливала молоко в тарелку с хлопьями, мысль работала в другом направлении. Игрушечные деньги. Ну конечно. Месяц назад Миша попросил в киоске набор «Юный банкир» — пластиковые карточки, бумажные евро и доллары, все как настоящее, только с мультяшными рисунками. Она тогда купила ему этот набор за триста рублей, и он целую неделю играл в магазин, раскладывая игрушечные купюры по коробочкам. Может быть, он нашел одну из них и положил в эту странную шкатулку?

Она снова вытащила купюру и поднесла к свету. Бумага была плотной, чуть шершавой на ощупь. Водяной знак — тот самый лысый мужчина — проступал на просвет, и рядом с ним тонкая защитная нить. Краски не размазывались под пальцами, уголки были остро обрезаны, серийный номер — четкий, зеленый, ничуть не похожий на игрушечную печать.

Сомнение кольнуло под ложечкой. Нет, это не могло быть игрушкой. Но и настоящими деньгами — тем более. Доллары не появляются в закрытых коробках посреди ночи. Это абсурд.

— Кто-то подшутил, — пробормотала она, убирая купюру в ящик стола. — Точно. Лера? Нет, Лера не стала бы тратить сто долларов на розыгрыш. Может, Сергей? Зачем ему?

Вариантов не было. В ее жизни не существовало людей, которые могли бы запросто выложить сто долларов ради шутки. Тем более — положить их в серебряную коробку, пробраться в квартиру, подговорить пятилетнего ребенка...

Она резко обернулась к Мише. Тот безмятежно уплетал хлопья и болтал ногами под столом.

— Миш, скажи честно. Ты знаешь, откуда взялась эта коробочка?

— Не-а. Я же сказал: она просто лежала.

— Может, кто-то из взрослых тебе ее дал? В садике? Или на улице?

— Никто не давал. — Он посмотрел на нее чистыми голубыми глазами и даже перестал жевать. — Честно-честно.

Анна верила сыну. Он не умел врать — по крайней мере, пока. В пять лет ложь еще слишком неуклюжа и быстро рассыпается под парой уточняющих вопросов. А здесь ни тени смущения, ни отведенных глаз. Он действительно просто нашел коробку.

План дня, спасительный и привычный, вытянул ее из круговорота мыслей. Она решила пока ничего не предпринимать. Вечером она проверит купюру еще раз. А пока — умываться, одеваться, отвести Мишу в садик, успеть на работу к девяти. Жизнь не останавливается ради странных находок. Жизнь вообще редко останавливается ради чего бы то ни было.

Она убрала коробку в верхний ящик комода, подальше от детских глаз, и захлопнула дверцу. Но весь день, пока она отвечала на звонки в колл-центре («Страховая компания "Гарант", Анна слушает, чем могу помочь?»), мысль о купюре сидела где-то на задворках сознания, как заноза, которую невозможно вытащить пальцами.

В обеденный перерыв она не выдержала.

Ближайшее отделение банка находилось в пяти минутах ходьбы от офиса. Анна зашла внутрь, стараясь выглядеть уверенно, хотя в груди трепетало странное волнение. Она встала в очередь к окошку обмена валют и протянула купюру кассиру — женщине средних лет с усталыми глазами и идеальным маникюром.

— Скажите, это настоящая?

Кассир взяла банкноту, мельком глянула на свет, провела пальцем по рельефной печати, потом пропустила через аппарат с ультрафиолетом. Аппарат пискнул и загорелся зеленым.

— Настоящая, — сказала кассир, возвращая купюру. — Сто долларов США.

Будете менять? Курс сегодня хороший.

— Нет, спасибо, — Анна почти выхватила купюру из ее рук. — Просто проверяла.

Она вышла из банка и остановилась на крыльце. Солнце светило ярко, по-весеннему, лужи под ногами отражали голубое небо. В руке у нее были сто долларов. Настоящих. Свалившихся ниоткуда. В голове что-то щелкнуло, как будто переключился невидимый тумблер. Она не знала, хорошо это или плохо. Но прежняя жизнь — с четким расписанием, просчитанным бюджетом и понятными правилами — только что дала трещину.

Вечером она ничего не сказала Мише. Они поужинали, почитали сказку про Кота в сапогах, и мальчик уснул, прижимая к щеке плюшевого зайца. Анна посидела еще немного у его кровати, глядя на спокойное детское лицо, потом выключила свет и прошла на кухню.

Коробка стояла на столе. Анна села напротив, положила перед собой купюру и принялась ждать. Она решила: до завтрашнего утра она ничего не будет делать. Если завтра в коробке снова окажется сто долларов — тогда она начнет думать. А пока — наблюдать.

Спать она легла поздно, долго ворочалась, прислушиваясь к звукам ночной квартиры. Где-то за стеной гудел холодильник. В трубах постукивала вода. Кот Васька мягко спрыгнул с подоконника и ушел в темноту коридора. Обычные звуки. Обычная ночь. Ничего необычного.

А потом пришел сон.

Анна стояла в огромном пустом зале, стены которого были сделаны из серебра. Нет, не просто серебра — из того же странного металла, что и коробка. Стены мерцали, переливались, и по ним пробегали символы — тысячи, миллионы символов, сплетающихся в замысловатые узоры. Пол под ногами был гладким, как лед, и отражал ее босые ступни. Она чувствовала холод, но холод этот был не страшным, а скорее освежающим, как утренний воздух после грозы.

В центре зала парила коробка. Та самая. Только огромная, выше человеческого роста, и символы на ее поверхности пульсировали мягким голубым светом. Анна не могла отвести от нее взгляд. В этом свете было что-то гипнотическое, что-то зовущее и пугающее одновременно.

— Ты пришла.

Голос прозвучал отовсюду сразу. Он не был мужским или женским — он был просто звуком, чистым и глубоким, как вибрация колокола после удара. Анна вздрогнула и обернулась, но никого не увидела.