Дневник министерши озорства

— Мадемуазель де Вьей, — проскрипел он. — Его Светлость требует вас к себе. Немедленно. Вас проводят.

Сердце пропустило удар. Одно дело — перебирать тряпки в кладовой, другое — предстать перед князем. Я судорожно попыталась пригладить волосы. Поняла, что выгляжу как огородное пугало после бури, плюнула на приличия и расправила плечи. Озорство снова подняло голову. Раз уж меня ведут на эшафот, я хотя бы посвищу по дороге.

Кабинет князя находился в Круглой башне. Подниматься пришлось по винтовой лестнице, такой узкой, что мои бедра терлись о влажный камень.

Его Светлость сидел за массивным столом из мореного дуба. Он пил вино. Прямо из горла пузатой бутылки. При нашем появлении он икнул, поставил бутылку на стол (та оставила на пергаменте красное пятно, подозрительно похожее на карту боевых действий) и уставился на меня мутным взглядом.

Ему было около сорока пяти. Лицо одутловатое, мешки под глазами размером с те самые картофелины, которые мы сажали в деревне. Камзол расстегнут на животе, парик съехал набок.

— Ну? — рыкнул он. — Ты новая метелка моей жены? Дочь той старой ведьмы, что лечила мою подагру мочой молодого поросенка?

— Это был настой на еловых почках, ваша светлость, — вежливо поправила я, приседая в неуклюжем книксене. — Мочу поросенка она рекомендовала вам наружно, для растирания поясницы. Внутренне — только по праздникам.

Князь замер. Бутылка зависла в воздухе. Мажордом позади меня издал звук, похожий на предсмертный хрип астматика. Князь вдруг расхохотался. Громко, раскатисто, запрокинув голову. Смех перешел в кашель, князь выхлебал остатки вина и ткнул в меня пальцем:

— Огонь! Люблю огонь. Как и обещала твоя ныне покойная матушка. Садись, девка. Выпьешь?

— Благодарю, ваша светлость, но я на службе. И мне нельзя смешивать виноградную брагу с желанием врезать кому-нибудь по лицу. Второе обычно побеждает, а виноватой остаюсь я.

Он снова захохотал, стукнув кулаком по столу так, что подпрыгнули чернильницы.

— Вот таких мне и надо! — провозгласил он. — А то ходят вокруг, глазки строят, фиалки нюхают. Тьфу! Значит так, слушай приказ. Моя жена… — он скривился, как от зубной боли. — …Елена, слабеет. Врачи говорят — нервы. Я говорю — дурь. Но король настаивает на браке нашей семьи с их семьей. Принцесса едет к нам. Через три дня. Твоя задача — быть при Елене. Глаз с нее не спускать. Если начнет чудить, бросаться вазами или разговаривать с паутиной — докладывать мне. Поняла?

— Поняла, — кивнула я. — Шпионить за собственной госпожой. Оплата двойная?

— Нахалка, — фыркнул князь, но глаза его блеснули одобрением. — Свободна. И скажи моему сыну Филиппу, чтоб перестал палить из мушкета в мой кабинет. Попал в глобус. Теперь Австралия течет.

Филиппа я нашла в оружейной зале. Вернее, сначала я нашла дым, едкий запах пороха и звон в ушах. А потом увидела старшего княжича.

Ему было восемнадцать. Высокий, широкоплечий, одетый в кожаный колет, заляпанный маслом и гарью. Волосы цвета воронова крыла торчали в разные стороны, лицо перемазано копотью, но голубые глаза сверкали чистым восторгом фанатика. В руках он держал нечто среднее между аркебузой и кухонной мясорубкой. Из ствола валил сизый дым.

— Получилось! — завопил он, увидев меня. — Видишь?! Заряд картечи лег точно в центр мишени! То есть… почти в центр. Левее на ладонь. Но зато какой звук!

Мишенью служил щит с гербом соседнего герцогства. Щит висел на стене, рядом с коллекцией алебард. Рядом со щитом зияла огромная дыра в дорогой деревянной панели.

— Ваша светлость, — кашлянула я. — Батюшка ваш гневается. Просил передать, что Австралия опять протекает, и если вы взорвете еще одну полку с фарфором, он заставит вас жениться на дочке стеклодува. У нее растут усы и четыре брата-кузнеца.

Филипп опустил свое орудие убийства. Уставился на меня, хлопая длинными ресницами. Похоже, к нему еще никто не обращался с такими речами.

— Ты новенькая? — спросил он, наконец. — От Агаты? Почему не дрожишь? Все дрожат. Даже капитан гвардии бледнеет, когда я экспериментирую с зажигательными смесями.

— Я выросла возле водяной мельницы, ваша светлость, — честно призналась я. — Когда над головой крутятся жернова весом в тонну, желание дрожать атрофируется за ненадобностью. Позвольте заметить, что пороховая гарь плохо отстирывается. Ваше лучшее кружево на воротнике испорчено безвозвратно.

Он посмотрел на свой воротник, расстроенно цыкнул зубом, но быстро забыл об этом. Энергия била из него ключом. Он подошел ближе, нависая надо мной, как осадная башня.

— Как тебя зовут?

— Луиза.

— Луиза… — он покатал имя на языке. — Звучит как название легкого пехотного орудия. Мне нравится. Хочешь посмотреть чертеж катапульты, стреляющей горшками с живыми гадюками? Идеальное средство против заговорщиков в тронном зале!

Я посмотрела в его глаза и поняла главное: старший княжич Филипп не думал о государстве. Государство для него было лишь огромным полигоном. Ему не нужны были налоги, законы или дипломатия. Ему нужен был враг. Четкий, понятный, желательно вооруженный, чтобы можно было красиво скрестить с ним мечи, получить шрам на мужественном лице и войти в легенды. Он был рожден для войны, которой в княжестве не было уже двадцать лет, и эта невостребованная жажда славы делала его опасным ребенком с арсеналом взрослой артиллерии.

— Обязательно покажете, — пообещала я. — Сразу после того, как мы найдем способ спасти ваше кружево. Кстати, а где ваш брат? Говорят, он собирается стать монахом. Наверное, ему тоже нужно новое кружево, для смирения плоти?

Лицо Филиппа мгновенно изменилось. Восторг сменился тяжелым, глухим раздражением.

— Анри… — протянул он с презрением. — Этот книжный червь. Да, он мечтает о монастыре. Представляешь? Наш род, кровь воинов, правителей… А он хочет сидеть в келье, читать псалмы и мазать лоб лампадным маслом. Отец в ярости. Запер его в библиотеке. Сказал, пока не прочитает трактат о налогообложении портов, жрать не даст.

Библиотека находилась в Западном крыле. В отличие от гулких залов и мрачных коридоров, здесь пахло иначе. Пылью, сухой кожей переплетов, старым пергаментом и пчелиным воском. Воздух был густым, пропитанным знаниями. Сквозь высокие стрельчатые окна пробивались лучи солнца, в которых танцевали мириады золотых пылинок.

Младший княжич Анри сидел прямо на полу, обложившись фолиантами. Стол рядом был завален свитками, ретортами и какими-то засушенными насекомыми. Самому Анри было шестнадцать. Худой, нескладный, с вечно сутулой спиной. Волосы неопределенного мышиного цвета падали ему на лицо, закрывая глаза. Одет он был в простую темную куртку, явно перешитую из старого платья камеристки.

Когда я вошла, он не поднял головы. Он был полностью поглощен процессом. Одной рукой он держал огромную лупу, другой осторожно водил кисточкой по крылу бабочки, приклеивая его к бумаге.

— Красиво, — сказала я тихо, чтобы не спугнуть ни его, ни насекомое.

Анри дернулся, лупа выскользнула из пальцев и покатилась по ковру.

— Кто здесь?! — пискнул он, вскакивая. Книга, которую он читал, упала, раскрывшись на гравюре с изображением внутренних органов человека. Судя по цвету иллюстрации, художник обладал больной фантазией.

— Луиза, — представилась я. — Ваш отец просил напомнить, что траты на свечи для чтения превысят годовой доход деревни Вдовьи Слезы. И что если вы не спуститесь к ужину, он посадит вас на хлеб и святую воду.

Анри смотрел на меня поверх оправы очков (еще одна деталь, выдающая ученого — простые солдаты очки презирают). Взгляд у него был удивленный, но не испуганный. Скорее, любопытный, как у кота, впервые увидевшего снег.

— Ты разговариваешь цитатами отца, — заметил он. — Зачем?

— Экономлю собственное воображение, — пожала я плечами. — Оно мне понадобится вечером, когда придется объяснять вашему брату, почему его любимый сапфировой кубок превратился в решето после попытки смешать в нем селитру и уксус. Вы правда хотите в монастырь?

Он вздохнул, подошел к окну и прижался лбом к холодному стеклу.

— Хочу тишины, — ответил он, глядя на верхушки деревьев парка. — Там, в аббатстве Святого Бенедикта, камни веками лежат на одном месте. Вода в источнике имеет постоянную температуру. Никто не орет тебе в ухо, что пора спасать династию. Никто не пытается взорвать сарай ради эксперимента. Я хочу покоя, Луиза. Чтобы просто думать. О звездах. О том, почему трава растет вверх, а дождь падает вниз. Разве это преступление?

— Нет, — серьезно ответила я. — Преступление — оставлять вашего брата одного с химикатами. Он только что пытался доказать мне, что лучший способ чистки серебра — это кипячение его в моче кабана. Пойдемте отсюда, ваша светлость. Пока библиотека не взлетела на воздух вслед за Австралией.

Анри слабо улыбнулся. Впервые за утро кто-то отреагировал на мое присутствие не приказом и не снисхождением, а интересом.

— Кабанья моча оставляет пятна, — сказал он. — Лучше использовать смесь золы и лимонного сока. Я могу написать рецепт для вашей матушки… то есть, для вас.

— Напишите, — согласилась я. — Только на латыни. Господин мажордом считает, что знание языков и умение читать, особенно для девушки, делает людей бунтовщиками. Пусть думает, что это молитва.

Вечером, лежа на узкой койке в крохотной каморке под самой крышей, выделенной мне экономкой (потолок здесь сходился углом, и выпрямиться во весь рост было невозможно), я подводила итоги первого дня.

Маму похоронили. Я не смогла пойти — работы было слишком много. Софи принесла мне кусок пирога с кухни. Пирог был вкусным, но отдавал формалином и чужими слезами.

Мир дворца оказался сложнее деревни. Здесь правила были другими. В деревне сила была в кулаках и умении громко ругаться. Здесь сила пряталась в шепоте, в вовремя закрытой двери, в знании того, чей сын проиграл деньги в кости капитану стражи.

Братья оказались двумя половинами сломанной монеты. Филипп — слепящая, горячая сторона, готовая сжечь всё дотла ради красивой вспышки. Анри — холодная, тусклая оборотная сторона, мечтающая спрятаться от света вообще. Оба бесполезны для управления государством. Один видит врагов там, где их нет, другой не видит проблем, даже когда они написаны кровью на стенах.

А еще была княгиня Елена. Я видела ее мельком, проходя мимо будуара. Она сидела перед зеркалом, бледная, прозрачная, и расчесывала длинные седые волосы костяным гребнем. Хотя ей едва исполнилось тридцать пять. Служанки шептались, что княгиня начала седеть в одну ночь, десять лет назад, когда родилась принцесса-королевна.

Я перевернулась на бок, подложив соломенную куклу под щеку. Солома больно кололась, но это успокаивало. Это напоминало о сеновале, о безопасности, о простых законах физики. На днях приезжает принцесса. Наследная принцесса-колдунья, которая якобы не хочет колдовать, но не может остановиться. Король-отец, которому зачем-то срочно понадобился брак дочери с одним из этих двух недоразумений, настаивает, что она сама должна выбрать.

Я закрыла глаза. В голове крутились слова матери: «Никогда не доверяй тени». Во сне мне приснилось, что тьма под моей кроватью дышит. Ровно, спокойно, как спящий зверь. И ждет.

Первый день закончился. Игра началась. И судя по тому, как трещал потолок моей каморки от гуляющих по замку сквозняков, партия будет долгой и очень веселой.

Глава 3. Появление принцессы

Третий день пребывания в замке Монфор ознаменовался тем, что из кухни пропала лучшая копченая нога окорока, князь Филипп разбил свою любимую фарфоровую вазу династии Мин (которая на самом деле была куплена у бродячего торговца за три медяка и выдавалась за антиквариат), а княгиня Елена впервые за неделю вышла из своих покоев, чтобы потребовать нюхательную соль с запахом лаванды вместо привычного уксуса.

Для меня это означало одно: уровень напряжения во дворце достиг точки кипения. Когда аристократы начинают вести себя как нормальные люди — воровать еду со стола и бить посуду от скуки — жди беды. Настоящей, государственной.

Принцессу ждали к полудню. К одиннадцати часам внутренний двор замка напоминал разворошенный муравейник, если бы муравьи страдали тяжелой формой бурного расстройства разума. Мажордом Жан-Гаспар, человек-циркуль, носился по плитам, размахивая серебряной указкой, словно шпагой. Он лично измерял расстояние между гвардейцами, стоящими в почетном карауле. Разница в два пальца грозила немедленным разжалованием и отправкой чистить нужники на северной башне.

— Выровнять носки! — визжал он. — Шпаги на плечо! Подбородки выше! Мсье Дюбуа, вы чихнули или это был звук скорби? Уберите эмоции с лица, мы встречаем невесту короны, а не телегу с репой!

Я стояла в тени арочного прохода, ведущего на кухню. Официально я числилась «помощницей ключницы», но поскольку ключи теперь находились у Софи, а сама Софи рыдала над мамиными записями, так как читала с трудом, моя должность превратилась в «девочку для битья при чрезвычайных ситуациях». Сейчас моей задачей было следить за подносами с легкими закусками. Вернее, следить, чтобы их никто не трогал до приезда высоких гостей. Это было сложнее, чем пасти стадо котов в рыбной лавке.

Рядом со мной, привалившись плечом к холодной кладке, стоял старший княжич Филипп. На нем был новый камзол цвета бургундского вина, расшитый золотом так густо, что стоять прямо ему удавалось только благодаря врожденному чувству равновесия и крепкому позвоночнику. Волосы были уложены, напомажены и завиты колечками. Он выглядел как идеальный портрет героя, если бы не красное пятно ожога на левой скуле (последствие утреннего эксперимента с селитрой) и выражение вселенской тоски в глазах.

— Луиза, — прошипел он, не поворачивая головы. — Если этот идиот Анри появится здесь в своем балахоне послушника, я утоплю его в фонтане. Мы ждем дочь короля. Здесь должно пахнуть мускусом, властью и победой. А от моего брата пахнет ладаном и отчаянием.

— От вас пахнет паленой шерстью, ваша светлость, — любезно отозвалась я, поправляя кружевную салфетку на подносе. — И немного паникой. Расслабьте челюсть, иначе зубы раскрошатся раньше, чем карета въедет в ворота. Принцесса любит мужчин с целыми зубами?

— Понятия не имею, — фыркнул Филипп. — Я собираюсь произвести впечатление не зубами. Видишь ту батарею фальконетов у восточной стены? Мастер Готье обещал, что после залпа уши будут звенеть еще сутки. Вот это — аргумент. А ты почему не переоделась? Твоя ливрея… она пугает лошадей.

Моя «ливрея» представляла собой темно-синее платье мамы, которое оказалось мне безнадежно коротко. Оно заканчивалось ровно там, где начинались мои щиколотки. Чтобы скрыть этот позор деревенского кроя, я надела поверх него огромный белый передник с таким количеством крахмала, что им можно было забивать гвозди. Голову венчал чудовищный чепец, похожий на парус маленькой лодки.

— В этом наряде я выгляжу как добродетельная вдова-пуританка, которая собирается читать псалмы над гробом врага, — пояснила я. — Идеальный контраст для вашей сияющей персоны. На моем фоне даже фонарный столб покажется Адонисом.

Филипп скосил на меня глаз. Уголок его губ дрогнул в улыбке. — Ты невыносима.

— Зато экономлю вам деньги на придворных шутах, — парировала я.

Ровно в полдень ударил главный колокол. Звук был тяжелым, вибрирующим, он прошел сквозь камни фундамента и поднялся вверх, заставив витражные стекла тихо загудеть. Гвардейцы взяли «на караул» с такой синхронностью, будто ими управлял невидимый кукловод.

Ворота поползли в стороны. Но вместо ожидаемого грохота колес по булыжнику раздался лишь тихий шелест. Во двор вплыла закрытая карета. Черная, без гербов, запряженная шестеркой вороных коней настолько идеальных пропорций, что они казались вырезанными из эбенового дерева. Ни пылинки на лакированных боках, ни единого сбившегося волоска в гривах.

Карета остановилась. Кучер спрыгнул с облучка. Он был одет в глухой черный плащ с капюшоном, скрывающим лицо. Движения его были плавными, текучими, совершенно бесшумными. Мне стало зябко, несмотря на послеполуденное солнце.

Дверца открылась сама. Без помощи кучера. Просто откинулась черная створка, и оттуда появилась нога в изящном кожаном сапожке. Затем показалась вторая.

И вот тут время замедлилось. Двор ахнул единым вздохом. Даже мажордом Жан-Гаспар забыл про свои линейки и замер с открытым ртом.

Принцесса Изабелла спускалась по ступенькам кареты. Она не опиралась на руку слуги. Она просто шла — плавно, царственно, неслышно.

Ей было восемнадцать, как и моему хозяину Филиппу, но рядом с ней он вдруг превратился в неуклюжего подростка. Ростом она была чуть ниже среднего, но держалась так, что казалось, башня донжона должна склониться перед ней. Ее волосы были цвета старого золота, но не того теплого, пшеничного оттенка, который бывает у крестьянских девушек после лета в поле. Это было холодное, лунное золото, тяжелое и тусклое, собранное в сложную прическу, скрепленную шпильками из черного янтаря. Никаких лент, никаких цветов, никакой легкомысленности.

Лицо ее поражало странной, почти болезненной красотой. Бледная кожа, белая, как алебастр, без намека на румянец. Губы четко очерченные, бледно-розовые, сжатые в одну тонкую линию. Нос прямой, с едва заметной горбинкой. Но главным были глаза. Огромные, миндалевидные, глубокого фиолетового цвета. Цвета аметиста в сумерках. Они смотрели не на князя, не на роскошь двора, не на гвардейцев. Они смотрели сквозь всё это. Взгляд человека, который находится в одной комнате с вами, но мысленно уже давно ушел куда-то далеко, возможно, за грань жизни.

На ней было платье из ткани, названия которой я не знала. Темно-лиловое, оно струилось по фигуре, как вода, поглощая свет. Казалось, что ткань живая — складки перетекали одна в другую при каждом шаге. Никакого тяжелого бархата, никакого шитья жемчугом, которым так кичились наши дамы. Только холодный блеск черной бриллиантовой броши в виде паука, застывшего на ее плече.

За спиной принцессы клубилась тень. Не та обычная тень, которую отбрасывает тело на камень. Эта была гуще. Плотнее. Она имела объем. Иногда мне казалось, что я вижу внутри этой тьмы движение — взмах тонкой руки или поворот головы. Но стоило моргнуть, и наваждение исчезало.

Князь сделал шаг вперед, пытаясь изобразить величие, хотя живот его перевешивал вперед, нарушая баланс. Княгиня Елена осталась стоять у дверей террасы. Она куталась в соболиную накидку, хотя день был теплым. При виде дочери короля она побелела еще сильнее, если это вообще было возможно, и вцепилась пальцами в косяк двери так, что костяшки побелели.

— Ваше Высочество, — голос князя предательски дрогнул на последнем слове. — Добро пожаловать в Монфор. Лютеция счастлива принять…

Изабелла остановилась в трех шагах от него. Поклон, который она отвесила, был безупречно вежливым и абсолютно лишенным почтения. Ровно столько градусов наклона спины, сколько требовал протокол, ни миллиметром больше.

— Ваша Светлость, — произнесла она. Голос оказался под стать внешности: низкий, глубокий, с легкой хрипотцой, словно она долго молчала на морозе. — Мой отец передает приветствия. Надеюсь, погода не слишком утомила ваши кости.

По рядам свиты пронесся тихий ветерок шепотков. Обращаться к правящему князю упоминанием его возрастных проблем с суставами считалось либо высшей степенью дерзости, либо признаком безумия. Лицо князя пошло багровыми пятнами, но он сдержался. Король-отец прислал дочь не для танцев, это понимали все.

— Что вы, мы всегда рады… — начал князь, но Изабелла уже скользнула взглядом дальше.

Ее фиолетовые глаза нашли Филиппа. Старший княжич попытался принять героическую позу: ноги на ширине плеч, рука на эфесе шпаги, подбородок вздернут. Со стороны это выглядело так, будто петух пытается проглотить ежа.

— Мадемуазель, — пробасил он, стараясь звучать низко и мужественно. — Позвольте представиться. Ваш будущий супруг, полагаю. Или кандидат. В общем, Филипп.

Принцесса посмотрела на него. Секунда тишины растянулась в вечность. В этот взгляд можно было завернуться, как в мокрую простыню.

— Рада знакомству, сударь, — ровным голосом ответила она. — У вас… интересное украшение на лице. След знакомства с пороховым тестом?

Филипп вспыхнул от гордости:

— О, да! Это результат испытания новой зажигательной смеси для осады вражеских укреплений! Скоро мы модернизируем всю артиллерию княжества!

Глаза Изабеллы не изменили выражения. Ни восхищения, ни интереса. Лишь легкая, микроскопическая усталость в уголке фиолетовой радужки.

— Укрепления обычно строят из камня, — заметила она. — Камень плохо горит. Впрочем, пиротехника — достойное хобби для юноши вашего положения.

Она отвернулась от него так же легко, как стряхивают пылинку с рукава. Ее взгляд переместился на младшего брата, стоявшего чуть поодаль.

Анри действительно пришел в своем ученическом сюртуке. Он явно пытался спрятаться за колонну, но колонны в замке Монфор были слишком изящными, чтобы скрыть долговязого подростка. В руках он комкал край рукава.

— Э-э… здравствуйте, — пискнул он, когда взгляды всех присутствующих обратились на него. — Я Анри. Я… читал о вашем королевстве. Там очень интересная гидрография подземных вод.

Изабелла слегка наклонила голову набок. Впервые за весь разговор в ее глазах мелькнуло нечто похожее на удивление. — Гидрография? — переспросила она.

— Да! Как грунтовые воды влияют на осадку фундаментов древних построек, — оживился Анри, делая роковую ошибку — он сделал шаг из-за колонны навстречу ей. — Например, замок Монфор стоит на известняковой плите, которая активно впитывает влагу. Если дренажная система засорится, северная стена может просесть на четыре дюйма за десятилетие. Я проводил замеры вчера утром. Кстати, ваш приезд вызвал небольшое смещение почвы из-за веса ваших сундуков. Ничего критичного, конечно…

Он говорил быстро, захлебываясь словами, спеша поделиться своей радостью — встретить кого-то, кто, кажется, понимает разницу между базальтом и туфом.

Изабелла смотрела на него своими невозможными глазами. Пауза затягивалась. Анри смешался, покраснел до корней волос и уставился в пол.

— Простите, — буркнул он. — Я опять говорю глупости.

Принцесса медленно моргнула. Ресницы опустились и поднялись, закрывая фиолетовую бездну.

— Нет, — сказала она. — Вы говорите факты. Это редкое качество при дворе. Обычно говорят комплименты или угрозы. Продолжайте изучать вашу почву, господин Анри. Возможно, однажды она скажет вам больше, чем живые люди.

С этими словами она развернулась и направилась к террасе, где ждала княгиня.

Вот тут началось самое интересное. Моя работа детектива началась именно в эту секунду, потому что мой мозг отказывался верить тому, что видели глаза.

Изабелла шла к матери своего потенциального жениха. По законам жанра, написанного сотнями менестрелей, сейчас должна была произойти сцена женского соперничества. Две хищницы должны были сойтись в битве взглядов, оценить платья друг друга, длину родословной и остроту ногтей. Должны были быть натянутые улыбки, вопросы о здоровье и скрытый яд в каждой букве.

Ничего этого не было.

Когда принцесса приблизилась к княгине Елене, воздух вокруг них стал плотным. Настолько плотным, что дышать стало трудно. Я физически ощутила давление на барабанные перепонки. Запахи во дворе сменились: ушла пыль и конский пот, остался лишь запах озона, какой бывает после удара молнии, и горький аромат полыни.

Княгиня Елена сделала неуверенный шаг вперед. Протянула дрожащую руку.

— Девочка моя… — выдохнула она. — Какая ты стала… красивая.

Изабелла остановилась. Она не взяла протянутую руку. Вместо этого она позволила своим фиолетовым глазам скользнуть по лицу княгини сверху вниз. Очень медленно. Оценивающе. Так мясник оценивает тушу на рынке. А потом принцесса сделала нечто невероятное. Она обошла княгиню по широкой дуге, словно та была мебелью. Или прокаженной.

— Матушка сегодня бледна, — громко сказал князь, пытаясь сгладить неловкость. — Эти мигрени…

— У нее не мигрени, — внезапно произнесла Изабелла. Она остановилась у самых дверей, ведущих внутрь, но не вошла. Стояла спиной к нам всем. Фиолетовые глаза снова смотрели куда-то в пустоту. — У нее истощение ауры. Северный сектор замка фонит некротической энергией. Кто-то открывал порталы в нижних катакомбах. Полагаю, лет пятьдесят назад. Старые захоронения редко консервируют правильно.