Дневник министерши озорства

Вера Вонг

Дневник министерши озорства

Глава 1. Деревня и зов судьбы

Солнце в долине Шенонсо вставало не так, как во всем остальном княжестве Лютеция. Оно не выползало лениво из-за туманных холмов, а словно выкатывалось огромным, начищенным до блеска медным тазом прямо из недр старой водяной мельницы мсье Пьера. И звук у этого солнца был соответствующий — громкий, скрипучий, перемежающийся сочными ругательствами самого мельника, который каждое утро пытался договориться со своим механизмом о помоле зерна для княжеской пекарни.

Луиза проснулась ровно за секунду до того, как первое «Бра-а-атцы, да чтоб тебя!» мсье Пьера разнеслось над сонной черепичной крышей деревни Вдовьи Слезы. Она села на кровати, свесив босые ноги, которые тут же утонули в пушистом ковре из пыли и прошлогодних сухих листьев, залетевших сквозь щели в ставнях.

Ей было пятнадцать лет, три месяца и двенадцать дней. По меркам деревни — возраст критический, почти перезрелый. Девок помоложе уже начинали потихоньку спроваживать к свахам, примерять им материнские чепцы и учить вздыхать томно, прикрывая рот ладошкой. Луизу вздохнуть томно никто не учил. Во-первых, потому что ее матушка, старая служанка Агата, считала томные вздохи первым шагом к падению нравов и радикулиту. А во-вторых, потому что легкие Луизы природой были созданы совершенно для другого: для заливистого смеха, способного перебрехать цепных псов на псарне; для пронзительного визга, когда она с разбегу прыгала в ледяную речку; и для отдачи команд, от которых сбегались все окрестные гуси.

Она была не красавицей. Если бы местный живописец решил написать портрет мадемуазель де Вьей (а именно такую фамилию носила дочь служанки), ему пришлось бы сильно постараться. Нос у Луизы был прямой, но кончик его вечно смотрел чуть вправо, потому что в семь лет она поспорила с сыном кузнеца, что сможет удержать на нем яблоко, пока тот бьет молотом по наковальне. Яблоко удержала, нос победила, но симметрию утратила навсегда. Глаза у нее были разного оттенка: один — цвета болотной тины после дождя, второй — ярче июньского василька. Веснушек хватило бы на троих, и они расползались по щекам даже зимой. Фигура напоминала молодую лозу дикого винограда — гибкая, непредсказуемая и готовая в любой момент оплести шею зазевавшегося кавалера.

Но стоило Луизе улыбнуться — а улыбалась она часто, обнажая два передних зуба, между которыми застревал кусок яблока или соломинка, — как вся эта нелепость превращалась в нечто невероятно притягательное. От нее пахло летом, парным молоком и шалостью.

В свои пятнадцать она была абсолютной королевой местной ребятни. Не княжной, которой поклоняются из страха перед титулом, а атаманом, за которым идут в огонь, воду и соседский вишневый сад.

— Мадлен! Жан-Поль! — гаркнула Луиза, натягивая штаны своего младшего брата Анри, умершего от оспы еще в год назад. Штаны были ей велики, зато позволяли делать шпагат без треска ткани. — Кто вчера спер солонину из погреба вдовы Марты?

Мадлен, толстощекая дочка булочника, виновато шмыгнула носом. Жан-Поль попытался спрятаться за плетень, но задел головой подвешенный там старый башмак, отчего весь двор наполнился гулким звоном.

— Так это… пробовали, испортится ли, — промямлил он. — Для науки!

— Для науки будет наука, — хмыкнула Луиза, заплетая свою густую каштановую косу так туго, что кожа на лбу натянулась, приподнимая веснушки. — Берем метлы. До заката драим крыльцо вдовы Марты языком. Если успеем — дам каждому лизнуть котел с утренней кашей тетушки Жоржетты. Там корица.

Дети восторженно загалдели. Наказание под предводительством Луизы всегда граничило с праздником. Они любили ее той слепой, собачьей любовью, которая доступна только тем, кто никогда не видел настоящей власти.

Жизнь в деревне текла размеренно, как патока. Дни делились на те, когда нужно полоть огород, те, когда нужно воровать яблоки, и те, когда приезжал бродячий цирк. Луиза знала каждый камень на единственной улице Вдовьих Слез. Знала, какая половица в доме старосты скрипит громче всего (вторая слева от камина), где находится тайный лаз через стену монастыря Святого Себастьяна (за выгребной ямой) и сколько шагов нужно сделать от старого дуба, чтобы найти клад виконта-извращенца, зарытый двести лет назад (спойлер: клада не было, но легенда отлично помогала заманивать мальчишек на ночное дежурство).

Она привыкла быть заводилой. Привыкла, что мир вокруг понятен, предсказуем и состоит из запахов сена, вкуса диких груш и ощущения мягкой земли под ногами. Ее амбиции заканчивались на желании однажды уговорить кучера княжеской кареты дать подержать вожжи хотя бы пять минут. Или стащить перо из шляпы проезжего барона. Ничего глобального. Судьба государства волновала ее примерно так же, как волнует крестьянина курс обмена золотых монет в далекой Кастилии — теоретически интересно, практически есть не просит.

Все изменилось в четверг. Четверг вообще считался в их семье днем проклятым. Именно в четверг дед Луизы упал в колодец, отец проиграл в кости единственную козу, а сама Луиза умудрилась покрасить княжеского любимого дога в синий цвет, перепутав краску для шерсти с чернилами.

Агата слегла.

Это произошло не вдруг. Старая служанка таяла месяц. Сначала она просто жаловалась на ломоту в пояснице, потом начала путать травы, заваривая вместо успокоительного ромашки отвар из крапивы для князя, отчего тот неделю ходил красный и чешущийся, как ошпаренный петух. А затем Агата просто перестала вставать.

Жар стоял такой, что мокрые тряпки, которые Луиза меняла каждые полчаса, высыхали на лбу матери быстрее, чем она успевала их намочить. Кожа Агаты стала похожа на старый пергамент, плотно обтянувший скулы. Только глаза оставались ясными, черными и очень тревожными.

Луиза сидела на низком табурете у постели, механически сжимая сухую, горячую руку матери. За окном снова орал мсье Пьер, требуя от шестеренок уважения к труду. Где-то мычала недоеная корова. Жизнь шла своим чередом, огромная, равнодушная, и внутри этой жизни маленькая девочка отчаянно пыталась удержать одну-единственную нить, связывающую ее с миром.

— Хватит тереть мне пальцы, бесовка, — прохрипел вдруг голос Агаты. Он шел откуда-то из глубины груди, сухой и скрежещущий. — Ты сотрешь кожу до костей, кому ты тогда такая гладкая в жоны нужна?

Луиза вздрогнула, роняя полотенце в миску с водой. Брызги полетели на земляной пол.

— Матушка! Вы очнулись! Сейчас бульона… У меня остался куриный, жирный…

— Сядь, — приказала Агата. Голос ее внезапно набрал силу, ту самую властность, за которую князь держал ее при дворе сорок лет, доверяя ключи от казны и тайны спальни княгини. — Слушай внимательно, Луиза. Повторять не буду. У меня язык присох к нёбу.

Девушка замерла, подобравшись. Таким голосом мать обычно сообщала либо о пропаже серебряной ложки, либо о начале войны.

— Княгиня Элеонора опять брюхата. Срок малый, а характер у неё тяжелый. Ей нужен покой, которого в замке нет. Вечно эти два олуха-княжича скачут, то мечами звенят, то химию свою вонючую варят. Служанок своих она поедом съела, кухарка рыдает третий день, мажордом пьет горькую. Меня зовут обратно.

— Куда обратно? — пискнула Луиза. — Матушка, вам встать нельзя, вы ж легче куриного пера!

— Меня зовут в замок, дура деревенская, — отрезала Агата и зашлась тяжелым, лающим кашлем. Когда приступ прошел, она продолжила тише: — Но я туда не дойду. Ноги отказывают. Спину огнем печет. Видать, костлявая моя экзаменационная комиссия встречает, скоро диплом получать, а я и есть диплом.

Луиза почувствовала, как холодеет затылок. Страх пополз по спине липкими пальцами.

— Нет. Мы позовем отца Тибо. Он святой человек, он молитвой любую лихорадку гонит…

— Отец Тибо твой сейчас пьянее сапожника Мартина, потому что Мартин ему за отпевание будущей свиньи заплатил вперед, — Агата попыталась усмехнуться, но вышла лишь кривая гримаса. — Замолчи и слушай. Завтра утром прибудет повозка от управляющего замком. Старик Мишель. Он глуховат, но честен. Ты соберешь узел. Тот синий, что я тебе запрещала трогать. Возьмешь мое платье темно-синее, парадное. То, с воротником, который шею трет. Возьмешь туфли. Свои лохмотья оставишь здесь.

— Матушка, я никуда не поеду! — Луиза вцепилась в одеяло. Мысль покинуть деревню, оставить друзей, коров, шумную мельницу мсье Пьера показалась ей концом света. — Как я там… среди князей? Я ж ложку мимо рта пронесу! Я смеяться начну громко, меня высекут! Я некрасивая, неуклюжая…

— Ты шкодливая, — оборвала ее Агата. Впервые за много дней в ее глазах блеснуло что-то похожее на прежнюю живость. — Ты наглая, языкастая и любопытная, как хорек в курятнике. Именно поэтому ты едешь.

— Почему?! — взвыла Луиза.

— Потому что мои старые кости чувствуют гниль, — серьезно сказала Агата. — В замке неспокойно. Княгиня слаба духом, хоть и мнит себя львицей. Князь погряз в счетах. А сыновья… Один строит катапульту, чтобы стрелять горшками с горящим маслом по воронью, другой пытается вывести формулу философского камня из мышиного помета. Им нужна голова на плечах. Своя у них забита рыцарскими романами и формулами. Мне нужна замена. Мои глаза и уши.

— Я ничего не смыслю в делах двора! — Луиза готова была разреветься. — Я умею только лягушек в молоко подбрасывать, чтобы оно кислее было!

— Вот этим и займешься, если потребуется, — жестко припечатала Агата. — Будешь ходить за княгиней. Подносить нюхательные соли. Вытирать плевки. Молчать, когда спрашивают, и слушать, когда думают, что никого рядом нет. Ты видишь людей насквозь, Луиза. Ты знаешь, когда пастух врет про волка, а когда собака действительно задрала овцу. Этого достаточно, ты такая же как я.

Старуха перевела дыхание. Капли пота блестели на ее верхней губе.

— И вот еще что. Это мой последний тебе наказ. Что бы ты ни увидела в замке… какую бы грязь, какое бы золото, какие бы чудеса или ужасы… запомни. Ты — Луиза. Дочь Агаты. Ты родилась в хлеву, научилась ходить, держась за хвост коровы Зорьки, и первый свой зуб потеряла, пытаясь разгрызть орех, который нашла в навозе. Никакие шелковые простыни этого не изменят. Если станешь жеманной — выпорю розгами лично, пусть даже с того света. Поняла?

Луиза смотрела на мать широко раскрытыми глазами. Весь привычный, теплый, пахнущий сеном мир рушился. Впереди маячила неизвестность, страшная, огромная, пахнущая воском, пылью и чужими людьми.

— Поняла, — прошептала она, чувствуя, как дрожит подбородок.

— Реветь прекрати, — велела Агата, вновь становясь строгой ключницей. — Слезы портят цвет лица. Тебе завтра представать перед управляющим. Соберись. Узел положи у порога. Платье отгладь угольным камнем. И волосы… Господи, Луиза, сделай что-нибудь с волосами. Эта твоя коса похожа на веревку, которой давили теленка.

Ночь прошла в суматохе, слезах и тихих наставлениях. Луиза собрала узел. Синее платье оказалось неожиданно тяжелым, ткань приятно холодила руки, но пугала своей чужеродностью. Рядом лежали кожаные туфли с пряжками — вещь невиданной роскоши. Девушка примерила их, сделала шаг и тут же наступила себе на пятку. В деревне она бегала босиком круглый год, считая обувь глупым изобретением для тех, кому нечего делать.

Перед рассветом жар Агаты спал. Мать забылась тяжелым, но ровным сном. Луиза, одетая в свое лучшее домотканое платье, которое теперь казалось ей убогими лохмотьями, стояла у двери.

Она оглядела родную лачугу. Низкий потолок, почерневшие балки, стол, на котором осталась стоять ее деревянная кружка с отколотым краем. Взгляд зацепился за старую куклу, сплетенную из соломы. Луиза схватила ее, сжала в кулаке и выбежала на улицу.

Деревня просыпалась. Запахло дымом и свежим хлебом. На востоке солнце уже начало плавить туман над рекой.

У околицы стояла крытая повозка. Старый Мишель сидел на козлах, клевал носом, и тихо похрапывал. Его мул, животное философского склада ума, меланхолично жевал репейник.

— Эй! — крикнула Луиза, подходя ближе. Голос сорвался. — Мсье Мишель!

Управляющий вздрогнул, открыл мутные глаза и долго фокусировал взгляд на девушке.

— Ась? — прокричал он, приставив ладонь к уху. — Чего шумишь, девка? Ворота сами не откроются!

Луиза глубоко вдохнула влажный утренний воздух. Внутри все кричало, рвалось назад, к теплому боку матери, к друзьям, к безопасной скучности Вдовьих Слез. Любопытство боролось с первобытным ужасом.

Она подошла к повозке, забросила внутрь свой узел. Солома внутри фургона колко кольнула ногу сквозь тонкую подошву самодельных башмаков, которые она надела вместо туфель с пряжками.

— Едем, что ли? — спросил Мишель, поправляя шапку. — Аль передумала? Ежели передумала, так я лучше сразу в замок, чего животину зря гонять.

Луиза посмотрела на крышу родного дома. Потом перевела взгляд на свои руки — крепкие, загорелые, покрытые мелкими царапинами. Руки крестьянки.

«Ты — Луиза», — прозвучал в голове хриплый голос матери.

— Поехали, — решительно сказала она и, подтянувшись за край борта, неуклюже плюхнулась на жесткое сиденье рядом с кучером. — Только медленно. Я высоты боюсь.

Мишель хмыкнул, дернул поводья, и мул тяжело сдвинулся с места. Колеса повозки жалобно скрипнули, оставляя две глубокие черные полосы на влажной земле.

Первые тревоги пришли, когда деревня скрылась за поворотом. Лес вдоль дороги стал гуще, вековые дубы сплелись кронами, создавая сумрачный тоннель. Солнечные пятна исчезли, уступив место зеленоватому полумраку. Запахло прелой листвой, грибами и чем-то еще — сладковатым, металлическим, тревожным.

Луиза плотнее запахнула на груди платок. Она впервые оказалась одна так далеко от дома. Без надзора матери, без знакомых лиц, без возможности юркнуть в кусты, если станет страшно.

— Далеко ехать-то? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал бодро, а не пищал, как у мыши.

— К вечеру будем, ежели колесо не отвалится,а оно хочет... — отозвался Мишель. — Хорошее место этот замок Монфор. Тихое. Только сквозняки жуткие. Прошлым годом одного писаря на лестнице продуло, так он месяц икал жабой. Очень смешно было, пока князь палкой его не отходил.

Луиза кивнула, хотя управляющий смотрел на дорогу. Она прижала колени к груди, обхватив их руками. Соломенная кукла больно упиралась ребрами.

Любопытство возвращалось толчками. Замок. Князья. Принцесса-колдунья, о которой ходили слухи шепотом даже в их глухой деревне. Другая жизнь. Огромная, непонятная, полная опасностей и, возможно, чудес.

Она украдкой достала куклу из-под рубашки. Соломенное лицо казалось насмешливым.

— Ну что, подруга? — тихо сказала Луиза кукле. — Похоже, наше с тобой озорство выходит на новый уровень. Держись крепче. Кажется, судьба решила прокатить нас с ветерком. И надеюсь, у этих господ хватит посуды, которую можно безнаказанно бить.

Повозка подпрыгнула на очередном корне, Луиза клацнула зубами и инстинктивно вцепилась в рукав старого Мишеля. Тот покосился на нее, добродушно осклабившись беззубым ртом, и подстегнул мула.

Дорога пошла вверх. Начинались предгорья, владения замка Монфор. Позади осталась деревня, детство и тишина. Впереди ждал зов судьбы, пахнущий старым воском, страхом и приключениями. Луиза расправила плечи, насколько позволяло тесное пространство повозки, и хищно улыбнулась навстречу неизвестности. Озорства в ней было больше, чем здравого смысла, и именно это чувство подсказывало ей: скучно точно не будет.

Глава 2. Первый день во дворце

Если бы кто-нибудь спросил меня, чем пахнет княжеская роскошь на второй неделе сентября, я бы ответила без запинки: пылью, мастикой для паркета и чужим отчаянием.

Дорога от Вдовьих Слез до замка Монфор заняла не обещанный вечер, а целые сутки, колесо всётаки укатилось в пруд. Старый мул Мишеля оказался философом-ипохондриком. Он отказывался идти в гору быстрее шага беременной улитки, мотивируя это тем, что «копыта скользят по ночной росе». Я провела ночь, свернувшись калачиком на жестком сиденье повозки, прижимая к груди соломенную куклу, которая за время пути растеряла половину соломы и теперь напоминала общипанного цыпленка.

Замок возник из утреннего тумана внезапно. Сначала показались шпили — черные, острые, пронзающие низкое небо, словно иглы гигантского ежа. Потом проступили стены цвета мокрого пепла, поросшие мхом у самого основания. А затем дорога сделала последний поворот, и мы выехали на подвесной мост.

Под нами ревел ров. Но вместо воды там клубилась какая-то сизая дрянь с зеленоватыми прожилками. От нее воняло тухлыми яйцами и жженым сахаром. На берегу рва паслись гуси. Обычные белые деревенские гуси. Они мирно щипали травку прямо у кромки этой химической отравы, и выглядело это так буднично, что мне стало жутко. — Серный источник подтекает, — прокричал сквозь скрип колес старый Мишель, заметив мой ужас. — Третий год чинят. Зато комаров нет совсем. И воровать боятся.

Ворота открылись беззвучно. Тяжелые дубовые створки разошлись сами собой, движимые механизмом, который скрежетал где-то глубоко под землей, как страдающий несварением желудка левиафан. Мы въехали во внутренний двор.

И вот тут моя душа ушла в пятки окончательно. Деревня приучила меня к горизонтам. Там всегда было куда бежать: в поле, в лес, на мельницу. Здесь же каменные стены давили со всех сторон, уходя вверх на такую высоту, что кружилась голова. Двор был выложен идеально подогнанными плитами черного гранита. Ни единой травинки, ни одной пылинки. Идеальная чистота убийственного свойства.

Мишель помог мне выбраться. Ноги затекли и отказались держать вес тела. Я покачнулась, наступила на развязавшийся шнурок своего лучшего башмака (того самого, что жмет мизинец) и непременно рухнула бы носом в гранит, если бы не натолкнулась спиной на что-то твердое, холодное и звякнувшее металлом.

— Осторожнее, девица, — прогудел голос над самым ухом. — Броню полируете или просто решили проверить ее на прочность собственным затылком?

Я обернулась. Передо мной стоял человек-гора. Его рост превышал два метра, плечи загораживали солнце, а нагрудник кирасы был отполирован до состояния зеркала. Из этого зеркала на меня смотрела растрепанная девчонка с косой, похожей на крысиный хвост, и лицом, покрытым дорожной грязью пополам с испугом.

— Сама ты девица, — огрызнулась я чисто из вредности, потому что колени все еще тряслись. — Я мадемуазель де Вьей. Новый личный помощник ключницы Агаты. Где здесь можно помыть руки и съесть кусок хлеба? Желательно одновременно, чтобы сэкономить время.

Стражник моргнул. Видимо, обычно новые слуги начинали плакать, падать в обморок или бормотать извинения. Моя реакция сбила его с толку.

— Ключница… Помощник… — он поскреб закованной в сталь пятерней шлем. — Вам в Северное крыло. По галерее направо, мимо гобеленов с охотой на единорога, потом вниз по лестнице, где статуя плачет кровью по вторникам. Увидите дверь с медным молотком в виде жабы. Только…

— Что только? — подбоченилась я.

— Мадам Агата вчера преставилась, голубь прилетел от старосты деревни, — стражник снял шлем, обнажив абсолютно лысую голову, покрытую капельками пота. — Князь распорядился хоронить сегодня после обеда. Так что ваш первый рабочий день начнется с поминок. Добро пожаловать в Монфор, барышня.

Он развернулся и ушел обратно в караулку, оставив меня стоять посреди идеального двора с открытым ртом. Смерть матери ударила меня не сразу. Она была похожа на камень, брошенный в глубокий колодец: звук падения еще не слышно, но он долетел до дна, вода уже пошла кругами. Я сглотнула вязкую слюну, крепче сжала свою соломенную куклу и шагнула внутрь дворца.

Северное крыло встретило меня холодом. Настоящим, могильным сквозняком, который путался в складках моей юбки. Стены здесь были увешаны портретами предков нынешнего князя. Все они смотрели одинаково: высокомерно, скучающе и с легким укором, мол, посмотри, какую чумазую оборванку пустили топтать наш паркет.

Паркет, кстати, действительно сиял. Я посмотрела на свои ноги. Башмаки оставляли на нем серые следы. Внутри меня проснулся бесенок, требующий пройтись колесом прямо до кабинета мажордома, но желудок предательски квакнул, напоминая о пропущенном ужине и завтраке.

Дверь с жабой оказалась тяжелой. Медный молоток имел форму высунутого языка. Я постучала. Три раза. Как положено приличной девушке. Тишина. Я толкнула дверь плечом. Она открылась с тихим вздохом, выпуская в коридор облако запахов: сушеных трав, пчелиного воска, кислого молока и чего-то горького, аптечного.

Комната ключницы была огромной. Казалось, замок поглотил целую крестьянскую усадьбу и переварил ее в этот зал. Под потолком висели связки чеснока, лука-порея, омелы и каких-то синих кореньев, названия которых я даже не знала. Вдоль стен стояли сундуки, окованные железом. На длинном столе громоздились гроссбухи, счеты, весы для специй и почему-то человеческий череп, использовавшийся как пресс-папье.

На широкой кровати с балдахином лежала женщина. Маленькая, сухонькая, с лицом, похожим на печеное яблоко. Это была ключница. Дома она казалась большой, заполняющей собой всё пространство лачуги. Здесь она потерялась среди шелковых простыней и горы подушек.

Рядом с кроватью стояла девушка примерно моих лет. Одета она была скромно, в темно-коричневое платье служанки, но осанка выдавала породу. Спина прямая, подбородок чуть вздернут. Руки сложены на животе, пальцы тонкие, нервные. — Вы опоздали, — сказала она вместо приветствия. Голос у нее был мелодичный, но холодный, как родниковая вода. — Матушка велела её не будить, начинать инвентаризацию серебряных ложек ровно в шесть утра. Сейчас половина седьмого. Ложки ждут.

— Хорошо, ложки так ложки... — ляпнула я первое, что пришло в голову. — Моя матушка мертва, мне сказал стражник. Пьер. Или Жак. Тот, что блестит.

Девушка побледнела так стремительно, будто из нее выпустили воздух. Глаза, огромные и темные, наполнились слезами, но ни одна капля не упала на щеки.

— Я знаю, — прошептала она. — Я была с ней в хороших отношениях, ну почти в хороших. Ее последние слова были… очень странными. Она сказала: «Передай Луизе, пусть никогда не доверяет тени».

У меня мороз пошел по коже. Мать никогда не говорила загадками. Если она хотела передать совет, она говорила прямо: «Луиза, не ешь зеленые ягоды», «Луиза, не смейся, когда князь ест суп, подавится». Про тени она молчала.

— Меня зовут Софи, — продолжила девушка, справившись с голосом. — Я младшая помощница покойной. Теперь старшая, видимо. А вы… та самая дочь шлюхи?

Вот это было обидно. Не то чтобы я стеснялась происхождения своей матушки — Агата работала честно, спина у нее была шире мужской, а язык острее кинжала. Но слышать такое от сопливой девчонки, которая наверняка вилку держит тремя пальцами…

— Я дочь Агаты, — отчеканила я, делая шаг вперед. — А моя матушка мыла полы чище, чем ваши господа думают своими напомаженными головами. Если вам нужны ложки — берите тетрадь. Будем считать вместе. Потому что либо мы сейчас работаем, либо я иду искать того блестящего парня Пьера и прошу его подержать вас за ноги, пока я буду выбивать из вас дурь через уши.

Софи моргнула. Уголки ее губ дрогнули в подобии улыбки.

— Ваша матушка предупреждала, что вы буйная.

Мы считали ложки три часа. За это время я узнала о замке больше, чем за всю дорогу сюда. Замок Монфор жил двойной жизнью. Днем он был символом власти, богатства и порядка. Ночью превращался в огромный механизм, полный поломанных шестеренок, протекающих труб, пьяных истопников и тайных ходов.

Софи оказалась идеальным учителем. Сухая, педантичная, знающая историю каждой царапины на серебряном канделябре. Я впитывала информацию, как сухарь воду. Мой мозг работал как счетная машина. Я запоминала количество ступеней, расположение дверей, привычки горничных и график смены караула. Детектив внутри меня просыпался медленно, принюхиваясь к новой обстановке.

К обеду нас прервали. В комнату вошел мажордом — человек настолько прямой и негнущийся, что казалось, если его толкнуть, он упадет и разобьется, как глиняная статуя.