Утилизатор Империи. Полигон 13

— Пластины, — говорит Савва, глянув на жёлтую зону.

— Одну на песке. Болванку сверху через доску. Не соединять металлом.

Таисия опускается рядом со Львом. Она не трогает грелку, проверяет пальцами кожу над воротом и велит парню считать вдохи. Я беру щипцы и касаюсь пряжки на нижней ленте. Светлая рамка охватывает клеймо.

ГРЕЛКА ДЕТСКАЯ. ПАМЯТНАЯ.

ФУНКЦИЯ: ПРИЖАТЬ И СОГРЕТЬ.

ЦЕЛЬ: ТЕЛО МАЛОЙ МАССЫ.

НЕСТАБИЛЬНОСТЬ: СРЕДНЯЯ. ТЕПЛОВОЙ ПРЕДЕЛ УТРАЧЕН.

Слова исчезают за вспышкой чужого страха. Я всё ещё вижу двор, Льва и руки Таисии, но поверх них ложится тесная комната, в которой пахнет мокрой шерстью, молоком и лекарственной горечью. Кто-то маленький дрожит под одеялом. Женщина прижимает к нему тёплый овал и повторяет одно слово — не имя, не приказ, просто «дыши». Ей кажется, что если ослабить руки, ребёнок остынет навсегда.

Я сжимаю плечо Льва сильнее, чем нужно.

— Ратников, — тихо говорит Таисия. — Отпустите его.

— Он холодный.

— У него ожог, а не лихорадка. Смотрите на руку. Это Лев Туманов. Девятнадцать лет. Он стоит на коленях в первом дворе.

Чужая паника требует укутать его, прижать к себе, не позволить никому отнять. Разум знает, что грелка уже нагрела грудь выше безопасного. Тело верит запаху мокрой шерсти. Я разжимаю пальцы по одному и передаю Таисии щипцы.

— Лев, сколько лент?

— Четыре, — отвечает он, теперь без шутки.

— Где ты?

— На полигоне. Под вашей великой системой из трёх куч. Если сварюсь, требую перевести в зелёную.

Собственный голос возвращается вместе с раздражением.

— В жёлтую. Поведение непонятное.

Савва приносит железную болванку на широкой доске. Один конец уже нагрелся от пластины; дождь на нём превращается в пар. Ратмир снимает с Льва мокрую куртку, сворачивает вокруг металла и перевязывает рукава так, чтобы получился плотный свёрток.

— Горячо, — предупреждает Савва.

— Ей и нужно горячо. Только не подсовываем сразу. Таисия, грелка различает пульс?

— Серийные детские — по теплу и форме. Памятный след мог добавить что угодно.

— Значит, дадим ей знакомое тепло и не будем спорить с памятью.

Мы укладываем доску рядом со Львом. Болванка в его куртке касается нижнего края грелки. Ленты дёргаются, но не ослабевают.

— Нужно ближе, — говорит Таисия.

— Если полезем руками, она зажмёт его сильнее. Лев, ложись на бок к свёртку. Медленно. Прижми его локтем, будто сам греешь.

— Я должен обнять железо?

— Оно хотя бы не разговаривает.

Лев ложится, морщась от ожога. Ратмир поддерживает его спину, Савва двигает доску. Нагретый свёрток оказывается между грудью парня и овальным корпусом. Грелка замирает. Частый стук под тканью сбивается, две верхние ленты ползут по куртке, ощупывая новую форму.

— Не дёргайся, — говорю я. — Пусть сама выберет.

— А если выберет меня?

— Значит, у тебя убедительная внешность болванки.

Лев хочет ответить, но воздух выходит из него разом: нижняя лента отпускает пояс. Ратмир вытягивает парня назад за плечи, Таисия придерживает грелку костяной вилкой. Все четыре ленты смыкаются вокруг свёртка. Железо внутри начинает гудеть; накопленное тепло теперь уходит в массу, которая не обгорает и не просит помощи.

Савва деревянным багром сталкивает доску на подготовленный песок. Мы ставим вокруг чёрный шнур с тремя узлами. Только после этого я позволяю себе сесть на мокрый камень.

Перед глазами снова проступают строки.

ВНУТРЕННЕЕ ЗАРАЖЕНИЕ: 8%.

АКТИВНЫЙ СЛЕД: МАТЕРИНСКАЯ ПАНИКА.

ПРЕДЕЛ САМОКОНТРОЛЯ: СОХРАНЁН.

Слово «сохранён» не успокаивает. Чужое чувство отступает, но запах молока остаётся во дворе, где его быть не может. Я смотрю на Льва и всё ещё хочу проверить лоб тыльной стороной ладони.

Таисия становится так, чтобы Ельцов не видел рамку на запястье.

— Что вы чувствуете?

— Желание укутать его и запретить выходить из дома до сорока лет.

— Это след. Не воспоминание целиком и не ваше решение. Назовите, что сделали.

Я киваю на чёрную зону.

— Сняли памятную грелку с человека. Передали функцию на нагретую железную болванку. Тепло осталось в металле. Предмет изолирован, операция не завершена.

— Почему не завершена?

— Мы ничего не разобрали, остаток не передали получателю и результат не подписали.

Она смотрит внимательнее. В этом взгляде нет одобрения; только проверка, которая закончилась без новой ошибки.

— Восемь процентов — немного, — говорит Таисия. — Пока это чужой запах, эмоция, бессонная ночь. Если начнёте считать их своими, цифра перестанет иметь значение раньше предела.

— Как снижается?

— Завершённым циклом. Но эту грелку сейчас трогать нельзя. Поэтому будете жить с чужим страхом до стабилизации.

Савва помогает Льву встать. Осматривает красную полосу на груди, поправляет перевязь руки и поворачивается к работникам.

— С этой минуты бегунок не лезет в груз даже багром без страховки. Кто даст ему команду — сначала объяснит мне, куда денется функция.

— А если команду даст Ратников? — спрашивает один из рабочих.

Савва смотрит на меня.

— Особенно если Ратников.

Лев кривится, но не спорит. Когда возвращается к мерной верёвке, Ратмир идёт рядом и держит свободный конец. Таисия остаётся возле грелки ещё на несколько минут, проверяя нагрев болванки с трёх сторон. Я замечаю: каждый свой расчёт она подтверждает лишний раз, а чужой — лишних два.

***

После грелки первый двор меняется быстрее людей. Работники перестают тащить вещи к ближайшему флагу и начинают называть действие: эта застёжка ищет петлю, эта лампа загорается от голоса, этот сундук замыкает всё, что положили рядом. Иногда они ошибаются, но ошибку теперь слышит вся смена до того, как над ней смыкается захват. Савва управляет краном голосом, щадя плечо. Лев размечает проходы и сердится, когда кто-то наступает на шнур. Ратмир возвращает тележки только после проверки. Аглая сверяет номера партий и из окна ругается точнее любого сигнального колокола.

К вечеру дренаж открыт, зелёная зона помещается на сухом возвышении, жёлтая растянута вдоль стены с промежутками, а чёрная заперта двумя пустыми клетями и поперечным багром. На бумаге это всё ещё три кучи. На камне появляется двор, где человек успевает увидеть опасность прежде, чем она касается соседа.

Партия четыреста семьдесят три не складывается. Три корпуса сохранных обручей находятся у северной стены, четвёртый не отзывается ни в одном журнале перемещения. Все двенадцать брусков лежат в клети, однако Аглая, сверив старые весовые отметки, качает головой.

— Или один брусок пустой внутри, или в эту клеть добавили чужой, — говорит она. — По числу всё сходится. По весу — нет.

— Взвесим каждый отдельно.

— Весовая опечатана Брагиным.

— Тогда до завтра остаются поведение и размеры.

Я велю Льву обвести каждый брусок мелом прямо на полу и поставить номер по порядку. Он выполняет, не касаясь металла руками. Савва наблюдает молча, потом сам закрывает клеть на деревянный штырь. Небольшой шлакозуб высовывает голову из-под дренажного желоба. Существо размером с кошку покрыто серыми пластинами, между которыми тлеют красные точки. Оно принюхивается к клети, но Лев бросает рядом кусок чёрного шлака.

— Шпунт, пошёл отсюда. У нас сегодня и без тебя зубастого хватает.

Шлакозуб ловит кусок, крошит его серебристыми резцами и исчезает в желобе. Ельцов записывает появление животного. Возможно, Краст поручил ему фиксировать и тех, кто не умеет оправдываться.

Следующая бирка приводит Аглаю к низкому контейнеру среди дешёвых домашних изделий. Внутри лежат дверные защёлки, гребни, футляры для грелок и несколько белых пластин с фабричными номерами. Сам контейнер старый, углы сбиты, зато медная печать на крышке цела: крыло над башней, полный знак Дома Вересовых. Таисия видит его с другого конца двора и подходит прежде, чем Аглая успевает позвать.

— Не открывать, — говорит она.

— По журналу обычный бытовой возврат, — отвечает Аглая. — Три дня назад. Отправитель — артель «Северная дуга».

— «Северная дуга» вывозит лом с фабрик Вересовых, — говорит Савва. — Ящики у них родовые, используют по десять раз.

Таисия проводит латунной вилкой возле печати, не касаясь металла. Тонкий провод на её запястье нагревается и темнеет.

— Ящик можно использовать повторно. Печать — нет. Перед вывозом её обязаны рассечь и закрыть нейтральным знаком мастерской.

— Почему? — спрашиваю я.

— Чтобы родовой контур не считал выброшенную вещь собственностью дома.

— И что он сможет сделать, если посчитает?

— Для дешёвых изделий — почти ничего. Позвать серийный ключ, подтвердить происхождение. Но правила написаны не для удобных случаев.

Она отвечает слишком быстро и после последней фразы снова проверяет провод. Ельцов тянется заглянуть через плечо; Таисия закрывает печать крышкой своей сумки.

Краст появляется у ворот, когда мы уже поставили вокруг контейнера чёрный шнур. Он смотрит на целый герб без удивления.

— Старая тара. В зелёную и на разбор. Нам нужен проход для вечерней партии.

— Полная печать запрещает обычный разбор, — говорит Таисия.

— Печать выдохлась.

— Тогда вы легко подпишете разрешение.

Краст переводит взгляд на неё. Говорит почти ласково:

— После сегодняшнего утра я бы не спешил собирать ещё одну подпись Ранич на неисправной схеме.

Таисия становится тише.

— Контейнер останется в карантине.

Я не вмешиваюсь. У неё есть местное знание, полномочие и причина защищать решение самой. Краст ждёт от меня шутки или приказа, который можно записать нарушением. Не получает ни того ни другого.

— До ночи освободить центральный путь, — распоряжается он Савве. — Все подтверждённые безопасные остатки поднять к возвратным клетям. Ратников отвечает головой за простой.

— Она уже в залоге, — говорю я, когда он поворачивается. — Выберите имущество, которое ещё принадлежит мне.

Краст останавливается, но не возвращается. Ельцов старательно записывает реплику. Таисия убирает сумку с крышки и ставит на целой печати меловой крест.

— Он знал, что знак цел, — произношу я.

— На полигоне Краст знает всё, что можно использовать против человека, — отвечает она. — С вещами у него хуже.

К концу дневной смены Савва сам объявляет крановщику новый порядок: без номера Аглаи, отметки Льва и его знака захват не замыкается. Моего имени в распоряжении нет, но каждую сомнительную вещь он приносит к жёлтому шнуру и ждёт, пока я касаюсь её инструментом. Это признание полезности, выданное мелкими полномочиями. Прощение сюда не входит.

***

Ночью двор освещают три фонаря и белёсое свечение Чёрной печи. Дождь прекращается, с крыши весовой ещё долго капает, а мокрый камень возвращает каждый звук: скрип колёс, кашель у барака, удар цепи о захват. Краст требует поднять безопасный остаток до рассвета, поэтому Савва остаётся у пульта, Ратмир держит проход, а Лев сидит на перевёрнутой клети и переписывает дневные номера здоровой рукой. Аглая уносит журнал в будку, Таисия уходит стабилизировать грелку. Ельцов получает горячую похлёбку от охраны и впервые за день выпускает дощечку из рук.

Я успеваю задремать у стены минут на десять. Чужая материнская паника будит раньше цепи: кажется, что Лев замёрз. Он сидит в двух шагах, ругается с мелом и явно жив. Я закрываю глаза, называю про себя двор, операцию и предмет, но запах молока не уходит. Восемь процентов умеют ждать.

Крановый привод начинает гудеть. Савва подводит захват к низкому контейнеру у карантинной линии. С пульта крышку закрывают лапы, а в свете трёх фонарей все старые ящики одинаково черны; Савва видит только зелёный флаг возле груза.

— Стой! — Я вскакиваю и едва не падаю: ноги затекли, ошейник тянет шею назад.

Савва держит ладонь над рычагом. Лапы захвата уже обхватили крышку, цепь натянулась, но контейнер ещё не оторвался от камня.

— Он в зелёной, — говорит крановщик наверху.

— Флаг зелёный. Шнур чёрный.

Я подхожу, не пересекая линию. На верёвке под древком три узла. Лев вязал их днём, чтобы ночью цвет не решал за человека. Теперь на чёрном шнуре висит зелёная ткань, а у клети с брусками виднеется чёрный флаг.

— Захват раскрыть и вверх, — говорит Савва.

— Уже держит, — отвечает машинист. — Печать за лапу взялась.

Медный знак на крышке светится изнутри. Одна лапа захвата побелела у шарнира. Если рвануть, контейнер либо уйдёт за краном, либо оставит родовой контур в металле фермы.

— Не тянуть. Ослабляй цепь на одно звено, — говорю я. — Ратмир, деревянные клинья под лапу. Савва, чем размыкается захват без обратного хода?

— Боковым пальцем. Справа.

— Железный?

— Костяной. Я не совсем выжил из ума.

Ратмир ставит клин, Савва медленно отдаёт цепь. Лапа опирается на дерево, нагрузка с шарнира уходит. Лев протягивает длинный костяной палец, но сам за шнур не заходит; передаёт Ратмиру. Тот нажимает боковую скобу. Захват раскрывается, печать гаснет, а в ящике что-то тяжело переворачивается. Ни взрыва, ни света. Только одна белая пластина под крышкой стучит, словно запомнила, что её хотели поднять.

Савва отводит захват к стене и спускается с пульта. Проверяет три узла, потом остальные флаги. Жёлтая ткань оказалась на зелёном шнуре, чёрная — на жёлтом. Поменяли все три, чтобы случайность выглядела убедительнее.

— Кто подходил к флагам? — спрашивает Ратмир.

Работники переглядываются. Ельцов ставит миску на землю и хватает дощечку.

— Я отходил к воротам на девять минут. До этого разметка соответствовала записи.

— Ты должен быть при мне постоянно, — напоминаю я.

— При вас. Вы спали у стены. Флаги не входят в объект наблюдения.

— Теперь входят, — говорит Савва. Он произносит это негромко, и Ельцов всё равно отступает на шаг. — Запиши: ночной подъём остановлен Ратниковым до касания груза. Причина — намеренная подмена маркировки.

— Намерение не доказано.

— Три ткани сами не переоделись.

Ратмир закрывает ворота тележкой и никого не выпускает. Савва велит снять все флажки и оставить только узлы с дощечками. Лев переписывает номера заново, уже без шуток. Первый двор, который к вечеру начал походить на рабочее место, снова превращается в место преступления.

Из дренажного желоба доносится хруст. Шпунт выбирается на мокрый камень, отряхивает серые пластины и идёт к клети с брусками партии четыреста семьдесят три. Чёрная ткань возле неё чужая, но шлакозуб цветов не различает. Он просовывает морду между прутьями и впивается резцами в край шестого бруска — того самого, который Лев обвёл мелом и который весь день лежал среди признанного безопасным инерта.

— Отгони, — говорит Ельцов. — Имущество портит.

Лев не двигается.

— Чистый инерт Шпунт не ест.

Шлакозуб откусывает серую стружку, давится и чихает. Из ноздрей вылетают чёрные искры, прожигают на мокром камне две круглые отметины и гаснут только в воде. Савва смотрит на брусок, потом на меня; в его руке медленно поднимается багор. По числу партия сходится, по весу — нет, а теперь один из безопасных слитков кормит живое пламя. Кто-то не просто переставил флаги: опасный металл провели через весы, журнал и чужую подпись так, чтобы он лёг в самом доверенном месте первого двора.

Глава 4. Мусор не бывает ничей

Шпунт чихает второй раз у клети. Чёрные искры бьют между прутьями, находят мокрый след от сапога Ельцова и бегут по воде к жёлтой зоне. Я успеваю опрокинуть пустую тачку: колесо падает в канаву, перерубает дорожку, и разряд гаснет в ржавой луже, не дотянувшись до пластин. Шлакозуб шарахается от собственного носа, ударяется боком о решётку и снова лезет к шестому бруску, будто там пахнет мясом, а не способом похоронить первый двор вместе с журналом приёмки.

— Лев, чёрный шнур вокруг клети. Ратмир, людей к стене и проверь воду под ногами. Савва, захват не опускай.

— Он и не поднят, — отзывается Савва. Багор в его руке уже направлен на работников, которые собрались отгонять Шпунта сапогами. — Животное не трогать железом. Кто пнёт — полезет за ним сам.

Лев обводит клеть по старому мелу, забинтованную руку держит у груди. Аглая высовывается из окна весовой с журналом под мышкой и требует номер бруска. Ельцов записывает всё, кроме того, как сам едва не отнёс искру подошвой в опасную кучу.

— Шестой, — отвечает Лев. — Тот, что легче соседей на полпальца и тяжелее на две дурные мысли.

— По весу теперь тоже определяешь?

— По лицу Ратникова.

Шпунта выманиваем к дренажному желобу куском чёрного шлака. Ратмир опускает перед ним деревянный короб без дна, Лев задвигает сбоку доску, и маленький зверь принимается грызть угощение, время от времени фыркая серым дымом. На надкушенном бруске открылась узкая чёрная жила, которой у инерта быть не должно. Она пульсирует слишком ровно для остывающего металла.

Савва сам выбирает щипцы с длинной рукоятью, проверяет шарнир и упирает Ельцову древко багра в грудь, когда тот подходит ближе.

— Мне велено видеть каждое действие Ратникова.

— Види из живого места.

Я просовываю щипцы между прутьями. Целая часть бруска молчит, зато у надкуса светлая рамка обхватывает клеймо, и перед глазами проступают строки.

ОБОЛОЧКА: ИСТОЩЁННЫЙ МЕТАЛЛ.

ВНУТРЕННИЙ СЛЕД: НЕ ОПРЕДЕЛЁН.

НЕСТАБИЛЬНОСТЬ ПОСЛЕ НАРУШЕНИЯ: РАСТЁТ.

Осмотр не говорит, чем наполнена оболочка и кто положил её среди безопасного материала. Я убираю щипцы; чёрная жила перестаёт расширяться, но назад не затягивается.

— До укуса держался спокойно, теперь отзывается на металл. Оставляем здесь, изолируем воду и свет, ждём Таисию.

— Переложим в красный двор, — предлагает работник.

— Железным захватом через рельсы и две башни? Так мы проверим весь полигон сразу.

Краст приходит раньше стабилизатора. Два охранника показывают ему прожжённые отметины и объясняют, что зверь испортил казённый инерт. Начальник смотрит на надкус без удивления и приказывает забить Шпунта, а брусок утром поднять вместе с партией.

— Это не инерт, — говорю я. — По меньшей мере не целиком.

— Шпунт обнаружил подмену. До осмотра Брагина останется в коробе. Потом решайте, кого здесь забивать за порчу имущества.

— Твоя задача — освободить двор, а не придумывать категории.

— Категория старая. «Не трогать». Сегодня уже пригодилась.

Краст приседает возле мелового контура, не заходя за него. Мои плечи сами пытаются втянуть голову: тело Ратникова узнаёт серебряный перстень раньше меня. Я заставляю шею разогнуться и прошу усилить западную стену. Савва подтверждает: под старым эфиропроводом есть слепая зона третьей башни, а ночью кто-то уже менял флаги.

— Никто не полезет на казённый полигон ради испорченного бруска, — отвечает Краст. — Караульные останутся у ворот. Общий сигнал не поднимать без подтверждённого проникновения.

— Тогда дайте ещё четверых во двор.

— У тебя есть Остров и старший смены. Или временный допуск сделал из тебя полководца?

— Нет. Просто в темноте двое остаются двумя.

— Значит, не начинайте драку.

Он смотрит при этом на Савву. Охранники уходят следом; один поправляет эфирный карабин и оглядывается на западную стену. Оба услышали не запрет тревоги, а разрешение подождать, пока нарушители окажутся среди работников.

Таисия накрывает надкус глиняной пластиной с костяными стяжками. Тонкий провод на её запястье темнеет в сторону дворовых фонарей.

— След ищет работающий контур, — говорит она. — Светильник, захват, карабин. Любой ритм.

— Насколько плохая идея выстрелить рядом?

— Я бы сначала выбрала наследника для вашей должности.

Она пишет на дощечке Ельцова запрет разряда и ставит подпись. Теперь у здравого смысла есть человек, которого можно наказать за ошибку.

Поверх первой обоймы Таисия ставит второй костяной щит и проверяет его работающим фонарём. Чёрная жила больше не шевелится от слабого контура. Медленный ход цепей она выдержит; прямой разряд карабина — нет.

Под эфиропроводом башенный свет оставляет тёмную полосу шириной в человека. Каждые одиннадцать секунд медная дуга перескакивает через водосточный лоток, не касаясь земли. Ниже на кирпиче выцарапаны три косые насечки. Клеймо зудит; пальцы сами находят расшатанный камень и открывают нишу. Внутри лежат пустая костяная трубка и два зерна чистого инерта. Тайник прежнего Ратникова. Тело помнит ширину щели, хотя сознание не даёт ни одного лица.

— Ратников менял здесь мелочь на табак, — говорит Савва, раздавив зерно деревянной лопаткой. — Если идут за бруском, вести будет тот, кто знает проход и метки.

Пыль на верхнем краю ниши сорвана недавно. Из-за стены доносится три коротких царапающих звука, пауза и ещё два. Снаружи отвечают тем же. Ельцов смотрит на ворота, куда ушёл Краст.

— Приказ не поднимать сигнал остаётся.

— Отлично. Будем тихими.

У жёлтой стены лежат три возвратные цепи от грузовых платформ. После открытия замка они сами ползли к барабану, чтобы рабочий не собирал тяжёлые звенья руками; барабаны давно сняли, а привычка осталась. Савва показывает костяные чеки и пазы в камне. Два боковых паза мы переводим деревянными клиньями в пустые коридоры. Ратмир ставит тележки так, чтобы между ними осталась узкая дорожка к весовой. Лев тянет вдоль неё зелёный шнур с одним узлом; на боковых оставляет по два и три. Ночью цвет бесполезен, зато наши узнают путь пальцами.

Савва трижды проверяет, не достанет ли левая цепь до клети с брусками. Ратмир проходит центральную дорожку с закрытыми глазами и один раз цепляет плечом тележку; молча переставляет её на ладонь дальше. Аглая остаётся у журнала и запирает чернильницу в ящик, словно сборщики полезут через стену именно за ней. Никто не спрашивает, верю ли я в собственную схему. Здесь доверие пока измеряется проще: Савва разрешает вынуть чеки из опасного железа, Ратмир соглашается стоять там, куда мы выгоним чужих, а Лев после короткой ругани остаётся у весовой. Если ошибусь, каждому достанется отдельная причина меня ненавидеть.

— Они пойдут на свет, — говорит Аглая.

— Света не будет.

Три фонаря питаются от кассет в каменных основаниях. Выдернуть кассету нельзя — она выбросит заряд в ближайший металл, поэтому Таисия велит одновременно закрыть медные глаза на стойках и прижать накопители к мокрому песку. Она берёт один фонарь, Савва второй, третий достаётся мне.

— Лев, после темноты сидишь у весовой.

— Я могу вести шнур.

— С места.

Чужая материнская паника одобряет приказ так сильно, что хочется отменить его из упрямства. Не отменяю. Восемь процентов не должны командовать ни в одну сторону. Ратмир встаёт в конце прохода с деревянной жердью и крышкой короба на предплечье.

— Если дойдут по одному, места хватит, — говорит он.

— Дойдут. Остальных займёт имущество.

Башня проходит над лотком. В щель сначала просовывается рука, затем тонкий человек подтягивается на трубе и опускается во двор. Следом входят ещё пятеро; последний ниже остальных и цепляется курткой за кирпич. На сборщиках тканевые маски и войлочные подошвы, инструменты костяные. Подготовлены к полигону лучше его охраны.

Проводник сразу касается насечек и идёт к тайнику. Не ищет — знает. На мостке уже показались два карабинщика. Они видят чужих и не поднимают тревогу. Один кладёт ствол на ограждение, второй ждёт, поглядывая в сторону административного корпуса.

Тонкий не находит в нише ожидаемого и показывает два пальца к клети четыреста семьдесят три. Двое идут к брускам, остальные — к возвратным остаткам. Подросток остаётся у стены с мешком. Они пришли не за случайным металлом.

— Сейчас, — тихо говорит Таисия.

Мы втроём закрываем глаза фонарей. Свет сжимается в белые точки, греет рукояти и уходит в песок. Двор проваливается в темноту; остаётся только белёсое сияние Чёрной печи и обход башен наверху.

— Ратник? — шепчет проводник. — Ты метку сменил? Вторая плита, как всегда.

Голос мне незнаком, зато левое плечо само хочет повернуться к северной клети. Там, между корпусами сохранных обручей, тоже есть тайник. Сборщик замечает движение.

— Савва, левая.

Чека выходит. Цепь вздрагивает, сходит по клину в боковой коридор и начинает скрести камень. Двое сборщиков шарахаются на центральную дорожку. Человек у клети просовывает костяной лом под деревянный штырь.

— Открой, Ратников. Твоя доля внутри.

— Моя доля сегодня — не поднять двор на воздух.

Вторая цепь идёт справа, стягивает пустую тележку поперёк прохода и едва не ловит ногу одного из воров. Тот режет войлочную обмотку, оставляет её звеньям и пятится к центру. Над головой щёлкает карабин. Серебряный ствол ловит свет башни.