Утилизатор Империи. Полигон 13

— Запишите потерю казённого имущества, — говорит она. — Один сапог. Износ девять месяцев. Причина — начальственная экономия на пустом коробе.

— Почему пустая тара оказалась получателем? — спрашивает он у Таисии.

— Обруч создавали не для холода. Команда ждала передачи в тару с парным знаком. Короб сняли, и она стала расширять понятие груза.

— Я спрашивал стабилизатора.

— Он ответил верно, — говорит Таисия.

— Машина пришла без перечня функций, отправитель стёрт, вручальную тару снял человек вашей службы, — перечисляет смотритель. — Весовщица остановила приёмку. Кто приказал продолжить взвешивание?

— Возница заехал самовольно.

— Я пробила нулевой вес до осмотра, — говорит Аглая, сидя на перевёрнутом ведре. — Машина заехала после. В журнале будет именно так, даже если господин Краст принесёт мне новый сапог.

— Два, — поправляет Лев. — Старый теперь разный.

Аглая смеряет его взглядом.

— Умный мальчик. Поэтому ведомости веду я.

***

Разбирательство проводят не в кабинете начальника охраны, а прямо в будке весовой. Брагин велит открыть обе двери, чтобы видеть платформу и не дышать чернилами вместе с шестью людьми. Аглая сидит у печки, завернув ноги в мешок. Таисия кладёт на стол свою запись аварии. Краст остаётся стоять, хотя стул свободен. Савву внутрь не зовут, но он устраивается снаружи у окна и слышит каждое слово.

Брагин спрашивает, сколько людей было в яме, кто открыл смешанную клеть, какая башня приняла остаток и где перечни партий. Краст отвечает коротко и почти везде правду. Из аккуратных деталей складывается картина, в которой никто конкретно не отправлял людей разбирать артефакты голыми руками.

— Теперь Ратников, — говорит Брагин. — Вы имеете подготовку артефактора?

— Нет.

— Стабилизатора?

— Нет.

— Допуск к реактивным отходам?

— Только тот, который господин Краст выдал, открыв над нами клеть.

Смотритель постукивает тупым концом карандаша по красной папке.

— Вы понимаете, что остроумие не является квалификацией?

— Да. Поэтому рассказываю не про остроумие. В первой партии три предмета усиливали друг друга. Мы развели их функции по разным носителям. Во второй команда сохранения осталась без получателя. Мы вернули тару и завершили передачу. Всё можно проверить по положению предметов, следам на платформе и людям, которые делали работу.

— Без разрешения.

— Разрешения не было. Опасность была.

Краст кладёт ладонь на спинку свободного стула.

— Осуждённый пытается превратить два нарушения в заслугу. Ратников уже пользовался доверием смены, чтобы красть инерт. Два человека исчезли после его показаний. Оставить его наверху — значит дать ему третью возможность устроить происшествие.

— Второе происшествие устроила ваша приёмка, — говорит Таисия. Её голос становится тише. — На платформе не было ни одного допущенного специалиста, пока поле не взяло весовщицу. Вы приказали водителю сдвинуть машину внутри сохранного контура. Если бы лопнула ось, обруч попытался бы восстановить её из платформы и людей.

Краст поворачивается к ней.

— Осторожнее, Ранич. Твоя подпись стоит под устройством всей приёмной схемы.

Она бледнеет едва заметно. Вместо ответа вытаскивает нижний лист своей записи, перечитывает расчёт и поправляет одну цифру. Я вспоминаю, как она трижды проверяла вилку у накопителя. Краст ударил туда, где уже болело, и явно знал место заранее.

— Моя подпись означает, что за схему отвечаю я, — произносит Таисия. — Поэтому говорю: приёмка опасна и должна быть остановлена до ревизии первого двора.

— Остановить казённый полигон перед Праздником Основания? — Краст наконец садится. — Через три недели город утонет в возвратном ломе. Палата оплатит простой, смотритель?

Брагин откладывает карандаш. За окном Лев пытается незаметно подслушивать и одновременно держать руку выше сердца; Савва молча поправляет ему перевязь. На платформе иней начинает тускнеть, но чёрный короб всё ещё потрескивает, удерживая принятый холод.

— Полностью закрывать полигон я не стану, — решает Брагин. — У Палаты нет свободной площадки, а у города — лишних суток. Приём смешанных партий прекращается. Первый двор проходит аварийную ревизию. Госпожа Ранич, сколько времени?

— С нормальной сменой — не меньше недели.

— У вас нет нормальной смены.

— Поэтому честный ответ — десять дней.

Краст позволяет себе вдохнуть. Десять дней ему подходят: за это время можно заменить документы, вывезти нужное и похоронить ненужное глубже. Мне предлагают знакомый выбор между правильным сроком и сроком, после которого проверять будет нечего.

— Три дня, — говорю я.

Таисия смотрит на меня так, будто я сам попросил вернуть ошейник на горячий режим.

— Вы не видели первого двора.

— Видел сверху. Там нет разметки по поведению, вещи лежат по внешнему виду, проход к дренажу занят. За три дня можно отделить очевидно безопасное от непонятного и от того, к чему не подходим. Это не полная утилизация. Это способ перестать наступать на неизвестное.

— Три кучи? — спрашивает Брагин.

— Для начала. И журнал каждой перестановки. Если предмет меняет состояние от воды, тепла или соседства, он уходит из безопасного. Любой человек получает право остановить подъём, если не видит метку или понимает риск. Даже каторжник.

Краст качает головой.

— Он уже делит власть.

— Я делю расстояние между предметами. Власть можете оставить себе, если сумеете не складывать её в одну клеть с нагревателем.

Брагин прикрывает глаза и считает последствия. Если отдать мне три дня, великий дом спросит, почему смотритель доверил полигон вору. Если не отдать, следующая башня даст всплеск уже с его подписью. Он давно научился выбирать для карьеры допустимую дозу.

— Вадим Ратников получает временный рабочий допуск на трое суток, — говорит он секретарю. — Территория — первый сортировочный двор, весовая и путь между ними. Выход за ворота запрещён. Работа только инструментом, который выдаёт старший смены. Каждая операция отмечается в журнале. Стабилизатор вправе остановить его без объяснений.

— А охрана? — спрашивает Краст.

— Охрана вправе не мешать, пока нет прямого нарушения режима.

— Он осуждённый.

— Именно поэтому никуда не денется. Если за три дня двор не станет безопаснее, допуск прекращается, Ратников возвращается к исполнению приговора. Если станет, я решу, почему человек без подготовки дважды увидел функцию точнее вашей службы.

Секретарь выводит распоряжение на плотной серой бумаге. Краст читает через его плечо, замечает что-то, просит добавить наблюдение охраны. Брагин соглашается. Начальник выбирает молодого надзирателя с длинным лицом и аккуратно застёгнутым воротом.

— Ельцов будет при Ратникове постоянно. Записывай каждое касание, каждую команду и каждую ошибку. Особенно ошибку.

Ельцов достаёт дощечку и мел. Ошибки ему явно нравятся больше людей: они не спорят с формулировкой.

Савву зовут поставить знак старшего смены. Он входит, берёт карандаш больной рукой, перекладывает в здоровую и читает распоряжение до конца.

— Инструмент выдаю я? — уточняет он.

— Вы, — подтверждает Брагин.

— Тогда и забираю я. Если полезет без команды, сам сдам Красту.

— Согласен, — говорю я.

Савва ставит угловатую подпись. Карандаш возвращает секретарю, а мне протягивает щипцы, которыми я осматривал лёд. Рукоятка вперёд, губки сомкнуты. Три часа назад он хотел оставить меня умирать по очереди. Сейчас даёт инструмент. Между этими поступками нет дружбы; есть два случая, в которых я не бросил людей. На полигоне этого достаточно для начала смены.

Брагин уезжает после того, как опечатывает замёрзший автомобиль и забирает оба путевых листа. Краст провожает его до ворот. Таисия ждёт у весовой, пока вокруг нас остаются только Савва, Аглая и Ельцов, старательно изображающий глухую мебель.

— Ладонь, — говорит она.

Я показываю левую. На коже ничего, кроме чёрного воровского клейма, ожогов и свежей полосы от инея.

— При Осмотре появляется рамка, — продолжает Таисия. — Старое служебное окно. Последнее такое клеймо видели на мастере Вторичного круга тридцать один год назад, перед его смертью. После этого полигонных утилизаторов официально не существовало.

— Удобная профессия. Вакансии открываются редко.

— Не произносите это название при Красте. И тем более при человеке Дома Вересовых. Они разбирали архивы Круга тридцать лет и до сих пор ищут то, что не смогли найти тогда. Если увидят окно у каторжника, вас разберут быстрее любого артефакта. Осторожно, по частям и с правильно оформленными накладными.

— Вы откуда знаете, как выглядит клеймо?

Таисия застёгивает ящик. На медной защёлке выгравировано крыло над башней — тот же половинчатый герб, что был на армейском накопителе. Она замечает мой взгляд и поворачивает защёлку внутрь.

— Я умею читать старые схемы.

— А на Вересовых работали долго?

— Достаточно, чтобы советовать вам молчать.

Она уходит к платформе проверять напряжение металла. Вопрос не запрещает, просто оставляет без ответа. Ельцов пишет на дощечке: «Ратников расспрашивал стабилизатора о Доме». Быстрый человек. К концу первого дня у него получится прекрасная биография моего второго преступления.

Аглая выбирается из мешка, натягивает запасные войлочные туфли и ковыляет к будке. Я прошу журнал приёмки за последние трое суток: если первый двор нужно разделить, придётся знать хотя бы заявленный состав партий. Она отвечает, что каторжникам журналы не дают. Я кладу на стол распоряжение Брагина. Она читает, проверяет печать на свет, проводит ногтем по подписи, потом достаёт из нижнего ящика толстую книгу в чёрной промасленной коже.

— За пятно, вырванный лист или попытку исправить цифру сломаю вторую руку, — предупреждает она.

— У меня обе пока нужны.

— Тогда держи подальше от чернил.

Книга пахнет пылью, маслом и металлической стружкой. Строки идут плотно: номер партии, отправитель, вес, заявленная категория, отметка стабилизатора, подпись принявшего. Половина граф пустая, на нескольких страницах вместо состава стоит «лом бытовой смешанный», словно слово «смешанный» превращает незнание в классификацию. Ельцов становится у меня за плечом и переписывает номера, которые я задерживаю взглядом. Савва не уходит, хотя смена для него закончилась; сидит у двери и правой рукой медленно точит деревянную рукоятку багра.

Я нахожу вчерашнюю дату. Сознание Орлова появилось здесь меньше двенадцати часов назад, это я знаю точно: последний земной вечер ещё стоит во рту минеральной горечью. Но напротив партии номер четыреста семьдесят три — двенадцать брусков инерта, четыре корпуса сохранных обручей, отправитель не указан — в графе приёмки уже выведено: «В. Ратников». Подпись косая, с оборванным хвостом у последней буквы.

— Это твоё, — говорит Аглая. — Сам вчера расписался. Ещё ругался, что вес не сходится.

Я беру карандаш. Не собираюсь ничего подписывать, только держу над полем, но пальцы сами складываются знакомым образом. Кисть тянет линию сверху вниз, хочет резко увести её вправо и оборвать на полуслове. Точно так же, как в журнале. Савва перестаёт точить рукоятку. Ельцов заглядывает ближе, готовясь записать признание, а я смотрю на собственную подпись, поставленную этим телом за сутки до моей смерти, и понимаю: начинать ревизию придётся не с трёх куч. Сначала нужно выяснить, какой груз прежний Ратников впустил на полигон, куда дел недостающий вес и почему в его памяти именно этого дня нет вовсе.

Глава 3. Три кучи

Карандаш висит над чужой подписью, а кисть всё ещё помнит движение, которого я не совершал. Если дать ей волю, она повторит косую черту и оборвёт последнюю букву тем же рывком. Я кладу карандаш поперёк страницы. В журнале партия номер четыреста семьдесят три выглядит безобидно: двенадцать брусков инерта, четыре корпуса сохранных обручей, вес, дата, подпись принявшего. Отправителя нет. Зато между заявленным весом и отметкой весовой разница почти в один брусок — достаточно, чтобы прежний Ратников ругался, но недостаточно, чтобы Аглая закрыла ворота перед грузом с печатью великого дома.

— Ты тогда сказал, что кузов неправильно взвесили, — вспоминает она, водя ногтем по строке. — Потребовал второй прогон. На втором разница стала ещё больше. Потом Краст пришёл, пошептался с возницей, и у тебя внезапно всё сошлось.

Савва перестаёт точить рукоятку багра. Ельцов, стоящий за моим плечом, успевает записать слово «пошептался», хотя Аглая произносит его без свидетелей и печати.

— В каком месте сошлось? — спрашиваю я.

— В твоей голове. На весах осталось как было. — Аглая переворачивает страницу и показывает узкую приписку у корешка. — Я разницу не стираю. Люди врут лучше чернил, поэтому пусть соревнуются на равных.

— Куда ушла партия?

— В первый двор. Четыре корпуса должны стоять у северной стены, бруски — в клети чистого остатка. Должны, Ратников. Ночью там был Краст, двое грузчиков и ты. Утром одного корпуса не нашли, зато нашли твоё клеймо на воротах барака и тебя самого без памяти после драки.

Чужая жизнь не отвечает. Под клеймом возникает ощущение холодного металла во рту, потом пропадает. Ни лиц, ни двора, ни того, как один брусок потерялся между двумя взвешиваниями. Память Ратникова обходит этот день, словно вокруг него поставили ограду.

Дверь будки открывается от удара. Краст входит вместе с сыростью, забирает у меня распоряжение Брагина и прижимает ладонью к журналу.

— Трое суток начались, когда смотритель поставил печать. Ты уже потратил четверть часа на чтение. Если к вечеру двор не начнёт принимать грузы, вернёшься в яму до окончания допуска.

— Тогда журнал останется у меня.

— Журнал принадлежит полигону.

— И двор тоже. Хотелось бы впервые познакомить их.

Аглая закрывает книгу, не дожидаясь, пока начальник решит за неё. Пальцы у неё лежат на обложке спокойно, но войлочная туфля под столом постукивает по полу: правый сапог остался во льду, и настроение следом за ним.

— Книгу из будки не вынесу, — говорит она. — Номера продиктую. Если потеряете ещё один брусок, весы станут тяжелее ровно на тело виновного.

Краст смотрит на её перевязанную щиколотку, на Савву с больным плечом, на Льва, который держит забинтованную руку у груди. Ночная авария оставила ему удобную смену: каждый повреждён ровно настолько, чтобы ошибку можно было списать на усталость.

— Ельцов фиксирует все команды Ратникова. Ломов выдаёт инструмент и отвечает за ущерб. До полудня жду первую безопасную партию. Иначе в яму пойдёт не один человек.

Он уходит. Савва поднимается с короба, пробует плечо и морщится так, будто это движение совершил кто-то другой.

— Двор не видел, зато срок назначил, — произносит он.

— Значит, начнём с того, что увидим.

— Осмотром своим?

— Глазами. Они медленнее, но их можно выдать всей смене.

Первый двор занимает площадку между весовой, чёрной печью и двумя кирпичными стенами без крыши. Здесь свалены вещи, которые когда-то умели облегчать жизнь: печные заслонки, самозапирающиеся сундуки, медные гребни, ночные лампы, дверные скобы, детские игрушки, кухонная посуда и целые связки подошв, до сих пор пытающихся шагать без обуви. Их складывали по материалу и внешнему виду. Железо лежит с железом, бронза с бронзой, ткань набита в клетки, а поведение никого не интересовало, пока оно не становилось достаточно громким.

У входа нас ждут Ратмир и двое каторжников из ямы. Ещё пятеро работников утренней смены делают вид, что заняты: переставляют пустые тачки и поглядывают на меня. Над площадкой ходит мостовой кран. Захват висит над кучей домашней утвари и медленно поворачивается от ветра.

— Три кучи, — сообщает Лев, которому Аглая уже пересказала разговор. — Я всю жизнь ждал человека с тайным знанием. Есть шанс узнать, чем куча отличается от двора?

— Расстоянием между неприятностями. Ты сегодня ничего тяжелее мела не поднимаешь.

— Рука цела.

— Именно это и будем сохранять.

Савва приносит три старых древка с флажками: зелёным, жёлтым и чёрным. Цвета выгорели до таких оттенков, что зелёный легко принять за грязно-жёлтый, а чёрный — за старую кровь.

— Этими раньше отмечали категории, — говорит он. — Пока Краст не решил, что флаг портится быстрее работника.

Я ставлю зелёный у сухого возвышения рядом с воротами, жёлтый — за дренажной канавой, чёрный — у пустой карантинной клети. Между ними оставляю проходы для багров и тележек. Ельцов записывает каждое движение, даже когда я ногой отбрасываю из прохода обломок чашки.

— Названия, — требует он.

— Неопасное. Непонятное. Не трогать.

Кто-то из работников смеётся. Лев кланяется флажкам здоровой рукой.

— Великая наука сортировки. А куда класть то, что сначала непонятное, потом опасное, а после обеда опять обычная кружка?

— Туда, где оно сможет передумать без свидетелей. В жёлтую. Зелёная куча — только для вещи, поведение которой мы проверили. Чёрная — всё, что реагирует на воду, тепло, железный захват или соседний предмет. Если сомневаешься, не угадываешь цвет, а зовёшь.

— Кого?

— Пока меня. Потом того, кто научится не стесняться сомнений.

Смех стихает не сразу. Местные знают пять настоящих категорий отходов и не собираются уважать три слова каторжника. Я не спорю. Прошу Савву вести захват, Ратмира — освободить периметр от тележек и людей, Аглаю — остаться у окна будки с журналом. Льву выдаю мерную верёвку, мел и велю отмечать на камне расстояние от каждой вещи до воды, стены и соседей. Он недовольно разглядывает моток.

— То есть я теперь рисую двор?

— Ты решаешь, дотянется одна ошибка до другой или нет. На верёвках умеешь вязать?

— Узлы я умею лучше букв.

— Тогда на зелёном шнуре один, на жёлтом два, на чёрном три. Ночью цвет бесполезен.

Ратмиру объяснять приходится меньше. Он оттаскивает зевак за линию, ставит у ворот пустую тачку поперёк прохода и возвращается ко мне.

— Если Краст потребует открыть путь?

— Потребуй письменный приказ.

— Не даст.

— Значит, путь останется закрытым. Ты уже понял местную магию.

Первый час мы почти ничего не двигаем. Савва опускает захват, но не замыкает лапы, пока я щипцами или багром не проверю край груза. Аглая выкрикивает номера партий из будки. Лев находит их на кольцах, донышках и обрывках бирок, записывает мелом на камне, а Ельцов переносит в свою дощечку мои остановки, старательно пропуская причины. Ратмир держит проход. Никто не становится моим другом. Зато впервые у каждого есть работа, которую нельзя заменить приказом «быстрее».

Возле северной стены находятся три корпуса из партии четыреста семьдесят три. Четвёртого нет. Бруски инерта лежат в решётчатой клети все двенадцать, одинаково серые, с ровными спилами. Я касаюсь щипцами двух крайних. Светлая черта Осмотра не разворачивается: у безопасного материала нет активной функции, за которую можно зацепиться. Савва замечает мой взгляд.

— Не показало?

— Нечего показывать. Пока считаем по журналу, весу и поведению.

— По поведению инерт лежит.

— Отличное качество. Проверим, умеет ли он делать это под дождём.

Над стеной уже висит низкая туча. Первые капли попадают на двор, и работники начинают торопить подъём: мокрый бытовой лом тяжелее, Краст вычитает разницу из выработки. Савва спрашивает, что с зелёной кучей. В ней стоят два ящика посуды, связка подошв, медные гребни и стопка гладких пластин, признанных безопасными ещё прошлой сменой.

— Ничего не накрывать, — говорю я. — Людей отвести на пять шагов.

— Решил утопить свою систему до обеда? — интересуется Лев.

— Хочу узнать, какую из трёх куч придётся переименовать.

Дождь усиливается. Сначала происходит мелочь: одна подошва дёргается и шагает по камню, волоча за собой связку. Следом на медном гребне поднимаются зубцы и начинают искать волосы. В ящике с посудой что-то звякает, крышка подпрыгивает. Гладкие пластины белеют по краям, вода на них исчезает с шипением.

Смех во дворе обрывается. Из ящика вываливается чашка, катится к канаве и на ходу нагревает дождевые капли до пара. За ней тянутся ещё четыре. Они не нападают и не взрываются; каждая просто выполняет последнюю бытовую команду, а вместе они уже сушат воздух над кучей и разогревают деревянное дно.

— Захват не опускать, — говорю Савве. — Железо нагреется вместе с лапами. Ратмир, проход к стоку свободен? Лев, жёлтый шнур вокруг пластин, не наступай в пар. Остальным багры и доски. Посуда — по одной, на мокрый песок.

— Она воду кипятит, — возражает работник.

— Поэтому песок мокрый, а не лужа глубокая. Тепло уйдёт порциями.

Савва подводит деревянную траверсу вместо захвата. Мы растаскиваем зелёную кучу без спешки, хотя за стеной Краст уже требует продолжить приём. Подошвы уходят в жёлтую зону: они двигаются, но не ищут человека. Пластины ставим ребром в мокрый песок на расстоянии локтя друг от друга. Гребни Ратмир накрывает грубой тканью, лишая их цели. Ящики посуды приходится разделить: половина предметов молчит под дождём, другая половина начинает греть, сушить или мешать воду невидимой ложкой.

Когда заканчиваем, от прежней безопасной кучи остаётся меньше половины. Лев проводит мелом новую границу и смотрит на работников, которые смеялись громче него.

— Три кучи, — говорит он. — Сложная наука. С первого раза не всем даётся.

— Запиши точнее, — велю Ельцову. — Двадцать семь предметов сменили категорию после контакта с водой. Зелёная зона была ошибочной до начала ревизии.

— Краст приказал фиксировать ваши ошибки.

— Вот и фиксируй. Я приказал оставить вещи под дождём.

Ельцов хмурится. Чужая ошибка ему нравится, только пока у неё одно имя. Савва опускает крановый захват над следующей клеткой и ждёт моего знака. Работники больше не смеются; один сам оттаскивает тачку с линии подъёма, второй просит у Льва жёлтый мел. Первый двор ещё опасен, зато теперь опасность хотя бы занимает место, которое можно обойти.

***

К полудню вода стоит в сапогах, голод отдаёт металлическим привкусом, а три кучи расползаются по двору, как плохо воспитанные родственники. Зелёная уменьшается при каждом испытании. Жёлтая растёт быстрее остальных. Чёрную мы почти не трогаем: целые родовые знаки, движущиеся без цели предметы, запертые корпуса и всё, что заставляет Осмотр отвечать серым пятном, остаётся за карантинной линией.

Таисия появляется после полуденного гудка. На ней сухой сюртук, но подол уже забрызган белой глиной — по дороге она успела проверить замёрзшую платформу. Она читает записи Аглаи, осматривает расстояния и останавливается у мокрых пластин.

— Кто отвёл тепло в песок?

— Песок предложил Ратмир, — отвечаю я. — Я хотел положить их на камень.

Ратмир пожимает плечом.

— Камень под ними трескался.

Таисия приседает, касается песка вилкой и кивает. Ельцов разочарованно стирает половину строки: чужая компетентность портит простую ведомость нарушений.

— Граница слишком близко к ткани, — говорит она. — Если пластины высохнут, начнут искать влагу в шерсти.

Лев молча переносит жёлтый шнур на два шага. Вчера он бы сначала спросил, почему не на один, сегодня проверяет натяжение и только потом спрашивает:

— Так?

— Так.

Мы берём следующую клетку. По журналу внутри дешёвые домашние вещи из фабричного квартала: грелки, накладки для кроватей, застёжки детской одежды. Деревянный ящик сгнил снизу, поэтому Савва поднимает его на ладонь и держит, пока Ратмир заводит под него доски. Из щели вываливается тряпичный заяц без головы, медное колечко и овальная грелка в стёганом чехле. На ткани вышиты два длинных уха. Предмет кажется мёртвым, даже дождь на нём не шипит.

— Жёлтая, — решаю я. — Отдельно от пластин.

Лев протягивает багор, чтобы подтянуть грелку к шнуру. Крючок цепляет петлю на чехле. Та распрямляется быстрее пружины, обвивает древко и скользит по нему к руке. Лев успевает выпустить багор, но грелка уже прыгает ему на грудь. Из овального корпуса выходят четыре мягкие ленты, охватывают спину и затягиваются под лопатками.

Парень валится на колени. Чехол набухает, прижимаясь к телу, и от него идёт запах горячей шерсти.

— Снимите! — Лев хватается за верхнюю ленту здоровой рукой.

— Руки убрал! — Я успеваю перехватить его пальцы. — Чем сильнее тянешь, тем крепче она держит.

Савва уже шагает к нам с багром. Я выставляю ладонь. У грелки нет зубов и лезвий, но кожа на шее Льва краснеет прямо на глазах. Под тканью раздаётся частое постукивание, похожее на чужое сердце.

— Она греет, — выдыхает Лев. — Вот уж неожиданность.

— Сколько лент?

— Четыре. Мне их пересчитать или назвать родственников?

— Дышать можешь — называй ленты. Ратмир, убери людей и освободи доску. Савва, нужна железная болванка длиной с предплечье, гладкая, без следа. И чем нагреть.