За кулисами

— Пусто, — сказал первый в рацию. — Тут хлам для их кино.

Вадим ждал. Он знал, что высокий пройдёт дальше, к дальней стене, где лежали осветительные приборы. Так бы поступил любой, кто хочет проверить помещение. И он не ошибся.

Высокий сделал несколько шагов вперёд, к светлому пятну от выбитого окна. Именно там Вадим натянул трос — почти невидимый в полумраке, на уровне голени. Ещё секунда — и тяжёлый ботинок зацепился за преграду. Боевик с глухим вскриком рухнул вперёд, выставив руки, чтобы смягчить падение, и выронил автомат. В тот же миг Вадим выскочил из-за стеллажа.

Он не стрелял. Зачем шуметь? Он ударил прикладом по затылку упавшего — короткий, резкий удар. Хруст, приглушённый стон, и тело обмякло. Второй боевик, услышав шум, дёрнулся от косяка, вскидывая автомат. Но Вадим уже метнул в него бутафорскую гранату — тяжёлый металлический шар с декоративными кольцами. Снаряд ударил боевика в грудь, сбив дыхание, и тот, отшатнувшись, нажал на спусковой крючок. Очередь прошла в потолок, выбив из бетона серую крошку.

Этих секунд хватило. Вадим бросился на него, выбил оружие ногой, провёл подсечку и обрушил удар кулака в висок. Коренастый закатил глаза и сполз по стене, оставляя на бетоне тёмный след.

Двое. Теперь их осталось семеро.

Он быстро обыскал тела. Снял разгрузку с одного, запасные магазины со второго. Связал обоих тем самым тросом, которым воспользовался как растяжкой, и заткнул рты кляпами из их же подшлемников. Если очнутся — поднять тревогу не смогут.

В наушнике снова голос седого:

— Четвёртый, что там у тебя? Почему стрельба?

Вадим нажал тангенту и, изменив голос, проговорил:

— Показалось. Тень. Чисто.

Седой помолчал.

— Возвращайтесь на позиции. И без самодеятельности.

Вадим выдохнул. Пока срабатывало. Но он понимал: эта игра в прятки не может длиться вечно. Рано или поздно они поймут, что их люди не выходят на связь. Нужно ускоряться.

Он взял с собой ещё один моток троса, набор карабинов и два пиротехнических заряда. Всё это рассовал по карманам и за пояс. Теперь он был похож на странного монтажника, но ему было плевать. Весь этот хлам должен превратиться в оружие.

Площадка просматривалась с трёх сторон. Основная группа террористов — четверо — находилась возле машин и камеры. Седой командовал. Ещё трое, по его прикидкам, рассредоточились по дальним секторам, возможно, ушли к воротам и к трейлерам, где могли прятаться члены группы.

Вадим перебрался за остов автобуса, затем — к груде бетонных плит. Отсюда хорошо видно, как оператор, бледный как полотно, наводит объектив на заложников. Герман Борисович стоит на коленях, руки за головой. Ставинский — неестественно прямой, с закрытыми глазами, будто надеется, что всё происходящее — сцена, которую скоро прервёт команда «Снято!». Марина сидит рядом с осветителем, прижимая к груди чью-то кепку.

Вадим перевёл взгляд на пиротехнический пульт, который всё ещё валялся возле режиссёрского кресла. Террористы, кажется, не обратили на него внимания. Слишком похож на обычный ящик с проводами. А зря. В нём оставалось ещё три активированных канала. Вадим знал, что заряд номер пять заложен под старым конвейером, в двадцати метрах от того места, где сейчас стоял седой. Если нажать кнопку — будет эффектно. Но опасность для заложников сохранялась. Нужно было выманить террористов дальше, к краю площадки.

Он отполз к грузовику, припаркованному за декорацией, изображающей офисное здание. В кузове оставались костюмы, шлемы, манекены для массовки. Вадим приоткрыл борт и вытащил один из манекенов, одетый в такой же тёмный костюм, как у боевиков. Находка отличная. Он натянул на манекен разгрузку, всунул в руки муляж автомата и привязал трос к поясу.

Затем он скользнул в тень эстакады, держа в руках конец троса. Нужно было, чтобы манекен появился на открытом пространстве ровно на секунду, не больше. Достаточно, чтобы кто-то из террористов заметил движение и подал сигнал.

Вадим дёрнул трос. Манекен выскочил из-за угла, качнулся, как живой, и тут же скрылся. Раздался крик:

— Вон там! За ангаром! Движение!

Двое боевиков рванули к указанному месту. Седой крикнул им остановиться, но они уже бежали, пригибаясь, с автоматами наизготовку. Их фигуры мелькнули между металлическими опорами и растворились за поворотом.

Вадим был уже не там. Он забрался на бетонный парапет, тянувшийся вдоль склада. Отсюда он видел, как двое боевиков осторожно подходят к месту, где исчез манекен. Они ждали засады, а нашли лишь неподвижный манекен с бутафорским оружием. Пауза. Замешательство. Этого он и добивался.

Он спрыгнул с парапета, оказавшись между ними. Удар ногой в колено первому — тот взвыл и осел. Второй обернулся, но Вадим уже был рядом. Захват за шею, рывок вниз, удар коленом в лицо. Хруст. Боевик обмяк, роняя автомат. Первый, превозмогая боль, потянулся за оружием. Вадим наступил ему на руку — с хрустом. Затем короткий удар в основание черепа. Готово.

Ещё минус двое.

Он посмотрел на небо. Солнце начало клониться к закату, тени удлинялись. Время работало против него, но сейчас он был сильнее, чем в начале. Он был в своей стихии. Вся площадка — его декорация. Вся толпа террористов — статисты, которым он готовил роль на выбывание.

В рации раздался встревоженный голос:

— Командир, слышишь? У нас проблемы. Люди не выходят на связь. Кто-то режет нас по одному.

Седой ответил не сразу. В его голосе впервые прорезались нотки гнева:

— Всем вернуться к центральной точке. Немедленно. Заложников согнать в круг. Если кто-то дёрнется — стрелять без предупреждения.

Вадим понял: следующий ход будет решающим. Террористы больше не дадут ему возможности действовать из тени. Они стянут всех в центр и выставят живой щит. Нужно было атаковать раньше, чем они сомкнут кольцо.

Он бросился к режиссёрскому креслу, где валялся пульт. Короткими перебежками, укрываясь за декорациями. Когда он добрался, сердце стучало где-то в горле. Он схватил пульт, откинул крышку. Три зелёных индикатора. Три заряда, готовых к подрыву. Его план созрел окончательно.

Первый заряд — под старым конвейером, как раз на пути основной группы. Второй — возле ворот, где стоял один из внедорожников. Третий — в дальней части, у бутафорской стены. Если подорвать первый и второй одновременно, начнётся хаос. В дыму и пламени он выведет седого, а остальных, если повезёт, заставит отступить.

Но риск был огромен. Взрывные волны могли задеть заложников. Даже если они находятся в двадцати метрах, осколки бетона и металла разлетятся веером. Нужно было что-то, что отвлечёт террористов от группы людей, даст им шанс упасть на землю, спрятаться за декорациями.

Он оглянулся. Марина поймала его взгляд. Она всё ещё сидела с краю, у самой стенки из ящиков. Вадим показал ей два пальца, затем прижал ладонь к земле. Она поняла: лечь. Она что-то быстро зашептала сидящим рядом. Герман Борисович, услышав, приподнял голову и едва заметно кивнул.

Вадим нажал на первый тумблер.

Грохот прокатился по площадке, как раскат грома. Столб огня взметнулся возле старого конвейера, в двадцати метрах от основной группы террористов. Земля дрогнула. В воздух полетели куски бетона и искры. Через полсекунды — второй взрыв, у ворот. Один из внедорожников подбросило, перевернуло на бок.

Крики. Паника. Террористы заметались, кто-то открыл беспорядочную стрельбу в сторону огня. Заложники по команде Марины бросились на землю, прикрывая головы руками.

Вадим был уже на ногах. Он выскочил из-за укрытия и побежал не от взрывов, а сквозь дым, как делал это сотни раз на съёмках. Глаза щипало, лёгкие забивало гарью, но он знал маршрут до сантиметра. Три шага влево, перепрыгнуть через опрокинутый софит, затем — за ржавый каркас, туда, где стоял седой.

Седой не паниковал. Он стоял, пригнувшись, с пистолетом в руке, и орал команды, пытаясь перекричать вой пламени. Вадим вышел из дыма у него за спиной, как призрак.

Седой обернулся слишком поздно. Вадим ударил его ногой по запястью — пистолет улетел в сторону, загремел по бетону. Седой оказался быстрее, чем можно было ожидать. Он не отшатнулся, а шагнул вперёд, выбрасывая кулак в челюсть. Вадим едва успел подставить плечо. Удар вышел тяжёлым, отозвался болью в уже ноющем плече.

Они сошлись вплотную. Седой был ниже, но мощнее, с железной хваткой. Борьба шла без правил, жёсткая, как уличная драка. Вадим пропустил удар в корпус, потом ещё один — в скулу. В глазах вспыхнули искры, но он устоял. Он перехватил руку противника, вывернул её, заходя за спину, и обрушил локоть ему на затылок. Седой застонал, но не упал. Вместо этого он резко подался назад, впечатав затылок в лицо Вадима. Боль взорвалась в носу, тёплая кровь потекла на губы.

Вадим, ослеплённый яростью и болью, ухватил седого за ворот разгрузки и швырнул в сторону горящего внедорожника. Тело грохнулось о капот, соскользнуло на землю. Седой попытался подняться, но Вадим уже был над ним. Он ударил ногой по рёбрам, потом ещё раз, вкладывая в каждый удар все четыре месяца унижения, всю злость на Ставинского, на съёмочную группу, на самого себя.

— Ты хотел снять кино? — прохрипел он, наклоняясь к уху врага. — Смотри. Это твой последний дубль.

Он вытащил из кармана последний пиротехнический заряд — маленький, но мощный, — и сунул его под разгрузку седого, не включая детонатор. Затем оттащил ослабленного противника к опоре эстакады, пристегнул его наручником к ржавой трубе и сорвал с него рацию.

— Твои люди сейчас разбегутся, — сказал он, тяжело дыша. — А ты останешься здесь. И будешь смотреть, как горит твой спектакль.

Седой поднял мутный взгляд. В его глазах не было страха — только холодная ненависть.

— Ты покойник, — прошептал он разбитыми губами. — Ты не знаешь, с кем связался.

— Зато ты не знаешь, кто я, — ответил Вадим, вытирая кровь с лица. — Я человек, который делает невозможное.

Он отступил в дым, оставив главаря прикованным. В наушнике, снятом с его рации, ещё звучали отчаянные крики боевиков, попавших под перекрёстный огонь собственных иллюзий. А Вадим уже бежал к группе заложников, которые, прижавшись к земле, ждали своего спасителя.

Глава 2. Тени и искры

Дым стелился по бетону, как живое существо, обволакивая опрокинутые софиты, разбросанные кабели и тела тех, кто ещё несколько минут назад был уверен в полном контроле над ситуацией. Вадим бежал, пригибаясь, перепрыгивая через обломки декораций и осколки стекла, хрустевшие под подошвами. Кровь из разбитого носа стекала на губы, солёный привкус металла не давал забыть о схватке с седым. Он знал: передышка будет короткой. Оставшиеся боевики, если они ещё живы, не станут разбегаться, поджав хвосты. Судя по всему, это профессионалы, а профессионалы не прощают потерь.

Он достиг места, где сбились заложники. Люди лежали вповалку, прижимаясь друг к другу, словно испуганные овцы в загоне. Кто-то плакал, кто-то шептал молитвы, кто-то просто молчал, глядя в одну точку остановившимися глазами. Марина, стоявшая на коленях у края группы, обернулась на звук шагов и вздрогнула, но, узнав Вадима, облегчённо выдохнула.

— Ты... ты живой, — проговорила она одними губами, и в её глазах блеснули слёзы. — Господи, я думала, всё кончено...

— Рано радоваться, — Вадим присел рядом, быстро оглядываясь по сторонам. Его взгляд скользнул по лицам: Герман Борисович, приходящий в себя после шока, судорожно сжимал руку ассистента; оператор с разбитым объективом сидел, прижимая к груди камеру, как ребёнка; Ставинский лежал ничком, не шевелясь, только спина его вздрагивала — то ли от рыданий, то ли от страха. — Слушай меня внимательно. Террористов осталось человек пять, может, шесть. Главаря я обезвредил, но остальные ещё здесь. Они будут злее, чем раньше. Нам нужно уходить.

— Куда? — шёпотом спросил Герман Борисович, поднимая седую голову. — Ворота заблокированы. Машины горят. Они нас перестреляют, как только мы высунемся.

Вадим покачал головой, прикидывая варианты. Режиссёр был прав: открытое пространство перед заводом — это смертельная ловушка. Но и оставаться на месте нельзя. Он вспомнил, что за старым складом был подземный технический коллектор, которым пользовались рабочие, чтобы не ходить через двор. Туда вела ржавая дверь, спрятанная за грудой мусорных баков. Идея показалась ему единственно верной.

— Есть один путь, — сказал он, понизив голос. — Коллектор под заводом. Я видел его на плане, когда мы искали локации. Он выходит к оврагу за забором, почти у самой трассы. Если пройти тихо, можно уйти незаметно.

— Мы не знаем, в каком он состоянии, — засомневался Герман Борисович. — Вдруг обрушен? Или затоплен?

— Лучше рискнуть, чем ждать, пока нас расстреляют, — отрезал Вадим, поднимаясь. — Поднимайте людей. Быстро. Без шума.

Марина начала тихо, но настойчиво расталкивать заложников, помогая им встать. Кто-то из девушек-гримеров никак не мог унять дрожь, ноги её подкашивались. Вадим подхватил её под локоть, поставил на ноги.

— Слушайте все, — произнёс он негромко, но внятно, так, чтобы услышал каждый. — Мы идём к юго-восточному углу, к ржавой двери за мусорными баками. Идём цепочкой, низко, не бежим. Каждый держится за плечо впереди идущего. Никаких паник, никаких криков. Если кто-то споткнётся — помогаем. Движение начинаем через десять секунд.

Толпа зашевелилась, стягиваясь в неровную колонну. Люди хватались друг за друга, как за спасительную соломинку. Ставинский, наконец, поднял голову. Лицо его было серым, под глазами залегли тени, губы тряслись. Он посмотрел на Вадима мутным взглядом, в котором смешались страх, зависть и что-то ещё, трудноопределимое.

— Ты... ты же не бросишь нас, — прошептал актёр, хватая Вадима за рукав. — Ты должен вытащить меня отсюда. Я не могу умереть здесь. У меня контракт, у меня премьера...

Вадим высвободил руку резким движением.

— Иди, — сказал он холодно. — И держи рот закрытым. Если будешь ныть, оставлю здесь.

Ставинский обиженно поджал губы, но спорить не стал. Поднявшись, он поплёлся в хвост колонны, стараясь держаться ближе к Марине.

Вадим пошёл первым. Он двигался не быстро, но уверенно, прижимаясь к стенам, используя каждую тень, каждый выступ. Автомат висел на ремне, ствол смотрел вниз. Палец лежал на спусковой скобе. В любой момент из дыма могли вынырнуть силуэты с оружием, и тогда — только стрелять. Он не имел права ошибиться.

За спиной тихо поскрипывали подошвы, шуршала одежда, чьё-то дыхание сбивалось на всхлипы. Но никто не кричал, и это уже было победой. Они прошли мимо опрокинутого генератора, мимо груды проводов, мимо догорающего внедорожника, от которого пахло палёной резиной и бензином. Дым поредел, но всё ещё стлался по земле, скрывая ноги идущих.

Наконец показалась та самая ржавая дверь. Она была приоткрыта, но вокруг неё валялись кирпичи, куски арматуры, какой-то мусор. Вадим поднял руку, останавливая колонну. Подошёл к двери, потянул за ручку. Металл заскрипел, звук резанул по нервам.

— Шевелитесь, — скомандовал он. — По одному. Внутри темно, держитесь за стены. Я подстрахую сзади.

Люди начали нырять в чёрный проём, исчезая в темноте. Сначала гримерши, потом звукорежиссёр с катушкой кабелей, затем ассистенты, операторы. Герман Борисович задержался, взглянул на Вадима.

— Спасибо, — тихо сказал он. — Я был не прав в тебе. Ты не просто каскадёр. Ты настоящий режиссёр этого безумия.

Вадим усмехнулся краешком губ, но отвечать не стал. Он подтолкнул режиссёра к двери, затем жестом велел Марине идти следующей. Она задержала на нём взгляд.

— Ты не собираешься идти с нами? — спросила она, и в голосе её прозвучала тревога.

— Я прикрою, — ответил он. — Как только все окажетесь внутри — бегите по тоннелю до конца. Там будет решётка. Отожмите её, я оставил у стены лом.

— А ты? — настаивала она.

— Я догоню. Иди.

Она шагнула в темноту, и последним, кого Вадим увидел в проёме, был Ставинский, который на мгновение обернулся. В его глазах читался животный страх, но и что-то ещё — жгучая, невыносимая обида на человека, который посмел оказаться сильнее его.

Дверь закрылась. Вадим остался один.

Тишина после ухода людей показалась оглушительной. Только потрескивал огонь в подожжённом внедорожнике да где-то капала вода. Он прислонился к ржавой стене, переводя дыхание, и вдруг услышал в наушнике голос:

— Командир, ответь. Командир, приём.

Он забыл выключить рацию седого. Голос принадлежал одному из боевиков — судя по интонации, растерянному, но ещё не сломленному. Вадим медленно поднёс тангенту ко рту.

— Командир мёртв, — произнёс он нарочито спокойно. — Ваши люди перебиты. Заложники уходят. Советую убираться, пока целы.

В ответ — тишина. Потом щелчок. И тихий, ледяной голос другого человека, не того, что спрашивал:

— Ты, каскадёр. Ты думаешь, что победил? Нет. Ты просто разозлил нас сильнее. Мы знаем, кто ты. Мы знаем, где ты живёшь. И мы достанем тебя, даже если сегодня ты уйдёшь.

Вадим почувствовал, как по спине пробежал холодок. Этот голос не был напуган. Он был полон какой-то жуткой, расчётливой решимости. Но страх — непозволительная роскошь. Он снова нажал тангенту.

— Попробуйте.

Затем он сорвал с себя наушник, бросил его на землю и растоптал каблуком. Хватит переговоров. Нужно было уходить, но перед этим — убедиться, что погони не будет.

Он обошёл территорию двора, проверяя секторы. Террористы, оставшиеся в живых, видимо, отступили к дальним воротам, за пределы площадки. Вадим не знал, сколько их осталось и куда они делись. Возможно, они затаились где-то в тенях, ожидая, когда он выйдет. Возможно, побежали за подкреплением. В любом случае оставаться на месте было нельзя.

Он направился к коллектору, но не стал заходить внутрь сразу. Присел у входа, осмотрелся. Вокруг — ни души. Только ветер трепал обрывки плакатов с изображением Ставинского в роли супергероя. Ирония судьбы. Человек, ради которого затевались все эти съёмки, оказался самым бесполезным в час испытаний.

Вадим шагнул в черноту тоннеля и плотно прикрыл за собой дверь. Внутри пахло сыростью, плесенью и чем-то затхлым. Где-то впереди слышались шаги уходящих людей, их шёпот, капли воды падали откуда-то сверху. Он двинулся за ними, держась рукой за влажную стену, чтобы не оступиться.

Тоннель оказался уже, чем он предполагал. Стены из старого красного кирпича, местами осыпавшегося, пол — бетонная стяжка с трещинами. Пахло крысами и ржавчиной. Потолок нависал так низко, что высокому человеку пришлось бы идти в полуприсядь. Но Вадим не жаловался. В темноте, среди запахов разложения, он чувствовал себя почти как дома. Здесь, внизу, не было ни камер, ни софитов, ни фальши. Только сырой воздух и пульсирующая в висках кровь.

Он догнал группу возле поворота. Люди жались друг к другу, не решаясь идти дальше. Причина выяснилась быстро: путь преграждала обрушившаяся балка, перегородившая проход. Сверху свисали обломки, из-под которых торчали обрывки арматуры.

— Дальше не пройти, — растерянно произнёс звукорежиссёр, показывая на завал. — Нужно возвращаться.

— Нельзя возвращаться, — резко сказал Вадим, подходя ближе. Он осмотрел завал, потрогал балку. Поддалась. — Разгребайте завал. Тихо. Камни кладите в сторону.

Люди принялись разбирать обломки, передавая куски кирпича по цепочке. Вадим работал впереди, вытаскивая самые тяжёлые куски. Через несколько минут проход был расчищен настолько, что можно было пролезть по одному.

Он пропустил всех вперёд, сам пошёл последним. Когда он протискивался между стеной и балкой, та предательски скрипнула, и на голову посыпалась кирпичная крошка. Вадим рванулся вперёд, вывалившись на свободное пространство, и тут же обернулся. Балка с грохотом осела, полностью перекрыв проход. Путь назад был отрезан.

— Вот и всё, — мрачно констатировал Герман Борисович. — Теперь только вперёд.

— Значит, вперёд, — бросил Вадим, отряхиваясь от пыли.

Тоннель становился шире, потолок поднимался. Появились боковые ответвления, запертые ржавыми решётками. Где-то слышался шум воды — видимо, подземный ручей. Вскоре они вышли в небольшое помещение, похожее на старый насосный зал. Стены здесь были облицованы кафелем, местами отвалившимся, на потолке висели обрывки кабелей.

— Стойте, — Вадим поднял руку.

Впереди, у дальней стены, он заметил движение. Метнулась тень, потом ещё одна. Крысы. Крупные, жирные, с блестящими глазами. Они разбежались при появлении людей, исчезнув в норах.

— Ненавижу крыс, — пробормотала одна из гримерш, вздрагивая.

— Это меньшая из наших проблем, — отозвался Вадим. Он подошёл к ржавому щиту, висевшему на стене. На нём сохранилась старая схема коммуникаций. Вгляделся. Да, вот оно. Обозначение выхода к оврагу. Ещё метров двести.

— Осталось немного, — сказал он, оборачиваясь к группе. — Последний рывок.

Люди приободрились, зашептались. В этот момент из дальнего ответвления донёсся звук, от которого у всех разом перехватило дыхание. Шаги. Тяжёлые, уверенные. И лязг передёргиваемого затвора.

— Вперёд! Живо! — скомандовал Вадим, вытаскивая автомат.

Заложники бросились по тоннелю, не разбирая дороги. Вадим прижался к стене у входа, вскинул оружие. В темноте блеснул луч фонаря, заметался по стенам. Потом ещё один. Кто-то шёл по их следу, освещая путь.

— Стой! Стрелять буду! — раздался крик.

Вадим выстрелил первым. Короткая очередь по лучу. Фонарь погас, послышался вскрик, звук падения. Второй луч метнулся в сторону, и в тот же миг в ответ загремели выстрелы. Пули защелкали по кирпичу, выбивая крошку. Вадим отпрянул, сменил позицию, перекатился за старый насос.

Он знал, что бой в замкнутом пространстве — худшее, что могло с ним случиться. Здесь нет простора для манёвра, нет возможности использовать трюки. Только тьма, стены и свинцовый дождь. Но он был готов. Он ждал этого с того самого момента, как понял, что за ним идут.

Второй боевик открыл плотный огонь, не давая поднять голову. Пули рикошетили от стен, высекая искры. Вадим прислушался. Стрелок двигался, приближался. Он посчитал паузы между очередями. Раз, два, три... Перерыв. Рванувшись вбок, Вадим выскочил из-за укрытия и дал длинную очередь в то место, откуда стрелял противник. Раздался крик, и стрельба прекратилась.

Он осторожно подошёл, держа оружие наготове. На полу лежал человек в чёрном. Автомат валялся рядом. Он был мёртв. Вадим забрал его фонарик, посветил в тоннель. Пусто.

Но он знал: эти двое — не последние. Остальные могли зайти с другой стороны, отрезав выход к оврагу. Нужно было спешить.

Он побежал по тоннелю, догоняя группу. Люди уже достигли выхода. Решётка была открыта, но за ней, вместо свободы, их ждал крутой склон, поросший сухим бурьяном. Ночь опустилась на овраг, звёзды проступали на тёмном небе. Вдалеке шумела трасса.

— Выбирайтесь! Быстро! — крикнул Вадим, подталкивая замешкавшихся.

Первым полез Герман Борисович, за ним Марина, потом остальные. Вадим замыкал группу, помогая тем, кто оступался. Когда последний человек оказался наверху, он обернулся. Из тоннеля доносились новые звуки: голоса, шаги. Преследователи приближались.

— Уходим! В лес! — скомандовал он, указывая на тёмную полосу деревьев за оврагом.

Люди, спотыкаясь, побежали вниз по склону, к спасительной чаще. Вадим остался на месте, глядя в чёрный провал тоннеля. В его душе боролись два чувства: желание остаться и уничтожить всех, кто посмел посягнуть на его мир, и трезвое понимание, что сейчас важнее вывести людей.

Он вытащил из кармана последний пиротехнический заряд, тот самый, что не успел использовать. Взгляд упал на ржавую решётку, на каменный свод. Если обрушить вход, погоня захлебнётся.

Он воткнул заряд в щель между камнями, активировал детонатор. Затем резко развернулся и бросился вниз по склону, к деревьям. За спиной, через несколько секунд, грохнул взрыв. Земля содрогнулась. Свод тоннеля обрушился, подняв столб пыли и щебня.

Он догнал группу уже на опушке. Люди попадали на землю, тяжело дыша. Кто-то плакал, кто-то смеялся истерически. Ставинский сидел, обхватив голову руками, и раскачивался из стороны в сторону.

— Всё, — выдохнул Вадим, опускаясь на колени рядом с Мариной. — Они не пройдут.

Марина подняла на него глаза. В них больше не было страха. Только усталость и безмерная благодарность.

— Ты спас нас, — прошептала она. — Ты не просто каскадёр. Ты настоящий герой.

Вадим покачал головой, глядя на догорающий вдали завод, на чёрный дым, поднимающийся к звёздам.

— Нет, — сказал он. — Я просто делал свою работу.

Он посмотрел на свои руки. Кровь, грязь, ссадины. Но впервые за долгое время это была его собственная кровь, пролитая за тех, кто рядом. И это было правильно.

Где-то на трассе послышались звуки сирен. Приближалась помощь. Но Вадим понимал: эта ночь ещё не окончена. Главарь остался жив. И те, кто стоял за ним, тоже. Игра только начиналась.Сирены выли всё ближе, разрывая тишину, повисшую над лесом. Вадим не двигался. Он стоял на коленях, глядя на догорающий завод, на столб дыма, подсвеченный оранжевыми всполохами. Впервые за долгие минуты он позволил себе просто дышать, не оценивая траектории пуль, не просчитывая маршруты отхода. Грудь тяжело вздымалась, лёгкие горели от бега и едкого дыма. Рядом, на пожухлой траве, сидели люди, которых он знал много лет, но сейчас они казались ему чужими — настолько изменила их минувшая ночь. Кто-то плакал навзрыд, кто-то молча раскачивался, обхватив себя за плечи. Кто-то, кажется, молился.