Мелодия в алых тонах

— Совсем. Зачем они?

Акане фыркнула, громко и неожиданно для себя, тут же прикусив губу.

— Это забавно, — сказала она.

— Что именно?

— Ты с восточного берега. Я с западного. Встретились там, где дорога расходится на две стороны. Выходит, мы стоим на развилке.

Она замолчала, и Нагиса посмотрел на неё пристальнее, чем минуту назад.

— Это метафора? — спросил он.

Акане моргнула.

— Что?

— То, что ты сказала. «Мы стоим на развилке». Это метафора?

Девушка открыла, потом закрыла рот и легко, искренне, без привычной колкости рассмеялась.

— Вообще-то нет, — сказала она всё ещё улыбаясь. — Я в прямом смысле. Но если хочешь, считай метафорой.

— Я не умею говорить метафорами. Но запомню: развилка, что делит озеро на запад и восток.

Ветер коснулся воды, и по озеру побежала рябь. Акане смотрела на его спокойное бледное лицо, на прядь волос, упавшую на глаза.

— Ты странный, Нагиса, — сказала она. Это прозвучало не как оскорбление.

— Я знаю.

— Я не закончила. Ты странный. Но, наверное, это не так уж плохо.

Он наклонил голову набок.

— Ты тоже странная, Акане.

— Я? — Она вскинула бровь. — С чего ты взял?

— Ты заговорила со мной. Обычно люди не заговаривают. Особенно такие, как ты.

— «Такие, как я» — это какие?

Он посмотрел на неё долгим, спокойным взглядом.

— Громкие.

Акане поперхнулась воздухом.

— Это я громкая?!

— У тебя громкий голос. Громкая походка.

Она изо всех сил сдерживала гнев.

— Это плохо?

— Нет, — ответил он. — Я тоже иногда играю громко. Но не для всех композиций это подходит. — Он на секунду замолчал и добавил: — Мне пора.

Акане не двинулась с места.

— Мне тоже, — сказала она и тоже осталась стоять.

Акане перевела взгляд на левую тропинку. За деревьями прятался дом с глицинией, а внутри ждали буцудан и отец, который завтра снова заговорит про «Панасоник». Она посмотрела на правую — там темнела бетонная коробка, и сада возле неё не было.

— Завтра я снова здесь пройду, — сказала она. — В это же время. Можешь подождать меня, если хочешь.

Он помолчал.

— Хорошо.

Акане развернулась и пошла по левой тропинке. Шагала с прямой спиной, но на губах уже проступала улыбка — из тех, что мать называла неподобающими. У дома она остановилась и достала блокнот. На утреннем наброске, где Нагиса сидел на перилах, она пририсовала озеро, развилку и две тропинки. Внизу красным линером вывела: «Завтра».

Глава 5

На следующий день Акане поймала себя на том, что считает минуты до конца уроков. Она никогда не ждала окончания школы — наоборот, обычно задерживалась в библиотеке или сидела с Джунко и Шизукой во дворе, пока охранник не выгонял их за ворота. А теперь то и дело поглядывала на часы, чьи стрелки ползли как сонные улитки.

— Ты какая-то дёрганная сегодня, — заметила Джунко на перемене, с хрустом разгрызая сэмбэй. — Опять думаешь о своём пианисте?

— Ни о ком я не думаю, — отрезала Акане, но уши залило краской.

Джунко переглянулась с Шизукой, и обе понимающе улыбнулись. Акане сделала вид, что не заметила. Когда последний звонок наконец прозвенел, она вылетела из класса первой и понеслась по коридору, одёргивая себя: «Не спеши, дура, он же не сбежит». Ноги сами несли её к выходу. Нагиса стоял на том же месте, у развилки, засунув руки в карманы и глядя на воду, как будто и не уходил со вчерашнего дня. Ветер сегодня был теплее, и озеро отливало яркой синевой.

— Привет, — сказала Акане, подходя к берегу.

— Привет, — отозвался он, поворачиваясь.

И вдруг она поняла, что не знает, что делать дальше. Вчерашняя дерзость испарилась, она стояла перед ним со своим блокнотом и молчала. Нагиса посмотрел на неё, затем перевёл взгляд на траву.

— Не очень удобно долго стоять, — сказал он. — Можно сесть, если хочешь.

— Сесть? Куда?

Он снял с плеча школьный портфель и положил его на берег, у самой воды. Потом выжидающе посмотрел на девушку. Акане хмыкнула и бросила свой портфель рядом. Они сели. Вода плескалась так близко, что можно было дотянуться рукой. Закатное солнце рассыпало по поверхности золотые отблески, в реке плескалась рыба, пахло тиной и скошенной травой.

— Тут красиво, — сказала Акане.

— Да, — ответил он. — Я так и думал.

Она покосилась на него. Он сидел, обхватив колени руками, и смотрел на воду. Вьющиеся волосы падали на глаза, но он не поправлял их.

— Я хотела тебе сказать, — начала она и запнулась. — Там, на конкурсе. Я слушала тебя, и это было потрясающе. Серьёзно. Я никогда не слышала ничего подобного.

Он повернул голову и уставился на неё своими спокойными глазами.

— Спасибо, — отозвался Нагиса. — Я старался передать структуру так, чтобы каждая нота стояла на своём месте.

— Структуру? — Акане нахмурилась. — Музыку обычно чувствуют, а не собирают.

— Я не знаю, что такое чувствовать, поэтому работаю с тем, что понимаю: со структурой, ритмом и гармонией. Это в прямом смысле математика для ушей.

Акане не смогла представить, что значит ничего не чувствовать, ведь в ней самой порой набиралось столько чувств, что хватило бы на нескольких человек. Она достала из сумки блокнот и протянула парню:

— Вот, посмотри. Это я рисовала.

Нагиса взял блокнот, открыл первую страницу и начал медленно перебирать остальные. Пальцами он ощупывал каждую страницу, взгляд парня скользил по линиям с таким вниманием, будто перед ним предстало зашифрованное послание. Акане терпеливо ждала.

— Здесь у тебя очень точная анатомия, — указал Нагиса на набросок человека. — Линия сухожилий идёт правильно, и тени легли грамотно. Ты использовала перекрёстную штриховку?

Она удивлённо моргнула, обычно люди реагировали на зарисовки по-другому.

— Да, перекрёстную.

— Вышло хорошо. — Он перевернул страницу. — А вот тут интересная композиция: ты специально сместила центр вправо?

— Специально, чтобы осталось пространство для взгляда.

— Правильно. И ещё вот эта линия, — он провёл пальцем над бумагой, не касаясь рисунка, — она как будто продолжает двигаться, даже когда смотришь на неё.

Акане слушала и искренне улыбалась. Он не говорил стандартных «потрясающе» или «у меня нет слов». Он разбирал её рисунки, так же как она сама: обращал внимание на линии, тени, детали.

— Тебе правда нравится? — уточнила девушка.

— Я не знаю, что такое «нравится». Но от этих эскизов на душе становится спокойнее, как когда я играю Баха.

Он поднял на девушку глаза.

— Ты хорошо рисуешь. Я уже понял, что значит «хорошо».

— Спасибо, — прошептала Акане.

Он закрыл блокнот и вернул ей. Акане заметила, что дольше остального он задержался на странице, где она нарисовала его на перилах с книгой.

— Ты играешь только классику? — спросила она, убирая блокнот в сумку.

— В основном, но ещё сочиняю своё.

— Серьёзно? И что же именно? — Акане подалась вперёд.

— Разное, — Нагиса помолчал. — Вчера дописал про озеро, получилась медленная, с минорными переходами композиция. А про тебя я написал мелодию в красных тонах.

— В красных? — переспросила Акане. — Но как музыка может иметь цвет? Её же не увидеть.

— Не увидеть, — согласился он. — Но ты вчера сказала, что живёшь на западном берегу, а на западе закат, и закат красный, вот я и попробовал изобразить цвет музыкой. Получилось дерзко, громко, местами резко, как ты.

Акане смотрела на него, и до неё постепенно доходило: он сочинил музыку про неё. Не про закат, не про озеро — про неё.

— Ты сочинил мелодию про меня?

— И про закат тоже, — добавил Нагиса. — Ты стала для меня частью заката вчера, когда ушла по левой тропинке.

Акане ничего не ответила. Они сидели и смотрели, как солнце опускается за горизонт, а от деревьев по воде побежали длинные тени.

— Нагиса, — осторожно позвала Акане, — можно спросить про твою особенность, о которой все говорят? У тебя правда алекситимия?

Нагиса помолчал и заговорил, так же спокойно, как всегда:

— Правда. Это врождённая неспособность идентифицировать и вербализировать эмоции. С греческого переводится как «нет слов для чувств». У меня полная форма. Я не распознаю эмоции у себя и с трудом у других, но когнитивные функции сохранены, я могу анализировать ситуацию и делать выводы. Я знаю, что люди улыбаются, когда радуются, и улыбаюсь, когда это уместно, но это не значит, что я радуюсь, просто следую алгоритму.

Он говорил это буднично, будто зачитывал статью из учебника. Акане слушала, и ей делалось грустно.

— Тебя часто спрашивают об этом? — тихо спросила она.

— Да. Обычно люди пугаются или начинают жалеть, часто перестают общаться, это нормально.

— Нормально? — она вскинула бровь. — По-твоему, нормально, что люди перестают с тобой общаться из-за того, что ты другой?

— Это статистика, мне не обидно. Я не знаю, что такое «обидно».

Акане сжала кулаки, ей вдруг захотелось найти всех, кто переставал с ним общаться, и надавать им по голове её портфелем.

— А мне обидно, — сказала она жёстко. — За тебя, хотя ты и не просил.

Нагиса посмотрел на неё долгим взглядом, и в его тёмных глазах мелькнуло выражение, которому он сам не мог подобрать названия.

— Ты странная, Акане.

— Ты уже говорил.

— Повторяю, потому что это факт.

Она фыркнула.

— Ладно, робот. Скажи тогда: если ты не чувствуешь, зачем ты вообще сочиняешь музыку и для кого?

Нагиса надолго задумался, а когда заговорил, голос его звучал так же ровно, как прежде.

— В мире много хаоса: люди кричат, суетятся, чего-то хотят, а я этого не понимаю. Музыка логична, у неё есть структура. Когда я играю, хаос исчезает, остаётся только звук, и в этом звуке я существую по-настоящему, мне не нужно ничего изображать.

— Значит, музыка для тебя — как для меня рисование, — сказала Акане. — Я рисую с пяти лет: когда злюсь — рисую, когда больно — рисую, когда не могу ничего сказать — рисую. Бумага выдерживает всё.

— Бумага выдерживает всё, — повторил он. — Хорошая фраза, я запомню.

Акане улыбнулась.

— Знаешь, если бы тебе сказали выбрать, что важнее — музыка или всё остальное, что бы ты выбрал?

— Музыку.

— А учёбу, университет?

— Музыку, остальное — шум и суета.

— А если бы тебе сказали, что музыка — это несерьёзно, что на ней не заработать, что это для души, а для жизни нужно что-то нормальное?

Нагиса повернулся к ней.

— Мне это говорили много раз, но я не понимаю, что такое «нормальное». Для меня нормальное — это когда я играю, а всё остальное — отклонение от нормы.

Акане в голос, не сдерживаясь, расхохоталась. Он смотрел на неё, чуть склонив голову набок, и в его взгляде читалось лёгкое недоумение.

— Ты чего?

— Ничего. Просто ты первый человек, который говорит то же, что и я, только я так отстаиваю рисование.

— Значит, мы оба ненормальные, — заключил он.

— Выходит, так.

Они замолчали, тишина была тёплой и уютной, как старый плед. Акане подтянула колени к груди и обхватила их руками.

— Хочешь, я тебя нарисую? — спросила она вдруг.

— Сейчас?

— Нет, через сто лет. Конечно, сейчас. Сиди и смотри на воду, ты это хорошо умеешь.

Он кивнул и отвернулся к озеру. Акане открыла блокнот, взяла красный линер и начала рисовать. Инструмент скользил по бумаге быстро, легко. Сначала появился его профиль, вьющиеся волосы, затем пальцы, лежащие на коленях, и наконец закатный свет, что играл на скулах.

— У тебя очень правильный нос, — заметила она, продолжая рисовать.

— Спасибо, я его не выбирал.

— А зря, выбрал бы покороче.

— Зачем?

— Это шутка, Нагиса.

— А, — он помолчал, — я не всегда понимаю шутки.

— Ничего страшного, буду предупреждать.

Она нанесла последний штрих и повернула блокнот к нему.

— Готово, смотри.

Нагиса взял блокнот и долго разглядывал рисунок, потом перевёл взгляд на неё.

— Это я?

— Призрак озера. Конечно, ты.

— У меня действительно такой нос?

— Я же говорю — правильный.

Он ещё раз посмотрел на рисунок, и уголок его губ дрогнул вверх, едва заметно, буквально на миллиметр. Акане не была уверена, что ей не показалось.

— Спасибо. Можно я заберу его себе?

— Можно, это подарок.

Он аккуратно вырвал страницу и сложил в карман формы. Акане смотрела на свои пальцы, перепачканные красным линером, и кожу на плечах грело закатное солнце.

— Мне пора, — сказала она, хотя никуда не хотелось. — Отец будет недоволен, что я опять задержалась.

— Мне тоже пора, — ответил он. — Мать не будет недовольна, но ужин по расписанию, а я голоден.

— У вас всё по расписанию?

— Да, это удобно, никаких неожиданностей.

— Скукотища, — хмыкнула Акане, поднимаясь и отряхивая юбку. — Но тебе, наверное, подходит.

— Подходит, — согласился он.

Они постояли ещё минуту на развилке, где левая тропинка вела на запад, а правая — на восток.

— Завтра увидимся? — спросила она.

— Давай, — кивнул он.

Они разошлись по тропинкам в разные стороны. Акане вдыхала нагретый за день воздух, в котором ещё остался запах воды и свежей травы. На середине пути она поняла, что не сказала ему самую важную вещь: «Когда ты играешь, я чувствую за нас обоих». Она скажет это завтра, времени у них достаточно, впереди целое лето. А дальше, возможно, Токийский университет искусств, для них обоих.

Глава 6

На следующий день Акане пришла к развилке первой. Она сидела на портфеле, скрестив ноги и подперев кулаком подбородок. Девушка смотрела на озеро, солнце только начало клониться к закату, гладкой, блестящей поверхности касались первые розовые лучи. В безветрии всё вокруг казалось неподвижным. Раньше она не ждала даже Джунко и Шизуку, сразу уходила, если они задерживались. А теперь сидела и выжидающе глядела на правую тропинку, сжимая в пальцах блокнот. Нагиса появился в то же время, что и вчера. Шёл неспешно, засунув руки в карманы, и его вьющиеся волосы подпрыгивали в такт шагам. Увидев её, он кивнул, как старой знакомой, и уселся рядом.

— Ты рано.

— Я не рано, просто ты не опаздываешь.

— Я всегда прихожу в одно и то же время.

— Как поезд.

— У поездов бывают задержки, у меня нет.

Акане фыркнула и открыла было блокнот, но потом передумала, повернувшись к парню.

— Слушай, робот. У меня к тебе серьёзный вопрос.

— Задавай.

— Как у тебя с оценками?

Нагиса сунул руку в портфель, вытащил небольшую книжечку в мягкой обложке и протянул девушке. В школьный ежедневник записывали домашние задания, расписание и заметки от классного руководителя.

— Держи.

Акане недоверчиво посмотрела на него, потом на дневник.

— Ты так просто отдаёшь мне свой дневник?

— Ты спросила про оценки, они в дневнике. Что не так?

— Большинство людей на твоём месте спросили бы: «А зачем тебе?»

— Мне неинтересно, зачем тебе. Тебе нужна информация, я её даю.

Девушка покачала головой, открыла дневник и просмотрела страницу с оценками.

— Нагиса, у тебя тройки по всем предметам, кроме музыки, там пятёрка с плюсом. Даже по физкультуре тройка, и по математике тройка. Как? Ты же сам математику с музыкой сравнивал.

— Я так сказал, чтобы тебе было понятнее, как я вижу мелодии. Вообще-то математику я понимаю.

— Тогда почему не учишь?

— Учитель преподаёт скучно, я не слушаю. А учебник не читаю, потому что там слишком много лишнего текста, и главная мысль теряется. Учебники пишут люди, которые не умеют объяснять. Они думают, что если написать «очевидно, что» перед формулой, то она станет понятнее, но это не так.

Акане захлопнула дневник и вернула парню.

— Нагиса, ты вообще в курсе, что для поступления в университет нужны хорошие оценки?

— В какой университет?

— В Токийский университет искусств, куда, насколько я знаю, ты собрался поступать.

Он пожал плечами:

— Я не думал об этом. Мне всё равно, где учиться, лишь бы там учили музыке.

Акане отложила блокнот и села к нему лицом.

— То есть тебе без разницы, поступишь ты или нет?

— Да.

— И где ты будешь через год, тебе тоже без разницы?

— Да.

— И что я уеду в Токио, тебе тоже без разницы?

Он смотрел на неё всё так же спокойно, но ответ прозвучал не сразу.

— Ты уедешь в Токио? — переспросил он.

— Да! Я уеду в Токио! Я поступлю в художественный колледж и уеду из этого города, потому что здесь мне тесно, душно и скучно. Я думала, ты тоже хочешь в Токио. Мы могли бы...

Она осеклась. Нагиса молчал, разглядывая Акане, и тишина между ними затянулась дольше, чем обычно.

— Я не знал, что ты уедешь, — произнёс он наконец. — Ты не говорила.

— А ты и не спрашивал.

— Я никогда не спрашиваю, жду, когда скажут сами.

— Ну так я говорю: я уеду в Токио. И если ты хочешь тоже, то тебе придётся подтянуть оценки, понял?

— Понял, это логично. Если ты уедешь, а я останусь, то мы больше не будем видеться.

Акане отвела глаза к воде.

— Поэтому мы и начнём с математики. Скучная, зато в ней всё чётко, как ты любишь, — спустя мгновение Акане выудила из портфеля учебник и раскрыла примерно посредине. — Вы сейчас проходите тригонометрию?

— Вроде того, но я не уверен.

— Тогда давай посмотрим прямо на график, — девушка указала пальцем на нужную страницу, парень наклонился ниже, разглядывая рисунок.

Он прочертил взглядом линии, а следом произнёс:

— Период два пи, амплитуда единица. Добавишь коэффициент — амплитуда изменится, добавишь слагаемое — график сдвинется.

Акане перевела ошарашенный взгляд с учебника на Нагису.

— Ты же говорил, что не слушаешь учителя.

— Я и не слушаю. Сейчас посмотрел на пример и всё стало понятно. Тригонометрия напоминает музыку, только в музыке сумма гармоник, а тут синус.

— То есть ты только что выучил тему за полминуты?

— Ну да.

Она прищурилась и протяжно хмыкнула, потом захлопнула учебник и поднялась, отряхивая юбку.

— Тогда решай сам, раз такой умный.

Нагиса посмотрел на неё снизу вверх.

— Ты больше не хочешь мне читать?

— А надо? Ты же всё и так понял.

— Я очень хочу, чтобы ты читала. Такого раньше не случалось.

Акане покрепче сжала учебник в руках, потом медленно опустилась обратно на портфель и раскрыла нужную страницу. Солнце уже садилось, и вода в озере окрасилась в красный, что напоминал чернила в линере девушки. Нагиса взял карандаш и, не глядя в тетрадь, принялся решать задачи. Акане размеренно читала теорию вслух. Когда он закончил решать примеры, девушка заглянула в тетрадь. Нагиса не допустил ни одной помарки. Улыбаясь, Акане покачала головой, Нагиса отложил карандаш и прищурившись рассматривал лицо собеседницы.

— Ты не шум, — заключил он. — Когда ты говоришь, я готов слушать даже учебник. У тебя голос правильной частоты, как музыка.

Акане хотела что-то ответить, но вместо этого покраснела, уткнулась в учебник и пробормотала:

— Следующая тема — логарифмы. Будет ещё скучнее, готовься.

— Я готов.

Она продолжала читать, Нагиса слушал, глядя то на страницу, то на озеро. Иногда его пальцы начинали беззвучно перебирать воображаемые клавиши, так формулы в голове парня превращались в ноты и вставали на положенные им места. «Ты тоже не шум, Нагиса», — подумала Акане, но вслух ничего не сказала.

Глава 7

Поверхность озера была гладкой, не было даже мелкой ряби, и закатный свет ложился на неё широкими оранжевыми полосами. Акане сидела на портфеле, скрестив ноги, и смотрела, как Нагиса дописывает последнюю задачу. Он быстро водил карандашом по бумаге, не останавливаясь.

— Всё, — он закрыл тетрадь, но Акане уже протянула руку.

— Дай проверю.

— Там всё правильно.

— Я хочу сама увидеть.

Он передал ей тетрадь, и она пробежала глазами по строчкам — ни одной ошибки, и почерк стал заметно ровнее.

— Ты пугаешь меня, робот. Мы прошли три четверти за две недели. Обычные люди так не могут.

— Значит, я не обычный.

— Да, я заметила.

Акане отложила учебник и потянулась, разминая затёкшую спину. Солнце опустилось, тени деревьев дотянулись до воды, и озеро из оранжевого сделалось густо-лиловым.

— Ладно, математика закончена. У нас есть ещё полчаса до темноты. — Она провела ладонью по обложке блокнота. — Давай поговорим о чувствах.

Нагиса продолжал смотреть на воду.

— Ты знаешь, что я не разбираюсь в этом.

— Знаю, поэтому и предлагаю.

Нагиса сидел, обхватив колени руками, и молча смотрел на озеро, на поверхности которого догорали последние отблески заката. Акане развернулась к нему лицом и спросила:

— Когда ты играешь, что происходит у тебя внутри?

— Я не знаю, как назвать это словами.

— Опиши, как умеешь, я постараюсь тебя понять.

Парень отозвался не сразу, тщательно подбирая слова, растерянно глядя в сторону темнеющей воды:

— Внутри меня всё время живёт тишина, но когда я начинаю играть, она становится гуще, как вода на большой глубине. Или, наоборот, озаряется таким ярким светом, что хочется зажмуриться. Так я чувствую музыку.

Акане раскрыла блокнот на чистой странице и вытащила из сумки линеры.

— Давай попробуем так: я говорю слово, а ты называешь цвет, который приходит тебе в голову.

— Ты предлагаешь поиграть в ассоциации?

— Почему нет? Начнём с простого: радость.

Нагиса опустил взгляд на свои руки и после короткой паузы ответил:

— Алый цвет.

— Почему именно алый?

— Когда я играю быстрый ритм, то часто думаю о закате. Закат длится всего одно мгновение, но он настолько яркий, что становится значимым.

Акане провела по бумаге длинную красную линию, которая протянулась от одного края страницы до другого.

— Хорошо, теперь спокойствие.

— Синий, как вода на глубине, куда не достаёт солнечный свет. Она стоит на месте, но это не смерть, это пауза.

Ниже легла плавная синяя линия, почти параллельная красной.

— Дальше: грусть.

— Серо-голубой, — сказал Нагиса и замолчал, обдумывая слова. — Как вода перед дождём. Я часто смотрю на озеро перед тем, как начинается дождь, и в такие минуты внутри всё затихает, но эта тишина давит на меня. Я не знал, что это называется грустью.

— А что ты думал раньше?

— Думал, что просто устал.

Акане провела ломаную линию с острыми углами, совсем не похожую на две предыдущие.

— Иногда грусть и правда бывает похожа на усталость. А иногда она похожа на мокрые осенние листья, или на старую фотографию, или на песню, которую ты слышал в детстве, а теперь нигде не можешь найти.

Нагиса поднял на неё глаза, и его взгляд задержался на лице Акане намного дольше, чем обычно.

— А ты? Что ты чувствуешь, когда рисуешь свои рисунки?

Пальцы Акане крепче сжали красный линер, она совсем не ожидала этого вопроса, но ответила сразу, как будто давно знала, что сказать:

— Я чувствую, что живу. Что всё, что накапливается внутри — вот здесь, — она прижала свободную ладонь к груди, — всё это настоящее, и оно выходит наружу через линии.

— Я вижу тебя через твои рисунки, — сказал Нагиса. — Они мне очень нравятся.

Акане отвела взгляд в сторону, быстро перевернула страницу и торопливо проговорила:

— Ладно, поехали дальше, пока солнце совсем не село. Страх.

— Белый, как клавиши, когда я вдруг путаю ноты.

— Злость.

— Чёрный, как тушь. Как твои линии, когда ты рисуешь очень быстро и сильно давишь на линер.

Она невольно хмыкнула и посмотрела на свою руку, в которой всё ещё держала линер.

— Ты правда замечаешь, с какой силой я давлю?

— По толщине линии всегда видно.

Акане нарисовала жирную, царапающую бумагу чёрную полосу, а потом, чуть помедлив, назвала последнее слово:

— Теперь самое сложное. Любовь.

Нагиса опустил взгляд в землю и замолчал надолго, а когда наконец заговорил, его голос прозвучал заметно тише, чем раньше:

— Я не знаю, какой цвет подходит для любви. В книгах пишут, что это тепло, или боль, или что от неё невозможно дышать. Но я всегда могу дышать, понимаешь?

Акане отложила линер на закрытый учебник, развернулась к нему всем телом и села, подобрав под себя ногу.

— Знаешь, иногда любовь — это когда ты сидишь у озера с кем-то и читаешь ему вслух учебник по математике, хотя давно мог бы пойти домой и рисовать. Но ты не идёшь. И не потому, что обещал, и не потому, что надо. А потому, что тебе не всё равно.

Нагиса посмотрел на неё и уже не отводил глаз.

— Мне не всё равно. Это любовь?

— Может быть.

Акане вырвала страницу с четырьмя цветными полосами из блокнота и протянула ему.

— Держи. Когда не понимаешь, что происходит внутри, посмотри на эти цвета. Может, какой-то из них покажется тебе подходящим.