Хорошие девочки так не делают

Она послушно приоткрыла губы, и он медленно, с наслаждением, взял её за затылок и направил её голову туда, куда хотел. Его член был твёрдым, горячим, и когда он коснулся её губ, она почувствовала его вкус — солёный, мужской, волнующий до глубины души.

— Начинай, — сказал он, и его голос дрогнул, впервые потеряв свою ледяную уверенность. — Медленно. Я хочу чувствовать каждое твоё движение.

Ева начала двигаться, чувствуя, как он наполняет её рот, как его пальцы сжимаются в её волосах, управляя ею. Она слышала его дыхание — неровное, учащённое, и этот звук возбуждал её сильнее, чем любые слова. Она видела, как напрягаются его бёдра, как каменеют мышцы пресса, и понимала, что даже этот могущественный, непоколебимый мужчина поддаётся её ласкам. Это знание давало ей странную, извращённую власть — власть, которую она могла использовать только с его разрешения.

Она водила языком по его стволу, чувствуя, как набухают вены, как его член становится твёрже с каждым её движением. Она брала его глубже, насколько могла, пока он не коснулся её горла, и тогда она услышала его низкий, рваный стон.

— Чёрт, — выдохнул он, и его пальцы в её волосах сжались сильнее. — Ты делаешь это так, будто всю жизнь только и ждала этого момента. Так, будто ты создана для того, чтобы стоять на коленях.

Она почувствовала, как внутри неё разливается горячая, пульсирующая волна возбуждения. Его слова, его грубоватый шёпот, его руки — всё это заставляло её тело трепетать. Она почувствовала, как между ног становится влажно, как клитор начинает набухать и пульсировать в такт её движениям. Она хотела прикоснуться к себе, облегчить это сладкое, мучительное напряжение, но он перехватил её руку, когда она потянулась вниз.

— Нет, — сказал он, и в его голосе зазвенела сталь. — Ты не прикоснёшься к себе. Ты будешь кончать только тогда, когда я разрешу. И только от того, что я тебе дам. Ты поняла?

— Да, — прошептала она, и в этом «да» звучало столько покорности и желания, что он одобрительно провёл рукой по её щеке.

— Умница, — сказал он, и это слово, сказанное таким тоном, стало для неё наградой. Он снова направил её голову к себе, и она продолжила свои ласки, теперь ещё более усердно, ещё более жадно, пытаясь заслужить его одобрение.

Он стонал всё громче, и она чувствовала, как его тело дрожит, как его бёдра начинают двигаться навстречу её рту. Она ускорила темп, чувствуя, как он всё глубже проникает в её горло, как его член пульсирует, готовый излиться.

— Ещё, — хрипел он, сжимая её волосы. — Не останавливайся.

Она чувствовала, как нарастает напряжение, как его дыхание становится прерывистым, как его пальцы впиваются в её затылок, почти до боли. И когда он кончил, она почувствовала, как горячая, солёная жидкость заливает её рот, как она заполняет горло, и она проглотила её, не раздумывая, потому что он этого хотел.

Андрей медленно вышел из неё, и она осталась стоять на коленях, задыхаясь, с влажными губами и расширенными зрачками. Он посмотрел на неё сверху вниз, и на его лице появилась та самая хищная, опасная улыбка.

— Отлично, — сказал он, присаживаясь перед ней на корточки и беря её лицо в свои ладони. — Ты хорошо справилась. Теперь поднимись.

Она встала на ватные ноги, и он подхватил её, прижав к себе. Его руки скользнули по её спине, расстёгивая лифчик. Он опустил его на пол, и теперь она стояла перед ним полностью обнажённая, чувствуя, как его взгляд скользит по её груди, по соскам, которые затвердели от холода и возбуждения.

— Ложись на диван, — приказал он, указывая на огромный, мягкий диван у панорамного окна. — На спину. Раздвинь ноги.

Ева подошла к дивану и легла, чувствуя, как кожа касается прохладного велюра. Она медленно развела бёдра, открывая себя для него, и чувствуя, как её киска блестит от влаги в призрачном свете города.

Андрей медленно приблизился к ней, опускаясь на колени перед диваном. Его глаза были прикованы к её телу, к её влажным, раскрытым губам, к пульсирующему, набухшему клитору. Он не торопился, он просто смотрел, и от этого взгляда ей казалось, что она горит заживо.

— Ты такая мокрая, — сказал он, и его голос прозвучал низко, хрипло, с откровенным, нескрываемым вожделением. — Ты вся течёшь, Ева. Ты хочешь, чтобы я тебя трахнул?

— Да, — выдохнула она, и это слово прозвучало как мольба. — Пожалуйста.

— Нет, — усмехнулся он, проведя пальцем по её клитору, заставляя её тело выгнуться дугой. — Сначала я хочу посмотреть, как ты кончаешь от моего языка. Я хочу почувствовать твой вкус на своих губах. Я хочу услышать, как ты кричишь.

Он наклонился, и его горячий язык коснулся её клитора — медленно, тягуче, проводя по нему от основания до самой верхушки. Ева вскрикнула, чувствуя, как острая волна удовольствия пронзает её снизу доверху. Он ласкал её языком, обводя круги, посасывая, покусывая, заставляя её тело извиваться, умолять, почти плакать.

— Пожалуйста, — шептала она, вцепившись пальцами в его волосы. — Пожалуйста, не останавливайся.

Он ускорил темп, проникая языком внутрь, лаская её изнутри, одновременно массируя клитор большим пальцем. Ева чувствовала, как оргазм нарастает, как всё её тело сжимается в тугой узел, как она теряет контроль над собой.

— Кончай, — приказал он, и его голос прозвучал как приказ, который невозможно ослушаться.

И она кончила, чувствуя, как волна удовольствия заливает её с головой, как она кричит, выгибаясь на диване, как её тело содрогается в судорогах оргазма, а его язык продолжает ласкать её, растягивая удовольствие, делая его бесконечным.

Когда она, обессиленная, рухнула на диван, Андрей поднялся над ней, стирая влагу с губ.

— Это было только начало, — сказал он, и в его голосе звучала опасная, сладкая угроза. — Хорошие девочки так не делают, Ева. Но ты больше не хорошая девочка. Ты моя.

Он навис над ней, раздвигая её ноги коленями, и она почувствовала, как его твёрдый, влажный член касается её входа. Он вошёл в неё медленно, глубоко, заполняя её до самого основания, и она застонала, чувствуя, как он растягивает её, как заполняет всё пространство внутри неё.

— Теперь ты моя, — прошептал он, начиная двигаться внутри неё, медленно, глубоко, размашисто. — Помни об этом.

И в этой темноте, в этом городе, который простирался за окном, она чувствовала себя разбитой, сломленной и абсолютно, до безумия свободной.

Глава 3. Послевкусие

Она проснулась оттого, что чьи-то пальцы медленно, лениво скользили по её позвоночнику, спускаясь от основания шеи до самого низа, туда, где её тело ещё хранило влажное, пульсирующее тепло прошедшей ночи. Открывать глаза не хотелось — было слишком хорошо в этом полусне, где граница между реальностью и сном стиралась, оставляя только ощущение его руки на своей коже. Ева прислушивалась к собственному дыханию, к тому, как её грудь мерно поднимается и опускается, и к тому, как его пальцы, чуть шершавые, уверенные, выписывают на её спине невидимые узоры, каждый из которых отдаётся в низу живота тёплой, тягучей дрожью.

Но реальность настойчиво врывалась в эту идиллию. Где-то вдалеке гудел проснувшийся город, в окно пробивался мутный, серый свет московского утра, и воздух в комнате пах уже не ночной страстью, а чем-то горьковатым, отдалённо напоминающим кофе и его кожу. Ева медленно приоткрыла глаза, и первое, что она увидела, — его грудь. Широкую, рельефную, с тёмными, чуть вьющимися волосками, которые спускались от груди к животу, к белой простыне, небрежно прикрывающей его бёдра. Он лежал на боку, опершись головой на руку, и смотрел на неё. Не так, как вчера — хищно, требовательно, испепеляя взглядом. Сейчас он рассматривал её с лёгкой, почти отстранённой задумчивостью, словно оценивая утреннюю добычу.

— Доброе утро, — сказал он, и его голос, низкий, с хрипотцой, показался ей ещё более интимным, чем ночные приказы. — Ты спала как убитая. Я думал, ты не проснёшься до обеда.

Ева попыталась улыбнуться, но губы её дрожали. Она почувствовала, как всё её тело ноет — тупая, сладкая боль в бёдрах, внизу живота, даже в запястьях, которые он сжимал вчера, когда брал её жёстко, с той первобытной, собственнической силой. Она вспомнила его язык на своём клиторе, его член, заполняющий её до основания, его руки, безжалостно сжимающие её груди, его шёпот в ухо: «Ты моя». Воспоминания нахлынули горячей, мучительной волной, и она почувствовала, как кровь снова приливает к щекам, к груди, к тому месту, которое всё ещё пульсировало от вчерашних ласк.

— Сколько времени? — спросила она, пытаясь привстать, но он легко положил ладонь ей на плечо, удерживая на месте.

— Неважно, — ответил он, и в его голосе послышалась знакомая стальная нотка. — У тебя нет расписания. Не сегодня. Ты забыла? Мы договаривались — одна ночь. А сейчас утро. Но ночь ещё не совсем закончилась.

Он наклонился к ней, и его горячее дыхание коснулось её губ. Ева закрыла глаза, чувствуя, как его язык медленно, лениво проникает в её рот, как он целует её глубоко, властно, забирая последние остатки её сопротивления. Она отвечала на поцелуй, запуская пальцы в его короткие, жёсткие волосы, притягивая его к себе, чувствуя, как его твёрдый член упирается в её бедро. Её тело откликалось мгновенно, забыв о боли, о сомнениях, забыв о том, что она «хорошая девочка», которая должна сейчас встать, принять душ и вернуться в свою правильную жизнь.

— Ты хочешь ещё? — спросил он, отрываясь от её губ и глядя ей прямо в глаза. Его зрачки расширились, в них горел голодный, дикий огонь. — Скажи мне, Ева. Скажи это вслух.

— Хочу, — прошептала она, и в этом шёпоте не было ни капли стыда. Она хотела. Она хотела его грубости, его власти, его тела. Хотела, чтобы он снова подчинил её, превратил в свою игрушку.

Андрей усмехнулся, и эта усмешка была тёмной, опасной, полной предвкушения.

— Тогда перевернись, — приказал он, и его голос снова стал низким, властным. — На живот. Я хочу взять тебя сзади. Сейчас я буду трахать твою попку.

По телу Евы побежали мурашки. Она никогда не делала этого раньше. Мысль о том, чтобы принять его туда, казалась пугающей и в то же время невероятно возбуждающей. Она чувствовала, как внутри неё разливается горячее, влажное предвкушение, как её киска сжимается от одной только фразы. Она медленно перевернулась, ложась лицом в подушку, и чувствуя, как он пододвигается к ней сзади, как его руки ложатся на её ягодицы, сжимая их, раздвигая.

— Расслабься, — сказал он, и в его голосе появилась та странная, почти нежная настойчивость, которую она слышала только тогда, когда он давал ей задания. — Я не хочу делать тебе больно. Но я хочу, чтобы ты чувствовала. Каждое движение. Каждую секунду.

Он прикоснулся пальцем к её анусу, смазанному чем-то скользким, прохладным — она не заметила, когда он взял смазку. Его палец медленно нажал, проникая внутрь, и Ева вздрогнула, чувствуя неожиданное, глубокое проникновение. Это было странное ощущение — чужое, плотное, идущее туда, куда никогда раньше не проникал никто. Она затаила дыхание, но он двигался медленно, давая ей привыкнуть, массируя стенки изнутри, пока её дыхание не стало ровным, а напряжение не сменилось тягучим, томным удовольствием.

— Хорошо, — прошептал он, добавляя второй палец. — Ты такая узкая, Ева. Такая горячая внутри. Я чувствую, как ты сжимаешь мои пальцы. Это возбуждает меня.

Она застонала, уткнувшись лицом в подушку, чувствуя, как его пальцы двигаются в ней, расширяя, подготавливая. Её тело плавилось, таяло от этих движений, от его голоса, от ощущения, что она полностью в его власти. Она слышала, как шуршит простыня, как он пристраивается сзади, упираясь головкой своего члена в её подготовленное отверстие.

— Сейчас я войду, — сказал он, и его голос дрогнул, впервые показывая, что он тоже на пределе. — Дыши медленно и выдыхай.

Она сделала глубокий вдох, и в тот момент, когда она выдохнула, он вошёл в неё. Медленно, сантиметр за сантиметром, заполняя её тесное, горячее нутро. Ева почувствовала, как её тело растягивается, принимая его, как боль смешивается с удовольствием, переходя в острое, почти невыносимое наслаждение. Она закричала, но не от боли — от избытка ощущений, от того, как он заполнял её полностью, до самого основания, касаясь тех мест, о существовании которых она не подозревала.

— Ты принимаешь меня, — хрипел он, начиная двигаться, медленно, глубоко, ритмично. — Ты такая узкая, такая тугая. Я чувствую, как ты сжимаешь меня. Это невероятно. Ева, ты чувствуешь, какой я?

— Да, — выдохнула она, чувствуя, как его член скользит в ней, как его бёдра ударяются о её ягодицы, как его пальцы впиваются в её бока. — Да, Андрей, не останавливайся.

Он ускорил темп, входя всё глубже, и каждый толчок отдавался в ней горячей, пульсирующей волной. Она чувствовала, как её клитор трётся о простыню, и это трение усиливало её возбуждение, поднимая её к вершине. Она слышала его тяжёлое дыхание, его стоны, его низкие, хриплые слова: «Ты моя, Ева. Ты полностью моя. Скажи это».

— Я твоя, — повторяла она, чувствуя, как оргазм нарастает внутри неё, как сжимаются мышцы вокруг его члена, как он продолжает толкаться в неё, не давая ей отдохнуть. — Я твоя, Андрей. Только твоя.

Он сделал ещё несколько глубоких, размашистых толчков, и она почувствовала, как его тело напряглось, как он кончает внутри неё, изливаясь горячей, пульсирующей струёй. В тот же миг её накрыла вторая волна оргазма — более сильная, более глубокая, чем та, что была ночью, и она закричала, чувствуя, как её тело содрогается в долгих, сладких судорогах.

Они лежали, тяжело дыша, прижавшись друг к другу. Андрей медленно вышел из неё и лёг на спину, притягивая её к себе. Ева уткнулась носом в его грудь, чувствуя, как его сердце бьётся ровно и сильно, как он поглаживает её по волосам.

— Ты очень смелая, — сказал он, и в его голосе не было насмешки, только спокойное, тёплое уважение. — Ты сделала то, чего никогда не делала, и ты не испугалась. Это достойно уважения.

Она молчала, переваривая эти слова, чувствуя себя одновременно разбитой и переполненной. Через некоторое время она подняла голову и посмотрела на него:

— Это была наша ночь? Одна ночь?

Он усмехнулся, и в его глазах снова зажглась та хитрая, опасная искра.

— Мы договорились на одну ночь, — сказал он. — Но утро — это уже часть следующего дня. Сделка выполнена. Ты свободна. Но, — он сделал паузу, и его пальцы сжали её плечо, — если ты захочешь повторить, ты знаешь, где меня найти.

Он протянул руку к тумбочке и достал визитку — белую, без единого украшения, только имя «Андрей» и номер телефона.

— Возьми, — сказал он, вкладывая карточку в её ладонь. — Это не обязательно. Но если правила твоей жизни снова станут слишком тесными — позвони. Я не обещаю нежности. Я обещаю честность. И я обещаю, что тебе не будет скучно.

Ева сжала визитку в ладони, чувствуя, как шершавый край картона касается её кожи. Она не знала, возьмёт ли она трубку, не знала, решится ли позвонить, но уже сейчас, внутри неё, зарождалось тихое, настойчивое «да».

— Я подумаю, — сказала она, поднимаясь с кровати. Её ноги дрожали, но она заставила себя идти в ванную.

Когда она стояла под горячими струями душа, смывая с себя запах его тела, она смотрела на визитку, которая лежала на полке, и чувствовала, как внутри неё разрастается странная, опасная надежда. Она вышла из квартиры Андрея, не оглядываясь, и когда захлопнулась дверь, она услышала, как щёлкнул замок, — и этот звук показался ей началом, а не концом.

Она села в такси, назвала адрес своего дома, и всю дорогу смотрела в окно на проплывающие улицы, сжимая в руке карточку. Она вернулась в свою стерильную, идеально чистую квартиру, где всё стояло на своих местах, где ждал её привычный порядок, и поняла, что этот порядок больше не имеет для неё значения. Она рухнула на кровать, чувствуя, как её тело всё ещё помнит каждое его прикосновение, и достала телефон.

Её палец замер над экраном, набирая номер, который она только что запомнила наизусть. Она не нажала «вызов», нет. Она просто смотрела на цифры, повторяя их про себя, и знала — она позвонит. Может быть, не сегодня, может быть, через день, но она позвонит. Потому что слишком хорошо помнила вкус свободы, чтобы отказаться от него.

Она отложила телефон, закрыла глаза и позволила себе вспомнить каждое мгновение прошедшей ночи — его руки, его голос, его власть. И улыбнулась. Улыбнулась той новой, опасной Еве, которая теперь жила в ней, требуя выхода.

Глава 4. Возвращение в клетку

Три дня. Три долгих, бесконечных дня, которые тянулись вязкой, тягучей патокой, и каждый час, каждая минута, каждая секунда внутри Евы пульсировала одно и то же воспоминание. Она сидела на своём привычном месте в издательстве, перебирала бумаги, отвечала на письма, участвовала в планерках, но всё это делалось словно во сне — механически, бездумно, пока её сознание витало где-то далеко, в той ночи, где она была не редактором Евой, не примерной дочерью и не правильной женщиной, а просто телом, подчиняющимся чужой воле. Каждое движение, каждый разговор напоминал ей о том, что она теперь не та, что была раньше.

Она находила себя сидящей за столом с чашкой остывшего чая, глядя на монитор, на котором вместо рабочего документа был открыт пустой лист. Её пальцы сами тянулись к телефону, лежащему рядом, к той самой визитке, которую она переложила из сумочки в ящик стола, а оттуда — под подушку, а потом снова в сумочку. Она носила её с собой, как талисман, как доказательство того, что та ночь была реальностью, а не плодом её больного воображения.

Её подруги звонили несколько раз, пытаясь выяснить, куда она исчезла из бара, но Ева отмахивалась невнятными объяснениями — устала, плохо себя почувствовала, поехала домой. Она врала им, и эта ложь была лёгкой и почти невесомой по сравнению с той правдой, которую она носила в себе. Правда заключалась в том, что она не могла перестать думать о нём — о его руках, о его голосе, о его теле, которое так уверенно и безжалостно брало её. Она просыпалась по ночам, чувствуя между ног влажное, пульсирующее тепло, и её пальцы сами скользили вниз, к набухшему клитору, воспроизводя его прикосновения, его движения. Она кончала с его именем на губах, и это было унизительно и сладко одновременно.

На четвёртый день она не выдержала. Она взяла телефон, набрала номер, который уже выучила наизусть, и замерла, глядя на светящийся экран. Её палец дрожал над зелёной кнопкой вызова. «Я не позвоню, — убеждала она себя. — Это было ошибкой. Я больше не увижу его. Это слишком опасно». Но внутри неё, глубоко, в той тёмной части души, которую она всю жизнь прятала, звучал другой голос. Тот самый голос, который шептал ей в баре: «Позвони ему. Ты хочешь этого. Ты всегда хотела этого».

Она нажала кнопку, и гудки в трубке показались ей оглушительными. Она слышала, как стучит её сердце, и казалось, что этот стук эхом разносится по всей квартире. После третьего гудка он взял трубку. Его голос — низкий, чуть хриплый, словно он только что проснулся или курил — прозвучал в её ухе, и по телу пробежала горячая, липкая дрожь.

— Ева? — спросил он, и в его голосе не было ни удивления, ни радости — только уверенное, спокойное ожидание. Он знал, что она позвонит. Он ждал этого.

— Да, — выдохнула она, чувствуя, как её голос срывается на шёпот. — Это я.

— Я знаю, — ответил он, и она услышала лёгкую усмешку в его голосе. — Я ждал твоего звонка. Ты долго собиралась, Ева. Целых три дня. Это больше, чем я ожидал.

Она не знала, что ответить. Она чувствовала себя маленькой девочкой, которую поймали на том, что она трогает запретное. Её пальцы сжимали телефон так сильно, что побелели суставы.

— Я… я не знаю, зачем звоню, — выдавила она, но он перебил её.

— Ты знаешь, — сказал он, и в его голосе появилась та самая стальная, властная нотка, от которой у неё подкашивались колени. — Ты хочешь увидеть меня. Ты хочешь, чтобы я взял тебя снова. Ты хочешь сбежать из своей идеальной клетки, потому что ты поняла, что клетка — это не твоё место. Ты, Ева, рождена быть на коленях. И я готов дать тебе это.

Она молчала, чувствуя, как слёзы наворачиваются на глаза — от облегчения, от желания, от того, что он снова говорил эти слова, снова резал правду, которую она боялась признать.

— Когда я могу приехать? — спросила она, и голос её дрожал.

— Завтра вечером, — ответил он. — В восемь. Ты знаешь адрес. Приходи одна. И, Ева, — его голос понизился до шёпота, интимного, почти ласкового, — надень что-нибудь, что тебе не жалко порвать. И без белья. Я хочу, чтобы ты была готова.

Она повесила трубку, чувствуя, как всё её тело горит от предвкушения. Она встала с кровати, подошла к зеркалу и посмотрела на своё отражение. Та же Ева, те же глаза, те же волосы, но внутри неё теперь жила другая женщина — та, которая ждала завтрашнего вечера, как самый важный день в своей жизни.

Она провела весь следующий день в каком-то странном оцепенении, не в силах сосредоточиться ни на чём. Она перемерила полгардероба, отбирая одежду, пытаясь понять, что больше подходит для того, что он задумал. В итоге она остановилась на коротком, чёрном платье из тонкого, струящегося шёлка — достаточно открытом, чтобы показать её плечи и ноги, но достаточно закрытом, чтобы сохранить хоть какую-то интригу. Под ним действительно ничего не было, и от этого ощущения — голой кожи под тканью — по её телу пробегали электрические разряды.

Она приехала в восемь вечера, ровно в назначенное время. Она позвонила в домофон, и дверь открылась без единого слова. Когда она поднималась в лифте, ей казалось, что её сердце вот-вот выпрыгнет из груди. Она смотрела на своё отражение в зеркальных стенах и видела не испуганную женщину, а хищное, дикое существо, готовое сорваться в пропасть.

Дверь его квартиры была приоткрыта. Она вошла, и в гостиной горел только один торшер, отбрасывая мягкий, приглушённый свет. Андрей стоял у панорамного окна, повернувшись к ней спиной. Он был одет в чёрные брюки и обнажённый торс — широкие плечи, рельефная спина, татуировка на левом плече в виде сложного, запутанного узора. Он держал в руке бокал с тёмной жидкостью и, казалось, смотрел на огни ночного города.