Хорошие девочки так не делают

Хорошие девочки так не делают

Глава 1. Правило номер один

Она всегда знала, что в мире существует порядок. Не тот абстрактный, философский порядок, о котором рассуждают в университетских аудиториях, а самый что ни на есть бытовой, осязаемый. Порядок, выраженный в аккуратно сложенных стопках белья на полке, в идеально выверенном по минутам расписании дня, в тишине её маленькой, но безупречно чистой квартиры на окраине Москвы. Этот порядок был её убежищем, её личным щитом от хаоса, который, как ей казалось, кипел за пределами её уютного мирка. Она, Ева, всегда была «хорошей девочкой» — в школе, в университете, на работе. Она никогда не перечила родителям, всегда сдавала сессии вовремя и ни разу не позволяла себе даже опоздать на утреннюю планерку в издательстве. Её жизнь была похожа на каллиграфически выведенную строку, где каждая буква стояла на своём месте, а между словами были ровные, одинаковые пробелы.

Но в каждой тщательно выстроенной системе есть своя ахиллесова пята, маленькая трещина в броне. Для Евы этой трещиной стал её день рождения. Нет, она не была против возраста или подарков, она просто не любила всю эту вынужденную суету, шумные компании и особенно — вечеринки, где все пытались казаться счастливее и свободнее, чем были на самом деле. Её подруги, две неисправимые романтичные оптимистки, свято верили, что их миссия на этой земле — вытащить Еву из её «скорлупы». И в этот субботний вечер им это удалось. Они буквально силком затащили её в модный, пахнущий дорогим табаком и ванилью бар в центре города, который пульсировал приглушённым светом и тягучей, обволакивающей музыкой. Ева чувствовала себя неуютно в коротком чёрном платье, которое подруги настояли надеть, и в туфлях на шпильках, которые предательски жали, напоминая ей о том, что комфорт и красота — понятия редко совместимые.

Она стояла у барной стойки, рассеянно крутя в пальцах бокал с шампанским, которое уже успело нагреться от тепла её ладони. Искристые пузырьки лениво поднимались к поверхности, лопаясь с тихим, почти неслышным шипением. Вокруг неё кипела чужая, яркая, немного пугающая своей непосредственностью жизнь. Кто-то громко смеялся за соседним столиком, девушка с хищным макияжем настойчиво пыталась привлечь внимание бармена, а в углу, в полумраке, двое мужчин о чём-то спорили, жестикулируя и периодически прикладываясь к виски.

Ева уже собиралась найти подруг, чтобы сказать, что у неё разболелась голова и ей пора домой, в свою тихую, предсказуемую гавань, как вдруг она почувствовала это. Даже не увидела, а именно почувствовала. Какое-то едва уловимое изменение в воздухе, лёгкое смещение электрического поля вокруг неё. Прямо за её спиной, на расстоянии вытянутой руки, возникла тяжелая, густая тишина. Такая тишина, в которой слышно только собственное сердцебиение. Она медленно обернулась.

Он стоял там, прислонившись плечом к колонне из матового стекла, и смотрел на неё. Не просто смотрел, а разглядывал, словно решал для себя, какую цену можно назначить за стоящий перед ним предмет искусства. Его глаза — темно-серые, почти чёрные в этом призрачном свете — были не просто внимательными, они были исследующими, проникающими куда-то под кожу, туда, где прячутся самые потаённые желания и страхи. Он был некрасивым в классическом смысле этого слова. Слишком резкие черты лица, словно высеченные из грубого камня, тяжелая, мощная челюсть, и прямой, чуть сломанный нос, который придавал его облику оттенок опасной, хищной привлекательности. Он был одет в простую, но ужасно дорогую на вид чёрную футболку, которая обтягивала широкие плечи и рельефную грудь, и тёмные брюки. В нём чувствовалась сила — не та, накачанная в тренажёрном зале, а какая-то первобытная, звериная, которая не нуждалась в доказательствах.

Ева замерла, как кролик перед удавом. Её рука, всё ещё сжимающая бокал, дрогнула, и несколько капель шампанского пролилось на полированную стойку. Она хотела отвернуться, сделать вид, что не заметила его, но её тело, казалось, перестало ей подчиняться. Она не могла отвести взгляд. Секунду, две, три… И в этот момент бармен с улыбкой подвинул к ней новую порцию шампанского.

— От джентльмена, — сказал он, кивнув в сторону незнакомца.

Ева почувствовала, как к её щекам прилила горячая кровь. «Нет, нет, нет, — застучало у неё в голове. — Только не это. Не сегодня. Я здесь случайно, и я ухожу». Она глубоко вздохнула, пытаясь вернуть себе контроль над ситуацией, тот самый порядок, который так старательно выстраивала годами. Она не принимала напитки от незнакомцев. Это было одно из её негласных, но железных правил.

Она снова повернулась к нему, намереваясь вежливо, но твёрдо отказаться, но его взгляд уже скользнул по её лицу, задержался на её губках, чуть приоткрытых от волнения, и опустился ниже, на тонкую полоску кружева, виднеющуюся в вырезе платья. В этом взгляде не было ни капли пошлости или наглости, а была… собственническая, спокойная уверенность. Он знал, что она не откажется. И это знание, эта тихая, непоколебимая уверенность, раздражала её до глубины души.

Вместо того чтобы просто отмахнуться, Ева, подчиняясь какому-то странному, разрушительному импульсу, взяла бокал. Холодное стекло обожгло пальцы. Она поднесла его к губам и сделала маленький глоток. Игристое вино обожгло горло, разливаясь внутри колючим теплом.

— Я настаиваю на том, чтобы вы попробовали, — раздался позади неё низкий, с хрипотцой голос. Он был таким же плотным и густым, как тишина, которую он создавал. — А не просто пригубили, чтобы потом поставить бокал и сбежать.

Ева вздрогнула. Он стоял за её спиной, так близко, что она чувствовала исходящий от него жар и запах — горьковатый, терпкий, смесь дорогого одеколона, табака и чистого мужского пота. Этот запах ударил в голову сильнее, чем шампанское.

— Я не пью с незнакомцами, — сказала она, и голос её прозвучал на удивление ровно, хотя внутри всё дрожало от странного, незнакомого волнения.

— Правильное правило, — кивнул он, и в его голосе проскользнула едва заметная усмешка. — Но я же не предлагаю вам выпить со мной. Я предлагаю вам принять подарок. А в ответ… — он на секунду замолчал, и она почувствовала его горячее дыхание на своей шее, отчего по спине пробежал табун мурашек. — В ответ я прошу вас просто постоять со мной минуту.

Она медленно повернулась к нему лицом. Теперь она могла рассмотреть его лучше. Глубокие морщинки у глаз, которые появляются от долгих, пристальных взглядов, и тонкая, почти незаметная линия шрама, рассекающая его бровь. Он был старше её, лет на десять, а может, и все пятнадцать. Но в этом возрасте чувствовалась не старость, а выверенная, опасная зрелость, та, что приходит только с опытом.

— Минуту, — повторила она эхом, чувствуя себя полной дурой. Она всегда умела отшивать мужчин, всегда находила нужные слова, но сейчас все они вылетели у неё из головы.

— Одну минуту, — подтвердил он. — А потом, если вы захотите, вы вернётесь к своим подругам, а я исчезну. Я просто хочу посмотреть на вас. Вот так.

И он снова посмотрел на неё. Но теперь его взгляд был другим — более глубоким, более интимным. Он разглядывал её, как разглядывают дорогой и редкий цветок, который вот-вот расцветёт. Ей казалось, что этот взгляд обжигает, проникает под платье, ласкает кожу, заставляет сердце биться где-то в горле. Она стояла и не могла пошевелиться. Прошло тридцать секунд, минута, может быть, две. Она слышала его дыхание — ровное, спокойное, абсолютно уверенное в своей правоте. Она слышала, как гулко стучит её собственное сердце, и этот бешеный ритм казался ей оглушительным.

— Вам нравится быть хорошей девочкой? — вдруг спросил он, нарушая тишину.

Вопрос был настолько неожиданным, что она растерялась.

— Что? — переспросила она.

— Хорошей, правильной, удобной, — продолжил он, и в его голосе послышались стальные нотки. — Жить по правилам, быть паинькой, не делать глупостей. Вам правда это нравится?

— Я… — начала она, но он перебил её.

— Не отвечайте, — сказал он, поднося палец к её губам. Его прикосновение было лёгким, почти невесомым, но Еве показалось, что её тело пронзило разрядом тока. — Я вижу ответ в ваших глазах. Они так отчаянно кричат: «Я хочу нарушить все правила!». Но голос тихо шепчет: «Будь умницей, Ева».

— Откуда вы знаете моё имя? — выдохнула она, чувствуя, как мир вокруг неё начинает плыть, терять свои чёткие очертания.

— Я много чего о вас знаю, — улыбнулся он, и в его улыбке промелькнула та самая хищная, опасная красота. — Например, я знаю, что вы никогда не занимались сексом с незнакомцем. И что на лбу у вас написано: «Хорошие девочки так не делают». А ещё я знаю… — он наклонился ещё ближе, и его губы коснулись мочки её уха, отчего по телу разлилась обжигающая волна желания. — Я знаю, что эта хорошая девочка на самом деле мечтает о том, чтобы кто-то сильный пришёл и сжёг все её правила дотла. Мечтает почувствовать себя не хозяйкой своей жизни, а… игрушкой в чужих, твёрдых руках. Я прав?

Это было слишком лично, слишком правдиво и слишком страшно. То, о чём она боялась признаться даже самой себе в тёмные, бессонные ночи, когда её пальцы сами тянулись под одеяло, а в голове крутились запретные, полные власти и подчинения, фантазии. Он видел её насквозь. Он читал её, как открытую книгу, и это было унизительно, и в то же время невероятно, ошеломляюще возбуждающе.

— Вы ошибаетесь, — выдавила она, но голос её предательски дрогнул. — Я не такая. Я…

— Нет, — тихо и властно сказал он. — Ты такая. Я вижу это по тому, как ты смотришь на меня, когда думаешь, что я не вижу. Как ты облизываешь губы. Как твои зрачки расширены. Не играй со мной, маленькая. Ты не умеешь лгать.

Она замерла, ошеломлённая его напором. Он говорил с ней на «ты», словно они были знакомы тысячу лет. И это «ты» прозвучало так естественно, так правильно, что она даже не возмутилась. Слишком велико было ошеломление, слишком сильно было наваждение.

— Что ты хочешь? — прошептала она, сама испугавшись своего голоса — сдавленного, хриплого, полного желания.

— Я хочу, чтобы ты взяла этот бокал, — сказал он, кивая на шампанское, — допила его до дна. И пошла со мной. Прямо сейчас.

— Я не могу, — сказала она, но это «не могу» прозвучало скорее как «я хочу, но боюсь». — У меня подруги.

Он усмехнулся, и от этой усмешки у неё пересохло в горле.

— Я отвезу тебя обратно к утру. У тебя будет одна ночь. Одна ночь без правил, без твоего «правильно» и «нельзя». Одна ночь, где ты будешь не Евой, хорошей девочкой, а просто женщиной. Женщиной, которая хочет чувствовать.

Он замолчал, давая ей время осознать сказанное. Внутри неё боролись два человека. Одна, благоразумная Ева, в панике кричала: «Беги! Это ошибка! Это разрушит всё!». Другая, та, которую она прятала глубоко внутри, дрожала от предвкушения. Она слышала грохот собственного сердца, чувствовала, как набухают соски от возбуждения, как между ног разливается тягучее, влажное тепло. Ей хотелось, чтобы он продолжал говорить, продолжать смотреть на неё этим собственническим, жадным взглядом, продолжать диктовать свои условия. Ей хотелось узнать, что значит быть сломленной, быть подчинённой, быть не хозяйкой своей жизни, а… его вещью.

— Ты боишься, — сказал он, и в голосе его не было насмешки, только спокойная констатация факта. — Это нормально. Я не обещаю тебе нежности. Не буду врать, что это будет сладко. Это будет грубо. Это будет честно. Тебе придётся слушаться меня. Выполнять всё, что я скажу. Ты ведь мечтала об этом, Ева? Мечтала, чтобы кто-то взял на себя ответственность. Чтобы ты могла, наконец, просто быть, а не принимать решения. Я прав?

Она не могла говорить. Она могла только кивать. И она кивнула. Едва заметно, почти неуловимо, но он это увидел.

— Тогда выпей, — приказал он, и в его голосе зазвенела непреклонная власть, от которой у неё подкосились ноги.

Ева, не отрывая от него взгляда, поднесла бокал к губам и осушила его залпом. Холодная, острая кислота шампанского обожгла горло, но она почти не почувствовала вкуса. Она чувствовала только его глаза, которые буравили её, лишая воли, стирая личность, превращая в чистую, первобытную потребность.

Он протянул ей руку. Крупную, с широкой ладонью, с длинными сильными пальцами, которые, она была уверена, могли быть и нежными, и жестокими одновременно.

— Пойдём, — сказал он.

И она, Ева, правильная и примерная девочка, которая никогда не позволяла себе лишнего, которая боялась даже громко чихнуть не по правилам, вложила свою дрожащую руку в его руку. Она переступила через все свои принципы, через все свои страхи, через все свои «нельзя». Она переступила через самое себя.

В ту же секунду она поняла, что эта ночь изменит её навсегда. Что бы ни случилось потом, возврата в её уютную, стерильную жизнь, полную порядка, уже не будет. Она добровольно шагнула в пропасть, держась за руку человека, чьего имени она даже не знала. И от этого шага у неё захватывало дух. От этого шага у неё внутри всё трепетало от предвкушения той бури, которую он обещал.

Она не знала, как его зовут. Она не знала, куда он её ведёт. Но она знала одно: там, куда она идёт, ей придётся забыть о том, что «хорошие девочки так не делают». И этот маленький бунт против самой себя казался ей сейчас самым прекрасным, что случалось с ней за всю её тридцатилетнюю жизнь.

Он крепко сжал её пальцы, и она почувствовала, как его пульс, ровный и сильный, отдаётся в её ладони. Она чувствовала его, его запах, его жар, его силу. И она знала: эта ночь, полная запретов, только начинается.

Глава 2. Первый шаг в бездну

Они вышли из бара, и ночной воздух ударил в лицо влажной прохладой, смешанной с запахами мокрого асфальта и городской пыли. Москва жила своей привычной ночной жизнью — где-то вдалеке гудели машины, у входа в соседний ресторан громко смеялась компания, а над головой, в разрывах между облаками, тускло мерцали одинокие звёзды. Ева сделала глубокий вдох, пытаясь собраться с мыслями, но его рука всё ещё сжимала её ладонь — крепко, уверенно, не оставляя ей ни малейшего шанса на побег. Она чувствовала, как его большой палец медленно поглаживает её запястье, нащупывая бешено бьющийся пульс, и от этого прикосновения по телу разливалась липкая, тягучая дрожь.

— Как тебя зовут? — вдруг спросила она, когда они остановились у тёмного, блестящего внедорожника. Ей показалось абсурдным идти с незнакомцем, не зная даже его имени. Это было последним якорем, за который она цеплялась, пытаясь сохранить остатки здравого смысла.

Он обернулся, и в свете уличного фонаря его лицо показалось ей вырезанным из мрамора — резкое, красивое в своей хищной неправильности. Его глаза на секунду потеряли стальной блеск, и в них промелькнуло что-то похожее на лёгкую, снисходительную насмешку.

— Тебе правда это важно? — спросил он, и его голос прозвучал ниже, чем в баре, словно на улице он позволял себе больше интимности. — Сейчас, когда мы стоим у моей машины, и ты уже приняла решение идти со мной. Моё имя ничего не изменит. Но если тебе так нужно… Меня зовут Андрей.

Она повторила про себя это имя, пытаясь примерить его к этому человеку. Андрей. Обычное, простое имя, которое совершенно не вязалось с тем хищным, почти мифическим существом, которое держало её за руку. Но в его устах оно звучало по-другому — тягуче, властно, словно он бросал ей вызов.

— Андрей, — тихо произнесла она, пробуя его имя на вкус.

— Да, — усмехнулся он, открывая перед ней дверцу машины. — Садись.

Ева покорно шагнула в салон, и её встретил запах дорогой кожи и чего-то мужского, острого, пряного. Внутри автомобиля было просторно и тихо — звуки города исчезли, как только захлопнулась дверь, оставляя её наедине с ним и с оглушительным стуком собственного сердца. Он сел за руль, и она заметила, как его пальцы, длинные и сильные, легко легли на руль, словно он привык управлять не только машиной, но и людьми вокруг себя.

— Пристегнись, — сказал он, даже не глядя на неё. Это был не вопрос и не просьба — это был приказ, произнесённый спокойным, ровным тоном, который не терпел возражений.

Ева потянулась к ремню, и её руки дрожали так сильно, что она с трудом справилась с пряжкой. Андрей наблюдал за её неуклюжими движениями краем глаза, и на его губах застыла лёгкая, едва заметная улыбка. Он не торопил её, он просто ждал, давая ей возможность привыкнуть к мысли, что она больше не контролирует ситуацию. Когда щелчок ремня раздался в тишине салона, он завёл двигатель, и мощный мурлыкающий звук заполнил пространство.

— Куда мы едем? — спросила Ева, и её голос прозвучал хрипло, будто она долго молчала или кричала.

— Ко мне, — коротко ответил Андрей, выруливая с парковки на ночную улицу. — У меня квартира в центре. До неё двадцать минут. Ты успеешь передумать раз десять, но я не дам тебе сбежать.

— А если я всё же захочу сбежать? — спросила она, чувствуя, как внутри неё поднимается волна странного, почти истерического веселья. Она сама не понимала, что говорит, но это ощущение собственной смелости, собственного безумия пьянило её сильнее, чем всё выпитое шампанское.

Андрей резко повернул голову и посмотрел на неё. Его взгляд был тяжёлым, пронизывающим, и в нём она не увидела ни тени сомнения или неуверенности.

— Если ты захочешь сбежать, я тебя остановлю, — сказал он, и в его голосе послышалась твёрдая, холодная сталь. — Но ты не захочешь. Потому что ты хочешь этого больше, чем боишься. Ты всю свою сознательную жизнь боялась. Боялась сделать шаг, боялась ошибиться, боялась быть собой. Сегодня я даю тебе разрешение не бояться. Прямо здесь и сейчас ты можешь быть любой. Ты можешь кричать, ты можешь плакать, ты можешь умолять. Я не осужу тебя за это. Я не отвернусь.

Его слова падали на неё, как тяжёлые камни, каждый из которых разбивал очередной слой её брони. Она смотрела на профиль его лица, на то, как напрягается его челюсть, как играют желваки под скулами, и понимала, что он не врёт. Он действительно готов был принять любую её эмоцию, любой её порыв, даже самый тёмный и постыдный. И это было страшно и облегчающе одновременно.

— А что будешь делать ты? — тихо спросила она, и в этом вопросе прозвучало столько отчаянного детского любопытства, что Андрей едва заметно улыбнулся.

— Я буду делать то, что захочу, — ответил он просто, пожав плечами. — Это моё правило. Ты, Ева, сегодня будешь моей вещью. Моей игрушкой. Ты будешь делать то, что я скажу, и это не обсуждается. Если тебе станет плохо или больно — ты скажешь мне стоп-слово. Ты знаешь, что это такое?

Она кивнула, но он не удовлетворился этим. Он протянул руку и взял её подбородок, повернув её голову к себе. Его пальцы были горячими, чуть шершавыми, и от их прикосновения её дыхание сбилось.

— Скажи мне, Ева. Какое будет стоп-слово? — спросил он, и в его голосе прозвучала непреклонная настойчивость.

— Красный, — выдохнула она, вспомнив случайно прочитанную когда-то статью. — Красный цвет.

— Хорошо, — одобрительно кивнул он, и его большой палец провёл по её нижней губе, заставив её вздрогнуть от неожиданного, острого удовольствия. — Запомни: ты говоришь «красный», и всё останавливается. Без вопросов. Я не хочу причинять тебе боль, Ева. Я хочу сломать твои правила, но я не хочу сломать тебя. Это разные вещи. Ты понимаешь?

— Да, — прошептала она, чувствуя, что её глаза начинают наполняться слезами — непонятно от страха, от облегчения или от того, что кто-то наконец-то поставил её в такие чёткие, прозрачные рамки, где ей не нужно было думать и принимать решения.

— Не плачь, — сказал он, убирая руку и снова переключая внимание на дорогу. — Ты пожалеешь, что потратила время на слёзы. У нас впереди ночь, и она будет долгой. Я хочу, чтобы ты запомнила каждое мгновение.

Они ехали в молчании, и это молчание было наполнено до краёв — электричеством, ожиданием, густым, почти осязаемым напряжением. Ева смотрела в окно на проплывающие огни города, но ничего не видела. Она чувствовала только его присутствие, его запах, который заполнял весь салон, его руки, лежащие на руле, и то, как спокойно и уверенно он вёл машину, словно вёл её саму — по дороге, по которой она никогда раньше не ходила.

Когда внедорожник остановился перед высотным зданием в одном из тихих, дорогих переулков, Ева почувствовала, как у неё пересохло в горле. Андрей вышел первым, открыл её дверцу и протянул руку, помогая ей выбраться из машины. Его пальцы снова сжали её ладонь, и это прикосновение было единственным якорем в этом новом, пугающем мире.

— Идём, — коротко сказал он, и она послушно пошла за ним.

В лифте, сверкающем зеркалами и хромом, она увидела их отражение. Он — высокий, широкоплечий, в чёрном, с собранной, спокойной силой, исходящей от каждого его жеста. Она — маленькая, бледная, с растрёпанными волосами, с огромными испуганными глазами, стоящая рядом с ним, словно дрожащая лань рядом с волком. От этой картинки у неё перехватило дыхание.

— Красивая пара, — тихо сказал Андрей, перехватив её взгляд в зеркале. — Ты очень красивая, когда испугана, Ева. В тебе столько жизни, столько огня, что я удивляюсь, как ты ещё не сгорела от собственной правильности.

Она хотела что-то ответить, но двери лифта открылись, и он, взяв её за руку, вывел её на просторную площадку, где была только одна дверь — массивная, деревянная, с бронзовой ручкой. Андрей открыл замок, и Ева переступила порог его квартиры.

Это было не жилое помещение — это был храм тишины и порядка. Огромная гостиная с панорамными окнами, через которые лился призрачный свет ночного города, с идеально ровными линиями мебели, с тёмным деревом и серым камнем, с которой не было ни одной лишней вещи, ни одного случайного предмета. Идеальная, выверенная пустота. Здесь всё было подчинено его воле, как и она сама несколько часов назад.

Андрей закрыл дверь, и звук замка, щёлкнувшего за её спиной, прозвучал как финальный аккорд. Она была заперта. Она была в его власти. И от этой мысли у неё подкосились ноги.

— Раздевайся, — сказал он, поворачиваясь к ней. Его голос был ровным, спокойным, но в нём чувствовалась несгибаемая сталь. — Медленно. Не торопись. Я хочу смотреть на тебя.

Ева замерла, чувствуя, как краска заливает её щёки, грудь, шею. Она никогда не раздевалась перед мужчиной при свете, никогда не давала ему такую власть над собой. Но он ждал. Он стоял в двух шагах от неё, сложив руки на груди, и его взгляд — тяжёлый, внимательный, требовательный — не оставлял ей выбора.

Её пальцы дрожали, когда она потянулась к молнии на платье. Звук раздвигающегося металла показался ей оглушительным. Платье медленно сползло с её плеч, обнажая сначала ключицы, потом грудь, стянутую кружевным лифчиком, потом тонкую талию. Она стояла перед ним в одном белье, чувствуя себя совершенно голой, хотя на ней ещё оставались тонкие полоски ткани.

— Хорошо, — сказал он, и в его голосе послышалась одобрительная, низкая нота, от которой по её телу пробежала горячая дрожь. — Ты красивая, Ева. Твоё тело словно создано для того, чтобы его ласкали. Но сегодня я не буду тебя ласкать. Сегодня ты будешь ласкать меня.

Он подошёл к ней, и она почувствовала, как его дыхание касается её затылка. Его руки легли ей на плечи — твёрдые, уверенные, они сжимались с такой силой, что она понимала: он мог бы сделать больно, если бы захотел. Но он не хотел. Он хотел показать ей, что она принадлежит ему.

— Встань на колени, — приказал он, и его голос стал ниже, почти шёпотом.

Ева опустилась на колени, чувствуя, как тёплый, мягкий ковёр касается её голых ног. Она подняла на него взгляд, и в её глазах застыл немой вопрос. Андрей посмотрел на неё сверху вниз — огромный, властный, неумолимый.

— Я хочу, чтобы ты запомнила это ощущение, — сказал он, проведя рукой по её волосам и сжав их в кулак, заставляя её запрокинуть голову. — Ощущение, когда ты не командуешь, а подчиняешься. Когда ты делаешь не то, что хочешь, а то, что тебе говорят. Тебе это нравится, Ева? Нравится быть на коленях перед мужчиной?

— Да, — выдохнула она, и это признание вырвалось из неё помимо её воли. Она не хотела этого говорить, но правда была сильнее её.

— Я знал, — усмехнулся он и отпустил её волосы, чтобы расстегнуть ширинку. — Открой рот.