Полная версия
Лишний день
Екатерина Земляничкина
Лишний день
Серия «Сквозь миры»
Художник Анастасия Асанова
© Земляничкина Е., текст, 2026.
© Оформление, издание, Строки, 2026.
Предисловие
Земля совершает полный оборот вокруг Солнца не за 365 дней, а за 365 дней 5 часов 48 минут и 46 секунд. Эти «дополнительные» часы, минуты и секунды складываются в одни «лишние» сутки за каждые четыре оборота Земли вокруг Солнца.
Никто ни о чём не предупредит и ничего не расскажет. Родители даже не посмотрят на календарь. Учителя в школе будут скучно и буднично вести уроки, как будто это самый обычный день. Но двадцать девятое февраля наступает только раз в четыре года. Этот лишний день может изменить всё! Не зря в Касьянов день раньше вообще старались не выходить из дома.
«Касьян на что ни взглянет, всё вянет»
(народная пословица)Жека
1До начала урока оставалась пара минут. Мы уселись за предпоследней партой: Влад и Мика на стулья, а мы с Егором прямо на стол. Хорт, сидевшая за партой перед нами, чуть вздрогнула и как-то сжалась, стала как будто меньше и незаметнее. Но мы даже внимания на неё не обратили. Кто вообще смотрит на Лизу? Только Гошка, Микина сестра, сидевшая за последней партой в соседнем ряду, подняла взгляд от учебника, но, увидев Микину спину, опустила голову и стала читать параграф. Родители у них, конечно, выбрали имена для детей – Микаэль и Маргарита. Как они себе представляли, их будут звать в школе? Мика и Маргошка! А потом и вовсе – Гошка.
– Знаете, что я нашёл? – Мика прищурился. Глаза у Мики разноцветные. В центре, вокруг зрачка, карие, а по краям серые. А лицо будто овсяными хлопьями обсыпано – всё в веснушках. Из-за них Мику Овсянкой прозвали.
– И что же? – ухмыльнулся Влад. Он всегда ухмыляется. Манера такая. Так что тот, кто с ним разговаривает, сразу чувствует, что несёт полный бред.
– Заброшку! – сказал Мика так громко, что на нас стали оборачиваться. – Настоящую! – добавил он тише.
– Врёшь! – я махнул рукой. Мы жили в новом районе. На берегу залива стояли только новенькие, похожие друг на друга дома. – Нет рядом никаких заброшек.
– А это и не рядом! – Мика опять прищурился. – Девять остановок на трамвае.
– И что там? – Егор слегка наклонился над партой, и его светлая чёлка закрыла пол-лица.
– Старый кинотеатр. Огромный! – Мика взмахнул руками, пытаясь показать его размер. – Я завтра поеду. Хотите со мной?
– Завтра? – Лиза быстро обернулась и, наверное, впервые посмотрела прямо на нас. – Нельзя завтра! – прошептала она.
– Чего? – протянул Влад и поморщился. – Это кто там рот открыл?
– Хорт, ты что, подслушиваешь? – фыркнул Егор.
Лиза вся сжалась, как напуганный щенок, и опустила взгляд.
– Чего это нельзя? – удивился Мика. – Завтра же суббота!
Лиза сжала руки в замок и, не поднимая на нас взгляд, тихо сказала:
– Нельзя. Завтра двадцать девятое февраля. Касьянов день.
– И что? – спросил Мика.
Лизины плечи опустились, она стала как будто ещё меньше.
– Плохой день, – почти беззвучно прошептала она. – Раз в четыре года Касьян смотрит на землю. И на кого посмотрит – тот пропадёт.
Влад громко расхохотался.
– Бред, – фыркнул Егор и повернулся к Мике: – У меня по субботам «день отца». Не смогу завтра.
– А у меня тренировка, – сказал Влад и вытянул длинные ноги под партой. Влад – футболист. У него всё время то тренировки, то сборы, то игры.
– А ты? – Мика посмотрел на меня разноцветными глазами. – Поедешь?
– Спрашиваешь, – улыбнулся я.
Настоящая заброшка! Да про нас потом вся школа говорить будет! Поеду конечно!
Зазвенел звонок. Мы встали, чтобы разойтись по своим местам. И вдруг я встретился взглядом с Лизой. Она смотрела на меня и едва заметно мотнула головой: «Не ходи!».
2До заброшенного кинотеатра мы почти сорок минут ехали на трамвае, а потом ещё минут пятнадцать пешком.
Всю дорогу от остановки рот у Мики не закрывался.
– Я вчера весь вечер про этот кинотеатр в интернете читал. Его построили в тысяча девятьсот семидесятом году. Прикинь, какой старый? – восхитился Мика. – Древность! Восемьдесят третий кинотеатр в нашем городе!
Как Мика это всё запоминает? У него как-то по-особенному голова устроена: феноменальная память на даты и цифры.
– А первый какой был? – спросил я.
– Откуда я знаю? – пожал плечами Мика. – Я только про этот читал. Он сначала «Комсомольский» назывался. В нём всего один зал был.
– Как один? – Я даже остановился. – А как же в нём разные фильмы смотрели?
– Прикинь! – Мика тоже остановился и потёр нос, пятнистый от веснушек. – Зато знаешь сколько мест было в зале?
– Сколько? – Я вспомнил один из залов нашего кинотеатра. – Двести? Пятьсот?
– Ха-ха! – ухмыльнулся Мика. – Тысяча двести пятьдесят! Это как восемь наших залов. Пошли быстрее, сам увидишь!
Старый кинотеатр действительно был огромный.
– Ого! – присвистнул я. – Похож на базу «Мстителей»!
– Круто, да? – прошептал Мика.
Наверное, в 1970 году он был красивый. Гигантский стеклянный куб. Нет, целый кубище! Ко входу вела такая широкая лестница, что мы всем классом могли бы усесться рядом на одной ступеньке. И ещё бы место осталось.
А сейчас перед нами возвышался только мрачный скелет с выбитыми стёклами. Наверняка стёкла били камнями. Представляю, какой звон здесь стоял. Ступеньки перед входом давно потрескались. Козырёк над дверью искривился и, кажется, в любой момент мог рухнуть. Но чёрная входная дверь была плотно закрыта. Мне захотелось достать из рюкзака скетчбук и сделать быстрый набросок – нарисовать вход в заброшку, но Мика уже подошёл к лестнице.
– Идём? – позвал Мика, и его рыжие ботинки замелькали по разбитым бетонным ступеням, оставляя следы на снегу.
Я поспешил его догнать.
Битое стекло хрустело под ногами. Мика подошёл к двери и ухмыльнулся:
– О! Жека, смотри! Здесь побывали твои поклонницы! – и я увидел нацарапанную надпись: «Оля + Женя». Мика потянул за железную пыльную ручку, но дверь оказалась заперта.
– Зачем нам дверь? – Я подошёл к пустой чёрной раме и запрыгнул внутрь через огромное окно. Мика зашёл за мной.
В просторном холле было светло. Пол весь – в заснеженных осколках. Под потолком на сквозняке раскачивались разноцветные ленты, видимо, оставшиеся от какого-то праздника. На чёрных, как после пожара, стенах сквозь сажу кое-где проглядывались следы облупившейся зелёной краски. А прямо напротив входа висел деревянный щит с надписью: «АФИША». На нём трепыхался пожелтевший лист с выгоревшими на солнце буквами.
– Мика, смотри, что это? – я подошёл к щиту.
– Какая-то афиша. А может, объявление – от ночного клуба осталось. Кинотеатр в девяностых закрыли. И в девяносто пятом здесь устроили ночной клуб. «Тайфун» назывался.
– Ого! В прошлом веке повесили, и до сих пор висит! – я уставился на ветхий листок. Это всё-таки была афиша. Причём рукописная. Текст уже почти не читался – выгорел на солнце, – но оформление было отличным. Кто-то явно постарался, выводя ровные красивые буквы. Не знаю, что меня дёрнуло, но я обернулся к Мике и сказал: – Давай сорвём на память?
– Да ну, – Мика махнул рукой. – Идём лучше дальше посмотрим!
Мика быстро пошёл через холл. Я ещё раз посмотрел на пожелтевшую афишу и побежал за Микой.
Мы подошли к двери, которая, видимо, раньше вела в кинозал. А потом – на танцпол. Я взялся за ручку и потянул на себя. Дверь громко скрипнула, и в нос ударил резкий запах пыли, краски и затхлости. За дверью было темно.
– Фонарики надо включить, – Мика достал из кармана телефон.
Я тоже вытащил мобильник и включил фонарик. Свет скользнул по стене, и мы с Микой вздрогнули. Прямо на нас нацелил автомат мужик в военной форме.
– Блин! Я реально испугался! – Мика усмехнулся и зашёл внутрь. – Здесь же пейнтбольный клуб был, когда ночной клуб закрыли.
Ничего себе у этой заброшки история! Чего тут только не было!
Я зашёл в зал за Микой. Дверь за мной захлопнулась, и мы оказались в темноте. Света от фонариков наших телефонов явно не хватало. Всё, что удавалось осветить, было испачкано засохшей краской. Под ногами валялись какие-то тряпки, бутылки, смятые пакеты из-под чипсов. Я наступил на круглую капсулу с краской. Она с хрустом лопнула и, наверное, испачкала подошву. Блин! Мать заметит и разозлится. «Новую обувь уже умудрился в краске испачкать! Весь в отца!» И они опять с отцом поругаются. Из-за меня.
– Ого! Смотри! – воскликнул Мика и махнул мне рукой.
Впереди виднелись очертания заляпанных краской бочек и шин. А в центре зала, среди мусора и краски, стояли два облезлых кресла с поднятыми сиденьями. Я подошёл к Мике и увидел на спинке кресла надпись: «13 ряд».
– Это же ещё из кинотеатра! Как они сохранились? – Мика опустил сиденье и плюхнулся на него. Я сел рядом. Кресла были ужасно неудобные: сиденья и спинки деревянные, без подлокотников и подставок для колы и попкорна. Как раньше вообще смотрели фильмы? За полтора часа в таком кресле всё тело онемеет.
– Надо взять нормальные фонари и приехать сюда на весь день! – Мика пытался рассмотреть зал, но телефон освещал лишь пару метров вокруг.
– Давай в следующую субботу, сразу после школы? – Заряд аккумулятора на моём телефоне давно уже был в красном секторе.
Мы встали с кресел, сиденья тут же глухо хлопнули – поднялись. Мы с Микой пошли к выходу из зала.
– Чёрт! – Мика нахмурился и осветил телефоном дверь. – С этой стороны ручки нет!
Я пихнул дверь плечом, но она не поддалась.
Мика с силой её пнул. Дверь не открылась. От толчка телефон выпал у Мики из рук и грохнулся на пол. И в этот же миг мой телефон погас – аккумулятор сказал: «До свидания!».
Нас тут же поглотила темнота.
– Чёрт! – снова выругался Мика. – Жека, включи фонарик, надо найти мой телефон!
– У меня аккумулятор сдох. – Я присел на корточки и начал ощупывать пол руками. Мика присел рядом. Руки дотронулись до какой-то липкой жижи. Я поморщился. И вдруг что-то коснулось моей руки.
– Овсянка, ты? – сглотнул я.
– Я, кто же ещё? – Мика продолжал шарить по полу ладонями.
– Он должен быть где-то здесь, – пробормотал я и снова стал ощупывать пол вокруг. Совсем некстати вспомнился взгляд Лизы и её молчаливое «не ходи!».
– Нашёл! – воскликнул Мика. Он поднял телефон, включил фонарик и осветил дверь снизу. На ней были нацарапаны слова «ВЫХОДА НЕТ!».
Я вздрогнул.
– Точно! – Мика вскочил на ноги. – Должен быть второй выход!
Я тоже поднялся, и мы пошли вдоль вымазанной краской стены.
– Дверь! – воскликнули мы с Микой одновременно. Вторая дверь из зала оказалась целой: ручка была на месте! Она легко повернулась, и мы наконец вышли в холл.
После темноты зала я на секунду зажмурился.
– Круто, да? – Мика пихнул меня в плечо.
– Ага, – согласился я и огляделся.
Взгляд опять упал на выцветшую афишу. Почему-то мне очень захотелось забрать её. Не знаю, что меня дернуло, но я подошёл к стене и быстро сорвал пожелтевший лист с деревянного щита.
И тут раздался звон бьющегося стекла. Это было похоже на взрыв. Я вздрогнул и обернулся. Нет, это был не взрыв. Из полупустой рамы сверху выпал огромный кусок стекла и разлетелся вдребезги.
– Ничего себе, – прошептал я.
– Да уж… Если бы вылезали сейчас через эту раму, увидели бы принцип работы гильотины, – усмехнулся Мика. И добавил: – Поехали домой, темнеет уже.
Он подошёл к соседнему окну, посмотрел наверх, чтобы убедиться, что ему на голову не прилетит кусок стекла, и вылез.
Я быстро сложил афишу несколько раз пополам и засунул её в карман. Под пуховиком по спине пробежал холодок. В февральских сумерках осиротевший без афиши щит вдруг покачнулся. Или мне это показалось.
– Поехали, – согласился я и тоже перелез через раму.
Фонари ещё не зажглись. Вокруг всё стало серым. Даже рыжие Микины ботинки казались не такими яркими.
Мы пошли к трамвайной остановке. Мика был непривычно задумчивым и молчал.
А я всю дорогу тёр руками глаза. После темноты и пыли я никак не мог избавиться от ощущения, что я вижу всё как-то тускло. И даже Мика мне показался каким-то бледным, словно пылью присыпанным.
В трамвае, когда мы почти подъехали к дому, Мика наконец улыбнулся:
– Прикинь, кондуктор нас не заметил – даже не подошёл!
Уже в лифте я вспомнил про раздавленную капсулу и посмотрел на ноги. Конечно, подошва и носы новеньких кроссовок были в зелёной краске. Сейчас начнутся крики: «Он точно такой же, как ты, – везде грязь найдёт!» – «Это ты его не научила следить за обувью!»
Мать с отцом всё время ругаются. Что бы ни случилось. Если я получу двойку, мать орёт: «Это в тебя он такой неуч!» Если в дневнике появляется замечание об опоздании, отец кричит: «Такой же несобранный, как ты!» Я всегда оказываюсь плохим, и всегда – как один из родителей.
Но почему я опоздал или из-за чего получил пару по истории, их не интересует. Кажется, последние полгода они только и делают, что обвиняют друг друга в моих неудачах.
А тут – краска! Ведь за этими высокими кроссами отец специально возил меня в магазин на прошлых выходных.
Я стоял перед дверью в квартиру и пытался оттереть подошву о коврик. Краска, конечно, уже засохла. И ничего не получалось. Я вздохнул и достал из кармана ключи. Если зайти тихо, может, и не заметят.
Родители были на кухне. Я бесшумно закрыл дверь и, не включая свет, разулся. Попробую оттереть краску жидкостью для снятия лака ночью, когда они уснут. Мама сто лет ею уже не пользуется – ногти в салоне красит. Про неё вообще все забыли, наверное. Я случайно нашёл на верхней полке в ванной, когда папину бритву брал попробовать. Мать с отцом тогда ещё не ссорились.
Я стянул куртку и хотел повесить её на вешалку, но, как назло, выронил ключи. Они со звоном упали на плиточный пол, и я замер. Но родители, похоже, не услышали. Сидят, наверное, каждый в своём телефоне. Я быстро поднял ключи, повесил куртку и прошмыгнул в свою комнату.
И тут пиликнул телефон. Я разблокировал экран и открыл сообщение.
«Не может быть!» – пронеслось у меня в голове.
Лиза
1В детском саду я мечтала о шапке-невидимке. Во время занятий часто сползала под стол, чтобы не отвечать на вопросы. Зажмуривалась и представляла, что воспитательница меня не видит. А на музыке и физкультуре просто пряталась за спинами ребят.
И только в школе вдруг поняла, что прятаться не нужно – меня всё равно никто не замечает. Я – пустое место. Ноль. Для учителей, для одноклассников и даже… для мамы…
«Хорт! Хорт!»
В школе никто даже имени моего не знает. Кроме Жени. И Гошки. Остальные и фамилию-то запомнили только из-за физрука. Он каждый урок начинает с переклички. И каждый раз удивляется, что я – не мальчик. Вот уже полгода. Три раза в неделю.
Бабушка рассказывала, что фамилия «Хорт» – особенная. Ещё в древних славянских поверьях волк-хорт считался «охранителем от зла», проводником между миром духов и людей, помощником в беде.
Поэтому фамилия Хорт достаётся только людям, сильным духом, которые могут противостоять любому злу.
Бабушка вообще знала много легенд. И про Касьянов день она много раз рассказывала.
Мне иногда кажется, что только бабушка по-настоящему видела меня. И поддерживала. Для остальных я всегда в шапке-невидимке.
Ба, я по тебе скучаю!
Гошка
1Мика сегодня какой-то странный. Задумчивый. Даже «привет!» маме не сказал, когда вернулся. Хотя мамы два дня дома не было – уезжала на очень важный астрологический семинар. Хорошо, у мамы конференц-колл был. Она и не заметила Микиного молчания.
Но я-то вижу: что-то случилось. Не лезу. Мика терпеть не может расспросы. Да он и не расскажет – вытолкает меня из комнаты. Мы неделю уже не разговариваем.
Говорят, между двойняшками существует особая связь. Когда с одним что-то случается, другому плохо. Чувствую, у Мики что-то произошло. Закрылся у себя в комнате, как в нору забился.
А стена между нашими комнатами как будто наэлектризовалась вся. Дотронешься – током ударит. Она как живая, впитывает все эмоции. В прошлый раз у Мики никак не выходила задача по математике. Олимпиадная. Он к городскому туру готовился. Скачал задачи прошлых лет и решал. А одна ни в какую.
Так мне казалось, стена даже искрилась.
Мика вообще помешан на цифрах. Запрограммированный компьютер. Все даты, номера телефонов, заданные на дом параграфы наизусть помнит. Даже когда читает, не загибает уголок, как я, а просто запоминает номер страницы, где остановился. Мы на каникулах читали по очереди «Роман с читателем». Сначала я, потом Мика. Классная, кстати, книга, мне понравилась. Стало интересно, до какого места Мика уже прочитал. «До сто двенадцатой страницы». Нормально? Когда меня спрашивают, я рассказываю, что там происходит. А Мика – номер страницы.
Стена в прошлый раз долго искрилась, пока он задачу не решил.
И сейчас, похоже, тоже что-то не складывается. Что же у него случилось?
Прижимаюсь к стене и беззвучно шепчу: «Мика, я рядом, слышишь?»
Не слышит.
2На прошлых выходных мы поссорились. Мика ненавидит, когда я к Татьяне Петровне хожу. Она старенькая совсем, в соседнем доме живёт на первом этаже. Полгода назад у неё пакет с продуктами порвался прямо на дороге. Всё рассыпалось: морковка, картошка. Я, когда помогала эту картошку с асфальта собрать, удивилась, почему она такая мелкая и мягкая какая-то. Её же чистить неудобно будет. Татьяна Петровна улыбнулась – самая дешёвая просто. Я до этого и не задумывалась, что мы, оказывается, дорогую картошку в супермаркете берём. Мама всегда выбирает отборную, чистую. И на цену никогда не смотрит: подумаешь – картошка! А для соседки, оказывается, это важно – сколько она стоит.
Мы подружились тогда с Татьяной Петровной. Теперь почти каждую неделю на выходных в гости к ней захожу. И приношу с собой что-нибудь. То к чаю – пряники или пирожные, то фрукты. Татьяна Петровна больше всего апельсины любит, но сама не покупает. Говорит – дорого. Ну вот как так? Витамины же в старости не меньше, чем в детстве, нужны? Татьяна Петровна охает: да что, Риточка, да зачем? Тебе самой витамины нужны! Но я отвечаю, что в гости с пустыми руками ходить некрасиво. Так и хожу с угощениями. Только картошку нормальную купить стесняюсь. Почему-то кажется, что Татьяна Петровна обидится: ну что я, картошку себе не куплю?
В начале февраля Татьяна Петровна поскользнулась и упала прямо у подъезда. Руку сломала. Я всё ждала, что к ней дети или внуки приедут – навестить, помочь. А никто не приехал. На мой вопрос о семье Татьяна Петровна только вздохнула: Никита, единственный сын, уже никогда не приедет. А телефона его жены и внучки не знаю. Да и вообще, звонить – только старые раны бередить. Что за раны? Какая у старенькой соседки семейная тайна? Расспрашивать я, конечно, не стала. Захочет – расскажет. Но теперь я ещё и по дому Татьяне Петровне помогаю: пол помыть, обед приготовить. В гипсе это делать совсем неудобно.
Я даже швабру новую купила – чтобы убирать быстрее. С отжимом. Вот из-за этой швабры мы с Микой и поругались. Они с Владом и Егором у нас во дворе сидели, скины новые обсуждали. И увидели меня со шваброй.
– Твоя сестра что, уборщицей подрабатывает? – ухмыльнулся Влад.
– Гошка, а у меня пол помоешь? – крикнул Егор и заржал на весь двор. – Я заплачу!
Мика нахмурился и промолчал.
Вечером дома наорал на меня: сколько можно меня позорить! То каких-то бомжей на улице подкармливаешь, то полудохлых птиц приносишь, а теперь ещё уборщицей вырядилась! Всё время выставляешь меня идиотом перед друзьями. Лучше бы тебя совсем не было!
И с тех пор мы не разговариваем. Как спросить у Мики, что с ним случилось, если он хлопает дверью у меня перед носом и даже в школе не смотрит в мою сторону?
Жека
4Мама с папой опять ругаются. Отличное начало дня: вместо «доброго утра» очередная ссора. Разбудили. Выспаться в воскресенье не получилось. Слов не разобрать, только громкие голоса, но на кухне, похоже, лучше не показываться. Давно понял – в такие моменты нужно вообще не высовываться, а то ещё и виноватым будешь. Забыл уже, когда дома никто никого ни в чём не обвинял.
Если попробовать незаметно пробраться в ванну, можно подслушать, из-за чего они ругаются на этот раз. Хотя… Наверняка опять из-за меня. Мама считает, что папа меня неправильно воспитывает, а папа уверен, что мама сама не знает, как правильно, и всё время требует то одно, то другое, то третье: «Будь с ним помягче!», «Ты его вообще распустил! Будь построже!», «Ты непоследовательный: сегодня можно, завтра – нельзя! Так детей не воспитывают!»
Моё мнение, конечно, никто не спрашивает: разве я могу знать, как меня нужно воспитывать? А мне надоело это всё: и бесконечные ссоры, и постоянные претензии из-за оценок, и дурацкие «прятки», только бы им на глаза не попасться. Я вообще из-за их криков проснулся. А по утрам детям завтракать нужно. Это родительская аксиома в любом доме. Пойду на кухню – пусть знают, что я всё слышу!
Пока вылезал из-под одеяла, наступила тишина. Что-то новенькое. Неужели взаимные упрёки закончились? Заглядываю на кухню – родители сидят за столом, каждый в своём телефоне. Тарелки уже пустые – завтрак, похоже, закончился.
– Мам, пап, доброе утро! – поздоровался тихо, чтобы не спугнуть неожиданное «перемирие» за столом. Родители делают вид, что меня нет, – даже не кивнули. Как сидели, уткнувшись в телефон, так и сидят. Ну, если у них «молчанка», пусть молчат. Так даже спокойнее. Делаю себе завтрак: два бутерброда и чай. Сидеть рядом с родителями, делающими вид, что самая интересная вещь в жизни – это мобильник, то ещё удовольствие. Поем у себя. Сидите, молчите дальше!
– Я в комнате поем! – предупредил. Должен же хоть кто-то что-то сказать. Мама обычно ругается: есть нужно на кухне, за столом! Но сейчас даже взгляд от экрана не подняла. Ну и ладно, читай свои новости!
Вовремя вернулся к себе – телефон на беззвучном режиме вибрировал как сумасшедший. Мика. Откусив кусок бутерброда, нажал «ответить».
– Привет! – через динамик голос Мики кажется звенящим.
– Привет. – Говорить с набитым ртом не очень удобно.
– Ты уже заметил? – Мика просто мастер странных вопросов.
– Заметил что? – всегда лучше уточнить, о чём говорит собеседник, чем выглядеть идиотом.
– Значит, ещё не понял. Нас больше нет! – выпалил Мика. – Мы исчезли!
– Ага, конечно! – знаю я эти приколы. – И с кем же я сейчас говорю?
– Жека, не тупи! Это не шутка: нас никто не видит! – голос у Мики серьёзный. Но что за бред он несёт?
– В смысле «никто не видит»?
– В прямом! Твои родители с тобой сегодня разговаривали?
– Нет, они переругались опять и сидят на кухне, молчат.
– Хорошо. Помнишь, мы вчера ехали в трамвае? Контролёр проверил билеты у всех, кроме нас. Потом охранник у нас во дворе. Он же всегда с нами здоровался. А вчера – молча мимо прошел. Потом родители. Мама утром даже завтрак мне не предложила, – Мика нёс какую-то ерунду.
– Что за бред? – нужно было как-то успокоить разбушевавшееся воображение Мики. – Это просто совпадения!
– Не веришь? – Мика на секунду замолк. В динамике телефона что-то щелкнуло, и Мика попросил: – Переключись на видео.
Я включил камеру и увидел Мику. Таким серьёзным и сосредоточенным он обычно бывает, когда задачи решает.
– Я тебя вижу, – попробовал пошутить я.
– А мама – нет. – Мика вышел из своей комнаты и зашёл в мамин кабинет. Даже через камеру размер Микиной квартиры впечатляет! Микина мама сидела за ноутбуком, работала с какими-то схемами. Мика подошёл к ней и громко сказал: «Мам, Жека с тобой поздороваться хочет!» Мне стало видно лицо Микиной мамы – он поднёс телефон прямо к монитору ноутбука.
– Здасьте, тёть Оль! – вежливо сказал я в камеру.
Но Микина мама продолжила печатать, как будто рядом не было ни Мики, ни телефона, ни меня на его экране. Это выглядело как тотальный игнор. Моя мама тоже так умеет – делать вид, что я – пустое место. Мика вернулся в свою комнату.
