На руинах неолиберализма. Почему к власти приходят фашисты

Мюррей Ротбард.

В основополагающих текстах об этом редко упоминалось, но доминирование белых и мужчин легко вписывается в неолиберальный проект рынков и морали. С одной стороны, дерегулированные рынки скорее воспроизводят, чем смягчают исторически сложившиеся социальные власти и стратификацию. Расовое и межполовое разделение труда встроено в них: например, женский домашний труд не оплачивается, а его крайне низкооплачиваемая рыночная версия (уход за детьми, уборка домов, домашний уход за здоровьем, работа на кухне) непропорционально ложится на небелых и иммигрантов. Глубокое неравенство как в государственном, так и в частном образовании (от детского сада до аспирантуры) усугубляет эту стратификацию, как и культуры класса, расы и пола, структурирующие практики найма, продвижения по службе и успеха. С другой стороны, традиционная мораль служит для отражения вызовов неравенству, например, для защиты репродуктивной свободы женщин или демонтажа общественной иконографии, прославляющей рабовладельческое прошлое. Традиционная мораль также связывает сохранение прошлого с патриотизмом, представляя последний не просто как любовь к стране, а как любовь к тому, как все было раньше, что заклеймило возражения против расовой и межполовой несправедливости как непатриотичные. Отсюда и осуждение протестов Колина Кеперника «встать на колено» против расовой полицейской жестокости как неуважения к американским войскам. Кеперник никогда не упоминал войска и никогда не направлял свой протест против американских военных действий. Однако нечто большее, чем метонимия, связывает государственный гимн, футбол и армию; даже больше, чем расистские увещевания черным спортсменам, что их работа – играть и танцевать для белых, а не претендовать на место за столом с ними. Логика, представляющая его протест как непатриотичный, организована образом нации как совокупности традиций, защищенных от критики, включая традиции полицейской деятельности и расизма. Армия, отождествляемая с «защитой нашего образа жизни», даже или, возможно, особенно когда ведет войны с ограниченной поддержкой, – самый яркий символ этого образа.

Подъем антидемократической политики

Возможно, противникам социальной демократии стоит приветствовать ее за ее консервативные эффекты. Социальная демократия вносит в общество в целом и в политическую систему вклад, который служит смягчению потенциального радикализма политической демократии. Все вносят вклад, все получают выгоду, и у всех есть доля. Содействуя развитию государственного образования, социального обеспечения и расширенного здравоохранения, социальная демократия помогает смягчать раскол, вызванный богатством, расой, этнической принадлежностью и другими потенциально взрывоопасными идентичностями. Она способствует общности разделяемых вкладов и выгод, которая поощряет умеренную, а не яростную форму правления большинства.

– Шелдон Волин, «Беглая демократия и другие эссе»

Книга «Среди руин» утверждает, что подъем антидемократической политики был продвинут через атаки на общество, понимаемое как нечто переживаемое и поддерживаемое сообща, а также на легитимность и практику демократической политической жизни. Первая глава начинает это повествование о неолиберальном проекте «рынки и мораль», исследуя неолиберальную критику общества и цель демонтировать его. Вторая глава рассматривает атаку на демократию, понимаемую как народный суверенитет и разделяемая политическая власть. Третья глава описывает неолиберальный проект расширения сферы влияния традиционной морали за пределы семьи и частного богослужения в публичную и коммерческую жизнь. В Соединенных Штатах это расширение получило мощную поддержку Верховного суда, и четвертая глава рассматривает два недавних решения суда в этом свете. Пятая глава исследует переплетение неолиберального проекта «рынки и мораль» с нигилизмом, фатализмом и уязвленным превосходством белых мужчин.

Пятая глава также развивает лейтмотив, проходящий через другие: как я уже отмечала, неолиберализм привел к последствиям, весьма отличным от тех, что представляли и к которым стремились его архитекторы. Причин этому несколько. Во-первых, в неолиберальном разуме присутствует своего рода возвращение вытесненного – яростное извержение социальных и политических сил, которым неолибералы одновременно противостояли, недооценивали и деформировали своим проектом дедемократизации. Это означает, что реально существующий неолиберализм теперь характеризуется тем, что Шелдон Волин называет «яростной» формой правления большинства (часто называемой экспертами «популизмом»), возникающей из общества, которое неолибералы стремились дезинтегрировать, но не смогли победить, и таким образом оставили без общих гражданских норм или обязательств. Во-вторых, случайное развязывание неолиберализмом финансового сектора и пути, которыми финансиализация глубоко подорвала неолиберальные мечты о конкурентом глобальном порядке, за которым бы следили наднациональные институты, с одной стороны, и который бы обеспечивался государствами, полностью автономными от экономических интересов и манипуляций, с другой. В-третьих, это пути, которыми рынки и мораль исказились, будучи подчинены грамматике и духу друг друга – то есть, когда мораль была коммерциализирована, а рынки морализированы. В этом процессе и то, и другое стало политизироваться как боевые доктрины, теряя тем самым «органичный, спонтанный» характер и способ организации поведения, за которые Хайек и его коллеги их ценили. Наконец, неолиберализм усилил нигилизм, фатализм и озлобленный ресентимент, уже присутствовавшие в поздней современной культуре. Вместе эти процессы и эффекты породили нечто радикально отличное от неолиберальной утопии неравноправного либерального порядка, в котором индивиды и семьи были бы политически умиротворены рынками и моралью и поддерживались автономным авторитетным, но деполитизированным государством. Вместо этого неолиберализм породил чудовище, которое его основатели возненавидели бы.

Неолиберализм – что это?

Мне следует завершить это введение кратким рассмотрением того, как термин «неолиберализм» используется в данной работе. Неолиберализм не имеет устоявшегося определения, и сейчас существует значительная академическая литература, спорящая о его конститутивных характеристиках. Некоторые зашли так далеко, что предположили, что его аморфный, изменчивый и оспариваемый характер ставит под сомнение само его существование. Однако, как и в случае с другими преобразующими мир образованиями, включая капитализм, социализм, либерализм, феодализм, христианство, ислам и фашизм, продолжающиеся интеллектуальные споры об их базовых принципах, элементах, единстве, логиках и динамиках не отменяют их миросозидающей силы. Неолиберализм – идеи, институты, политики, политическая рациональность – наряду со своим порождением, финансиализацией, вероятно, сформировал недавнюю мировую историю так же глубоко, как и любой другой именуемый феномен того же периода, даже если ученые продолжают дебаты о точной сущности обоих.

Термин «неолиберализм» был придуман на коллоквиуме Уолтера Липпмана 1938 года, собрании ученых, заложивших политико-интеллектуальные основы для того, что сформировалось как Общество Мон-Пелерин десятилетием позже. Неолиберализм чаще всего ассоциируется с набором политик, приватизирующих государственную собственность и услуги, радикально сокращающих социальное государство, сдерживающих труд, дерегулирующих капитал и создающих благоприятный для налогов и тарифов климат для привлечения иностранных инвесторов. Именно эти политики были навязаны Чили Аугусто Пиночетом и его советниками, «чикагскими мальчиками», в 1973 году и вскоре перенесены в другие регионы Глобального Юга, часто навязываемые Международным валютным фондом как мандаты «структурной перестройки», связанные с заимствованиями и реструктуризацией долга. То, что началось в Южном полушарии, вскоре перекочевало на север, даже если исполнительные силы революций были довольно разными. К концу 1970-х, используя кризис рентабельности и стагфляцию, неолиберальные программы были развернуты Маргарет Тэтчер и Рональдом Рейганом, вновь сосредоточившись на дерегулировании капитала, разгроме организованного труда, приватизации общественных благ и услуг, сокращении прогрессивного налогообложения и урезании социального государства. Политики быстро распространились по Западной Европе, а распад советского блока в конце 1980-х означал, что большая часть Восточной Европы перешла от государственного коммунизма к неолиберальному капитализму менее чем за полдесятилетия.