Тайна лимонного пирога

— Дмитрий Петрович, — в дверях кухни появился лейтенант, — криминалисты прибыли.

— Так действуй. Всё как учил.

— Есть. — улыбнулся Костя и скрылся.

— Интересно, что такого Антонина хотела рассказать, — задумчиво протянул Петров, — вы вот что, идите домой, поздно уже. Я попрошу Костю, он проводит. А завтра, если что вспомните, позвоните.

— А вы?

— А нам ещё работать надо.

Я кивнула, встала, ещё раз осмотрела кухню, попрощалась и вышла в ночь.

* * *

— Итак, гражданка Малинина, — яркий свет лампы ударил в лицо, заставив на мгновение зажмуриться, — вы подозреваетесь в тайном поедании деликатесов без распределения по нормам. Сознавайтесь, и мы смягчим приговор, позволив и дальше чесать нас за ухом.

Протянула руку, отвернула лампу от лица. Огляделась. За окном темно. На столе три блюдца и одна моя чашка с остывшим зелёным чаем. Кроме меня за столом сидят Пух с Брунгильдой. Причём Пух держит в зубах трубку, подражая комиссару Мегрэ, а на Бруне тёмные очки, словно она косплеит Нео.

— Что тут происходит? — вглядываюсь в знакомые морды и не верю своим глазам. Эти двое хихикают, прикрывая пасти лапами, после принимают серьёзный вид, качают головами и начинают разбирать лежащие на столе бумаги.

— Итак, коллега, — деловито переворачивает лист с отпечатком лапы, — что имеете сказать по отчёту дела Рафимовского?

— Фр-р-р… — фыркает Брунгильда, сметая на пол половину документов.

— Согласен, коллега. Начнём с фактов. Итак, факт первый: пирог был отравлен. Факт второй: пирог ели трое. Факт третий: помер только один. Вопрос: почему?

Брунгильда вновь фыркает и брезгливо начинает закапывать стопку бумаг.

— Понимаю, — протягивает гласные Пух, выпуская из трубки колечко дыма, — я тоже пришёл к такому мнению.

— К какому? — чуть слышно шепчу я, не понимая, что происходит, и при этом осознавая, что совершенно не знаю, на что ещё способны вверенные мне животные.

— А дело, уважаемая, не в пироге. — Пух смотрит на меня грустными карими глазами, — а в том, как его ели. Логично?

— Логично, — подтверждаю я, глядя, как сиреневое облачко поднимается под потолок и расползается по нему, превращаясь в улыбающийся смайлик в виде черепа.

Пух тем временем продолжил: — Рафимовский, по свидетельским показаниям, жрал как не в себя, крошки по всему столу разбрасывал, ещё и добавку просил. Мы это лично видели. Ты, кстати, потом эти крошки подмела, не дав нам попробовать.

Бруня на это возмущённо дёргает хвостом и осуждающе смотрит.

— Так может, я так вам жизнь спасла, — тушуюсь я под прокурорским взглядом кошки.

— Согласен, — кивает Пух, — но не могу принять этот аргумент. Впрочем, мы отвлеклись. Итак, версия первая: яд был во всём пироге, но остальные ели мало, поэтому у них не проявилась симптоматика, но всё равно странно. У Серафимы Николаевны, например, даже давление не поднялось. Верно?

Я согласно киваю. Бруня подсовывает под лапу Пуху второй лист. Тот, нацепив на нос очки Эдуарда Самуиловича, внимательно зачитывает: — яд был не во всём пироге, а в конкретном куске. В том самом, который достался Аркадию Геннадьевичу. Тогда возникает вопрос: кто знал, какой именно кусок он возьмёт? И как это устроил? Ответ: никто не знал. Если только…

Пух обвёл наше маленькое собрание взглядом, выдержал паузу, пыхнул трубкой и только после этого продолжил: — Если только яд не был добавлен в кусок, уже лежащий на его тарелке. Рафимовский отвернулся, поправить салфетку, например, попросить чаю или кусок сахара, ‒ и в этот момент некто сыпанул яд. Или капнул. Или пшикнул.

— Протестую! — подала я голос. — Я внимательно следила за всеми, кто сидел за столом, и гарантирую, что никто не мог сыпануть, пшикнуть или что-то подлить в пирог.

— Значит, — поправил хозяйские очки Пух, — круг сужается. Либо кто-то из группы, либо… — пёс снова сделал многозначительную паузу, — яд был не в пироге, а в чём-то, что Рафимовский ел один. Что-то, что было только для него?

Пух подпрыгивает, радостно крутит хвостом, от чего в библиотеке создаётся небольшой вихрь из летающих бумаг. И пока я ловлю листочки, пёс, вальяжно разлёгшись на диване, продолжил: — Что ж, всё сходится! Пирог ‒ отвлекающий манёвр! Убийца знал привычку Рафимовского, например, что он всегда пьёт чай с лимоном. Или съедает вишенку с торта первым. Или… — Пух замирает. — Или у него была своя кружка. Своя тарелка. Своя салфетка. Что-то личное. И убийца отравил именно это. А пирог ‒ просто чтобы все подумали на общий стол.

— Нет, нет и нет, — возражаю я, разглаживая листы на коленке, — не было ничего своего у Рафимовского. Только наше, включая кружку, ложку, банку с вареньем.

— Так, — подпирает лапой голову Пух, — следствие зашло в тупик. Надо подкрепиться. Следствие ‒ это работа, а работа требует калорий.

— Итак, гражданка Малинина, — вновь мне в лицо ударил яркий свет лампы, — где наш пирог?! Кто его съел?

— Да не ела я ваш пирог, — закрываю глаза рукой, — его Рафимовский…

— Нина, — доносится до меня Марусин голос, — просыпайся давай. Ну ни на минуту тебя нельзя оставить! Съездила в командировку. Возвращаюсь, уже труп. Вот как это у тебя получается?!

Тру глаза. Оглядываюсь. Пух мирно дремлет, положив голову на мои тапочки. Бруня следит за Маруськой с книжного шкафа, а я, видимо, уснула и видела очень яркий сон о расследовании преступления мохнатыми сыщиками.

— Марусь, я не нарочно, — спускаю ноги с кресла, — он сам. А ты как узнала?

— Страна у нас маленькая, а СМИ клювом не щёлкают, рвут добычу прямо из рук. — Маруська достаёт из сумочки умопомрачительный зелёного цвета газовый шарфик и протягивает мне. — Держи.

— Спасибо, — несколько растерялась я. — Слушай, Марусь, а ты по своей, адвокатской линии, можешь что-то узнать про жён Рафимовского? Ну, с кем он плохо расстался, и прочее. Я тут с его невестой познакомилась, очень милая девочка.

— Твоей милой девочке, — Маруська садится на подлокотник моего кресла и примеряет к моей голове шарфик, — ничего не светило. В том плане, что Рафимовский был женат, и жена скорее его бы убила, чем дала развод. Ой, — обматывает мою голову шарфиком Маруська и её глаза становятся круглыми, — это что получается, она его кокнула?

— Да кто знает, — стягиваю с головы шарф и собираюсь спуститься в кухню, — кроме Кати, невесты Рафимовского, никаких других женщин я не видела. Слушай, а можно как-то с ней пообщаться?

— С кем? — опешила Маруська.

— С женой, разумеется.

— Не знаю. Можно попробовать. Если Петров не запрёт тебя на пятнадцать суток за помощь следствию, — смеётся подруга.

— Уже обещал, — киваю я, открывая холодильник, в который тут же суются две лохматые морды и одно человеческое лицо. Морды требуют вон ту баночку со сметаной, лицо — крылышки в кисло-сладком соусе. У меня же нет сил бороться ни с кем, поэтому все получают что хотят, а я отправляюсь спать. В конце концов, надо же досмотреть, какие ещё версии выдвинут Пух Пуаро и Брунгильда Марпл.