Тайна лимонного пирога

— К нам сегодня приходил Дмитрий Петрович, расспрашивал, кто что видел, слышал. Ох, неприятно всё это. — Вздыхаю я.

Филипп пристегнул Пуха на поводок и вернулся к нам. Лара запросилась на ручки к хозяйке.

— Бедный Аркадий Геннадьевич, я ведь все программы с ним смотрела. Он так хорошо рассказывал про секреты кулинарии, а в каких ресторанах бывал! Нам с вами, Ниночка, даже не снилось. — похлопала меня по руке Амалия, прежде чем подхватить свою любимицу. — А женщины, какие рядом с ним были женщины!

— Он что, был ловеласом? — чуть хмурюсь я, прикидывая, не мог ли он увести чужую жену у излишне ревнивого мужа.

— Четыре раза женат, — как-то по-заговорщицки подмигнула Амалия, — и это только официально! Недавно запустил новую программу, «Жених на выданье» называется. Это когда богатый и знаменитый доказывает свою полезность в быту.

— А разве не наоборот должно быть? — рассмеялась я в ответ. — Девушки должны соревноваться за благосклонный взгляд жениха.

— В том и дело, что нет, — продолжила рассказывать Амалия, — по замыслу жених должен доказать, что он не просто мешок с деньгами, но и полочку сколотить может, и ужин приготовить, и серенаду под окном спеть. В общем, полезный во всех смыслах кавалер.

— Надо же, — хмыкнул Филипп, — теперь и у чековой книжки решили душу поискать.

— Да, — восторженно отозвалась старушка, — вот только на первой же программе такой конфуз вышел…

— Какой? — хором поинтересовались мы с Филиппом.

— Одна дамочка заявила, что пришла не к жениху, а к Аркадию Геннадьевичу, мол, они кармические близнецы, родные души и что-то там ещё. Я вначале поверила, но ровно до того, как то же самое заявила другая.

Мы с Филиппом не выдержали и расхохотались.

— Бедный жених на выданье, к нему хоть кто-то пришёл? — поинтересовался Филипп, снимая с головы Пуха очередную травинку.

— Да, девушка с хлопушкой, — на полном серьёзе ответила Амалия, и нам с Филиппом пришлось остановиться, чтобы просмеяться.

— Не понимаю, — я обтёрла выступившие от смеха слёзы, — что они все нашли в этом Рафимовском? По мне, обычный напыщенный индюк! То ли дело наш Филипп: и посмотреть приятно, и поговорить есть о чём, и очень перспективный архитектор и художник.

— Ну что вы, Нина, — посмотрела на юношу Амалия, — Филипп несомненно хорош, но у Аркадия была такая харизма!

— Ой, — стукнула я себя по лбу, — Амалия Сергеевна, простите пожалуйста, совсем забыла, нам на рынок надо, за костями для Пуха. Простите, мы побежим!

— Конечно, конечно! — кивнула старушка и поцеловала Лару в нос. — А я-то чего заболталась? Мы ж тоже в магазин шли, за сливками. Передайте привет Симочке и Эдуарду Самуиловичу. Я вечером зайду их проведать. Или завтра с утра. В крайнем случае в четверг буду точно. Я позвоню.

— Обязательно передадим! — и я развернула ничего не понимающего Филиппа в другую сторону.

— Нина, может, объяснишь, что происходит? — чуть склонил голову Филипп, когда мы несколько отошли от соседки.

— Прости, но ещё немного, и я просто закричала бы! — выдохнула я, забирая поводок у Филиппа. — Представить не могу Рафимовского в роли покорителя женских сердец.

— А меня? — Филипп вытянулся в струну, расправил плечи, тряхнул копной золотистых волос.

— С тебя надо греческих героев лепить, ну или Амура-переростка.

Филипп довольно хмыкнул, а я задумалась.

— Как думаешь, если Рафимовский был такой ходок, мог кто-то ему отомстить? Муж обманутый или брошенная женщина?

Филипп резко остановился и повернулся ко мне.

— Нина, ты просто обязана помочь маме! — на полном серьёзе сказал юноша, и Пух поддакнул ему громким лаем.

— Петров обрадуется, если я и в это расследование влезу. Зимой он обещал закрыть меня на пятнадцать суток, чтоб не мешала.

— А ты не послушала и раскрыла дело. Нина, ты не можешь оставить маму в такой ситуации. — Настаивал Филипп, а Пух и вовсе прикусил мою кисть, легонько, чисто чтоб не убежала.

— Фил, — чуть нахмурилась я, понимая, что начинаю раздражаться, — никто не собирается бросать Серафиму Николаевну. Вы мне как семья, которой никогда не было. Но и в наглую лезть нельзя, чтобы не спутать следствие и себе не навредить.

— Но у тебя уже есть план?

— Скажем так, несколько мыслей.

— И какие?

Пух, поняв, что я не собираюсь бежать вот прям сейчас и ему будет у кого воровать по утрам тапочки, отпустил мою руку и начал присматриваться к деревьям на предмет ворон, которых надо пошугать для поддержания статус-кво.

Я отцепила поводок. Пусть ещё немного порезвится перед обедом. Почесала коротко стриженный затылок, чуть прищурившись, посмотрела на солнце.

— Я не готова вот так сразу тебе ответить, — вновь повернулась к Филиппу, — понятно, что твоя мама не при чём. Никто из нас не виноват в том, что произошло. Но кто-то отравил пирог, или чай, или ещё что, и сделал это так хитро, что погиб только Рафимовский. А ведь пирог ели несколько человек. И это первая загадка. Как так получилось. Вторая загадка: кто мог это сделать и почему. Третья: как он или она это сделал. В-четвёртых, это человек, с которым кто-то из нас точно пересекался в последние несколько дней. И это как раз самое страшное. Или убийца — наш друг, человек, которому мы доверяем, с кем пьём чай и травим анекдоты, или некто, кого видели один раз в жизни. Например, например, — я снова задумалась, были ли у меня такие встречи на этой неделе, и ничего не вспоминалось.

— Не знаю, — сдалась я. — Всех, с кем общаюсь, я знаю. Даже бабульку, у которой петрушку покупаю. Новых лиц нет.

— И у меня нет.

— А может такое быть, что эксперты ошиблись? — предположила я. — Ну, больше же никто не отравился. Может, Рафимовский что-то съел в другом месте, а в пирог просто попал испорченный лимон.

— Знаешь что? — присвистнул Филипп, подзывая Пуха. — Я завтра поеду в город и заодно зайду на телецентр, узнаю, когда хоронят нашу звезду. Сходим на похороны? Я в кино видел, что много можно интересного узнать из разговоров.

— Хорошая мысль. — Пристегнула обратно поводок к ошейнику собаки. Возвращаться домой предстояло через детскую площадку, и мне очень не хотелось выслушивать от мамочек, что собаку Баскервилей надо выгуливать подальше от их ненаглядных чад. Даже если чадо в этот момент лупит лопаткой по голове другого ребёнка.

— А я полистаю инет, может, что-то ещё узнаю о Рафимовском. Всё-таки личность известная, может, были какие скандалы, кроме женщин. И с барышнями с рынка надо будет пообщаться.

— Уверен, что тебе они расскажут больше, чем Петрову. Не верят наши люди в органы, даже если они в облике нашего подполковника.

— Фил, и давай договоримся: маме ни слова! Не нужно её лишний раз нервировать. Она, конечно, держится, но я вижу, как нервничает.

— Договорились.

Филипп забрал у меня поводок, и мы потопали в направлении дома.

Глава 4 (ещё немного о Рафимовском)

— В Пиренеях, наверное, такого не случается, да Пух? — глажу пса между ушей. В доме тихо. Серафима Николаевна лежит у себя с высоким давлением. Эдуард Самуилович читает ей вслух Диккенса, пытаясь отвлечь от недавних событий. Филипп в мастерской создаёт очередной шедевр. А мы на троих, то есть я, Бруня и Пух, сидим в библиотеке, решая головоломку. Точнее, я задаю им вопросы, а они отвечают. Брунгильда, если не согласна, дёргает хвостом, Пух, при согласии, – ворчит. Правда сейчас, не придя к единому мнению, мои оппоненты зевают и собираются завалиться спать. А я всё гоняю мысль: как вообще могли отравить пирог.

— Предположим, — закидываю руки за голову, — его подменили. Тогда тот, кто это сделал, должен был испечь точно такой же. Логично?

Получаю от лежащей на подголовнике моего кресла кошки хвостом по лицу.

— Почему нет? А, ты хочешь сказать, что мы сами не так давно изобрели этот рецепт и ещё не успели похвастаться, так?

Пух довольно ворчит.

— Хорошо. Тогда другая версия: некто проник в дом и отравил пирог, пока мы готовились к съёмкам.

Пух вздыхает. Бруня спрыгивает со спинки кресла и уходит на подоконник. Ей не интересны шарады, она больше по философии бытия. Кошка — такое существо, живущее в двух мирах одновременно. Один мир — тёплый коврик и миска с едой. Другой — безмолвная бездна, с которой они часами переглядываются.

Но я отвлеклась. Это так легко — забыть о себе, глядя, как кошка намывает усы, прежде чем отправиться смотреть сны. Словно от чистоты этих самых усов зависит, что именно ей сегодня покажет Морфей.

Но я опять отвлеклась. О чём я рассуждала? Ах да, отравленный пирог. В доме совершенно точно посторонних не было, если, конечно, не считать съёмочную группу. Кстати, странно, что до сих пор не набежали журналисты. Всё-таки погиб их коллега. В каком-то смысле.

А может, и прибежали, только не к нам, а к режиссёру!

— Пух, не хочешь ещё немножко погулять?

Пёс вскакивает. Сна ни в одном глазу. Есть три волшебных слова, способных воскресить собаку в любой ситуации: гулять, кушать и печенька. Причём все три действа могут быть одновременно.

— Думаю, нам надо прогуляться до Антонины Михайловны, вся эта киношная братия разместилась в её доме. И пока ты будешь очаровывать журналюг, я попытаюсь что-нибудь выяснить. В конце концов, постороннему человеку всегда больше рассказывают, чем людям в погонах.

Как я и думала, во дворе дома Антонины было столпотворение. Точнее, оно началось метров за сто до него. Машины с логотипами разных телеканалов, снующие между ними люди и наличие переносных камер явно убеждали, что я на верном пути. Сама хозяйка дома, в жизни улыбчивая пухленькая блондинка, сейчас напоминала ленту Мебиуса, передвигаясь по одной траектории: из дома с графином, полным лимонада, и обратно с тем же графином, только уже пустым.

— Нина, — замахала она мне рукой, в очередной раз появляясь на крыльце дома, — заходи!

— Вы знали Разумовского? — тут же у меня под носом возник чей-то микрофон.

— Как он умер?

— Какие были его последние слова?

— Простите, я вообще не в курсе, кто это, — соврала я, и мы с Пухом влетели в прихожую, побив мировые рекорды в беге на короткие дистанции.

— Я им настрого запретила входить в дом, — уселась на диванчик Тоня. Сейчас, глядя на неё вблизи, увидела и усталость в глазах, и новую морщинку у губ.

— Сто раз пожалела, что сдала им комнаты, — вздохнула Антонина, поправляя передник, — с другой стороны, деньги лишними не бывают. Мы вон баню решили новую ставить. Так что... — развела она руки в стороны.

— Давно журналюги здесь? — устраиваюсь рядом с Тоней и притягиваю к себе Пуха, пытающегося провести тчательную инспекцию на чужой кухне.

— С вечера. Надоели, жуть. И главное, всем в дом надо! К этому режиссёру, будь он неладен.

— А чего с ним не так?

— Так запил. — Антонина вздыхает, встаёт, идёт проверять духовку. — Прости, я ж по договору всю съёмочную группу кормить должна. Вот, картошку запекаю с тмином.

После выглянула в окно. Кивнула.

— Прости, я сейчас.

Смотрю, как Антонина размельчает в блендере половинку лимона с мятой, процеживает получившееся через марлю, заливает минеральной водой. Переливает в графин и выходит с ним за дверь.

— Извини, — возвращается хозяйка в дом уже с пустым графином. — Вся группа с похмелья. Так вчера убивались по этому Разумовскому, — Тоня широко крестится и кивает головой. — Прости господи, жаль, конечно, человека, но однажды так и должно было закончиться.

— Да прекращай ты извиняться, — фырчу я. — А что закончится? — заинтересованно интересуюсь я, наблюдая как вторая половинка лимона отправляется в блендер.

— Вот это всё, — разводит руки в стороны Антонина, — непутёвый он был, этот Аркадий Геннадьевич. Вчера столько наслушалась, а сегодня вон, рассказывают, какой высокой души был человек. — передёрнула плечами Тоня. Из чего я сделала вывод, что не мне одной не понравилась эта звезда экрана.

— А что говорят-то? — мысленно я уже потирала ладошки, что так удачно зашла.

— Так иди сама послушай, заодно поможешь отнести. — Протянула мне несколько кружек Тоня. Сама же взяла уже наполненный кувшин и кивнула на выход.

— Золотой человек! — отёр скупую слезу оператор, рассказывая о Разумовском симпатичной девушке с кудрявым хвостиком. — Никогда не оставлял в беде. Поддерживал. Последним делился.

— Ага, — шепнула на ухо мне Антонина, разливая лимонад по кружкам, — вчера вот так же плакался, что «золотой человек» занял у него неприлично большую сумму денег и не отдал. И с кого теперь взыскивать, непонятно.

— Так есть жена, дети, — так же тихо отвечаю я, собирая грязные чашки на помывку, — если осталась расписка…

— В том-то и дело, что нет. — Продолжает Тоня, переходя ко второму импровизированному навесу, который установили киношники у неё во дворе. — Рафимовский всё одалживал под честное слово и, как я поняла, не всегда вовремя возвращал. А с жёнами там вообще беда. Видишь вон ту пигалицу, — подбородком указала направление Тоня, — мечтала стать пятой женой.

Я оглянулась и увидела вчерашнюю девчушку, что бегала в коротеньких шортиках с хлопушкой в руках. Как же её звали? Кажется, Катя. Сейчас на ней был ультракороткий сарафанчик, открывающий загорелые стройные ноги по самое «не балуй», и траурный чёрный бантик на широком чёрном в белый горошек ободке.

— Сколько ей, как думаешь, лет, двадцать от силы? — отношу посуду в дом и выхожу на крыльцо, садясь на ступеньку рядом с Антониной. Пух укладывается рядом. Ему не нравится, что так много вокруг людей, голосов, и никто не хочет играть в палочку. Я же радуюсь, что на нас никто не обращает внимания и можно спокойно посмотреть и послушать, кто что рассказывает. Но сейчас меня интересует несостоявшаяся жена номер пять.

— Девятнадцать, — протягивает мне яблоко Тоня, — учится в театральном, на второй курс перешла. На лето взяла подработку хлопушкой.

— Кем? — не понимаю я.

— Хлопушкой. — Тоня делает характерный жест руками.

— А да, конечно, — соглашаюсь я, откусывая от яблока, — и что, не могла найти себе молодого перспективного студента?

— А что этот молодой и перспективный может ей предложить? — усмехается Тоня. — Любовь на заднем сиденье подержанной «шестёрки», мороженое и поход в кино? А тут рестораны, самые лучшие, заметь. И связи, что в мире кино очень важно.

— Так он же не режиссёр.

— А какая разница? Телевидение — тоже хорошо двигает. Девочка молодая, симпатичная, хоть в прогноз погоды, но возьмут.

— Я как-то про такое не думала…

— А теперь всё… — вздохнула Тоня. — Пойду духовку выключу.

— Я ещё послушаю? Можно?

— Да слушай на здоровье, или приходи попозже, журналюги разъедутся, этих в баньку загоню, и я тебе такое расскажу!

— А сейчас нельзя?

— Сейчас нельзя. Народу много.

Я только пожала плечами.

— О, собачка, — возник рядом с крыльцом патлатый парень в яркой футболке, — а ты меня не съешь?

— Съест! — взяла за ошейник заворчавшего Пуха и притянула к себе. — Он не любит запах алкоголя.

— Так я не пьян. — возразил парень. — Вы меня не помните?

— Помню. Вы вчера на нашей кухне мебель переставляли.

— Мебель. — обиделся патлатый, но руки от собаки убрал. — Я, между прочим, второй помощник режиссёра! А мог бы быть первым. — уселся он на землю, прислонившись спиной к деревянным ступенькам. — Я ведь был первым на курсе. Но вот он, — парень указал пальцем на дом Антонины, — меня соблазнил. Я мог снять второй «Солярис», «Гамлета», «Короля Лира», но кому они нужны? А вот Рафимовский был силой! Его все боялись. У него была папочка, в которой хранился компромат на каждого. Каждого! Вы слышите меня? И где теперь эта папочка? — Парень развёл руки в стороны и попытался присвистнуть, но вышел только сип, словно у патлатого не хватало пары зубов. — Нету папочки. И ничего нету. И нас тоже нету. Закроют программу, и пойдём мы искать себе работу в магазин, грузить апельсины бочками.

— Почему апельсины? — не поняла я.

— То есть работа в магазине вас не смущает? — вздохнул парень. — Эх, такой сюжет пропадает.

Поднявшись, чуть пошатываясь, он посмотрел на меня, на Пуха, лежащего у крыльца, махнул рукой и побрёл в глубь сада.

«Всё интереснее и интереснее», — подумала я, проваливаясь в кроличью нору, полную предположений. Теперь, кроме обманутых мужей и брошенных любовниц, в строчку подозреваемых добавились те, кто одалживал Разумовскому деньги, и на кого у него был компромат. Интересно, что такого мог нарыть ресторанный критик, что его решили кокнуть, ещё предстояло выяснить. Только вот как это выяснить, чтоб не схлопотать от Петрова обещанные пятнадцать суток в камере, — тот ещё вопрос со звёздочкой.

Пух слабо вильнул хвостом, приветствуя несостоявшуюся пятую жену. Журналюги наконец-то отпустили девочку, и та решила скрыться в доме, а тут мы сидим на ступеньках крыльца, перекрывая вход.

— Красивый, — бесстрашно села рядом девушка. Пух лизнул её в лицо. Я обратила внимание, что сегодня она была не накрашена и при этом очень мила. Воистину – молодость лучшее украшение девушки.

— А что за порода? — провела ладошкой по собачьей голове.

— Пиренейская горная, — ответила я, отмечая колечко на тонком пальчике.

— Рафимовский подарил?

— Он.

— Простите меня, пожалуйста, — решила я сразу задать вопрос в лоб, — но почему он? Вы молодая, красивая. Вся жизнь впереди.

— Да вы ничего о нём не знаете, — грустно улыбнулась Катя, — он моего папу спас, врача нашёл, и вообще он удивительный.

— А как так получилось? Как вы познакомились?

— На выставке, — просто ответила она, наглаживая довольно жмурящегося Пуха, — папа он в галерее работает, в «Пассаже», может, слышали о таком. Вот там. Я даже и не думала ничего такого. У Аркадия много разных знакомых, в том числе и среди художников. Они, бывает, оформляют рестораны, или он сам несколько раз приглашал кого в свои передачи. А я так просто получилось, с детства занималась в студии танца. И нас пригласили открывать папину выставку. Станцевать для гостей, словно мы краски. Я была красной. Аркадий потом говорил, что я была самой заметной и не только из-за костюма, он прочувствовал всё, что я хотела сказать танцем. После, нас пригласили на его передачу, но уже с номером «Повар и поварёшки» — я была половником.

Тут Катя улыбнулась, и я про себя отметила, что она очень мне нравится, такая искренняя, светлая.

— А как он тебе помог? В смысле папе?

— Это уже потом. Я как раз в театральное поступила. Списки вывесили, а в них моя фамилия. Я так обрадовалась, прибежала домой, а папа на полу лежит. С сердцем стало плохо. А после оказалось, что из-за падения в голове сосуд лопнул, развилась эпилепсия. Нужно было делать операцию, но это очень дорого, а по квоте долго. Так Аркадий, когда узнал, договорился, и папу прооперировали. И ведь я ему ничего не говорила! Он сам, понимаете. Я после этого другими глазами на него посмотрела. А теперь его нет.

— Простите, — я положила свою ладонь поверх ладони Кати, — просто я не так много хорошего слышала об Аркадии Геннадьевиче. А он, оказывается, был довольно чутким человеком.

— Да, — хлюпнула носом Катя, — он не любил выставлять на показ добрые дела.

Девушка поднялась. Криво улыбнулась и ушла в дом.

— Думаю, что на сегодня хватит, да, мой хороший? — подняла я пса, и мы вышли со двора на улицу. Мне просто необходимо было переварить всю информацию, что я только что получила. А ведь вечером меня ждёт Антонина с каким-то секретом, а там глядишь, и режиссёр проспится — с ним мне тоже очень хотелось поговорить.

А пока что я шагала в сторону сквера, над которым изливало тепло августовское солнце, и думала о том, как по-разному перед нами предстаёт один и тот же человек и сколько тайн хранит жизнь человека, которая проходит под ярким светом софитов.

Глава 5 (мохнатые сыщики)

— Тоня, Тоня… Антонина! — постучала я тихонько по раме раскрытого настежь окна. — Где ты там?

Я поднялась на цыпочки и заглянула внутрь. Никого, если не считать пыхтящего чайника.

— Тоня, — сама не знаю почему, я понизила голос, — это я, Нина. У тебя дверь закрыта.

И снова тишина.

Отошла от окна, огляделась. Под яблоней краснел пластиковый стул. Подставила его к стене и влезла через распахнутое окно на кухню. Сняла с электрической подставки чайник. Цапнула со стола миндальное печенье. Откусила. Выплюнула. Горькое.

— Да где вы все? — пробурчала я, выходя в тёмный коридорчик. Достала телефон, включила фонарик. Из-за ближайшей двери раздавался богатырский храп с присвистом. Видимо, режиссёр решил переспать невосполнимую утрату звезды своего проекта, и теперь, опустошив все запасы домашнего вина, во сне проводил кастинг претендентов на освободившуюся ставку. Присвист – значит ничего, можно брать, храп – явный отказ.

Прошла дальше. Поднялась по лестнице.

Тоня сидела в кресле, низко опустив голову. На полу валялась книга. На столике рядом стоял пустой стакан и упаковка каких-то таблеток. Явно приняла успокоительное, зачиталась и уснула, забыв про чайник. И про меня заодно. Странно только, что дверь закрыла. Договаривались же.

— Тоня, — тронула подругу за плечо. Та не отреагировала.

— Тоня… — затрясла её за плечи, чувствуя, как подбирается к горлу паника.

— Мамочки… — отошла от неё на пару шагов, наткнулась на кровать и от неожиданности села.

— Давай играть… — весёлый детский голос рассмеялся прямо под моей пятой точкой. Вскочила. На кровати лежала кукла. Как ни странно, именно испуг заставил включиться мозг, и я трясущимися руками набрала номер Петрова. После спустилась вниз, открыла входную дверь, вышла и уселась на ступеньки ждать полицию.

* * *

— Давай ещё раз, — Дмитрий Петрович устало потёр переносицу, — зачем ты влезла в чужой дом?

— Так говорю же, мы договорились ещё днём, что зайду. Тоня обещала рассказать что-то важное. А с ней точно будет всё в порядке?

— Надеюсь, что да.

Полчаса назад Антонину увезли на скорой в больницу. Сказали, что приняла слишком много таблеток и я очень вовремя оказалась рядом.

— Я уверена, что Тоня не ела эти таблетки, ну, или не в таких количествах, — я пододвинула стул ближе к столу, наклонившись ближе к подполковнику. — Смысл? Может, конечно, эти, — кивнула в сторону коридора, из которого доносился храп режиссёра, — и достали её настолько, что решила чуть успокоиться, но не всю же пачку!

— А вот это уже интересно, — подал голос лейтенант, толковый молодой человек, проходящий под началом Петрова стажировку. — Смотрите.

Я пыталась понять, на что именно надо смотреть, и ничего не видела. Чайник как чайник. Белый, с розовой каймой по низу.

— Вы, Нина Ростиславовна, сказали, что когда оказались на кухне, то первым делом попытались выключить чайник и когда не получилось, сняли с подставки, так?

— Так, — пожала я плечами, не улавливая мысль молодого человека. — А почему он сам не выключился, когда закипел?

— И почему? — нахмурился Петров.

— А у него вот здесь опилка засунута, — показал под кнопку выключения стажёр, — соответственно, чайник бы выкипел, но должна сработать защита, так?

— И что не так с защитой? — чуть подался вперёд подполковник. Я промолчала, ожидая ответа лейтенанта.

— Повреждён шнур и контакты внутри. Эксперты, конечно, скажут точнее, но я уверен, что вы, Нина Ростиславовна, предотвратили пожар.

— Молодец, Костя, — кивнул Петров, — аккуратненько упакуй и вызывай экспертов, будем снимать пальчики.

— Это что ж получается, — шумно выдохнула я, оглядываясь в поисках кувшина с водой, — я права, и кто-то пытался убить Антонину?

— Ничего не трогать, — успел схватить меня за руку Дмитрий Петрович и усадил обратно на стул. — Получается, что банальная халатность может стать покушением на предумышленное убийство двух и более лиц.

— Как двух?! — прижала я ладошку к груди.

— А вы думаете, что режиссёр, храпящий в соседней комнате, и другие члены группы проснулись бы и побежали спасаться? — потёр переносицу Петров. — Сгорели бы вместе с Тоней. Точнее, вначале бы задохнулись, а потом сгорели.

— Ужасные вещи говоришь, Дмитрий Петрович.

— Что поделать, если правда.

— А окно тогда зачем оставил открытым?

— Доступ кислорода к открытому огню.

— А дверь закрыл?

— Чтоб всякие излишне любопытствующие личности не шастали. Вот что бы сделал нормальный человек? — Петров внимательно посмотрел на меня грустными глазами.

— Что?

— Нормальный человек, — повторил подполковник, — если ему не открыть дверь, развернётся и уйдёт. А ты?

— А я?

— Залезла в окно и спутала подлецу все планы.

— Какая я нехорошая женщина!

— Посадить бы тебя на пятнадцать суток, чтоб не переживать, что и с тобой может что плохое случиться. Да пользы от тебя здесь больше. — Провёл ладонью по волосам Петров. И я обратила внимание, что он почти весь седой. А ведь мой ровесник. Ну, может, лет на пять постарше.