Другие Звёзды

— М-да… — за всех ответил ему Олег, — прямо как в сорок первом, тогда любили такие приказы отдавать: всеми самолётами вылетать и бить врага в таком-то районе, а дальше трава не расти, куда, чего, сами найдёте. Что, прям подождать немного нельзя? Вот придут истребители, сразу всё ясно станет, что там и как.

— А если не придут, что тогда? — срезал его вопросом Воронцов и вдруг не просто показал пальцем в небо, как только что, а прямо-таки вытянул руку вверх, намекая этим на уровень обеспокоенного немецким аэродромом начальства, — там, Олежа, сегодня ясно сказали: предоставить к часу дня результаты и фотоконтроль. Вот мы с тобой их и предоставим, понятно?

— Истребительное прикрытие будет? — мой стрелок лишь согласно кивнул на это объяснение, мол, ничего другого он и не ожидал.

— Будет, — кивнул ему Воронцов, — как же без него. Только далеко ведь, мать-перемать! До цели доведут, над ней покрутятся, а потом всё что угодно может быть, на обратном пути я бы на них не рассчитывал. У немцев ведь и своих истребителей хватает. Устроят собачью свалку, навалятся скопом, не до нас им будет. Да и погода гляди какая, видимость миллион на миллион, как по заказу, блин. Так что взлетаем парами, быстренько собираемся над аэродромом и чешем к точке встречи с маленькими, а там я поведу.

— Скажите пожалуйста… — меня мягко отодвинули в сторону, и из-за моего плеча выбрался тот самый очкастый лейтенант, что с Мариной прилетел. Сказать, что мы все удивились, это ничего не сказать, но я обернулся и, как будто этого мало, увидел её саму, запыхавшуюся, поправляющую сбившуюся от быстрого бега пилотку, метрах в пяти от нашего круга, да ещё и поспешающего к нам злобного замполита, который не успел.

— А ну пошли отсюда к чёртовой матери! — побагровев, заорал на них Воронцов, — оба! Пшёл вон, рожа очкастая, и девку свою забери! Да кто вообще бабу на поле перед вылетом пустил, а? У кого ума хватило? Ты, Николаич, что ли? Ну спасибо, ну удружил!

С этими, полными яда словами, комэск чуть поклонился подбежавшему замполиту, не сводя с него злобного взгляда. У Марины, ещё не привыкшей к подобному обращению, мгновенно брызнули слёзы, и она вцепилась в меня глазами, мол, как это так и за что, нельзя же так с людьми, но я лишь покачал головой и отвёл взгляд, а на душе стало до того погано, что и не передать.

Ведь только-только корчил из себя перед девушкой рыцаря без страха и упрёка, все перья свои распушил, пикник на траве устроил, целоваться лез, планы строил, а теперь не то, что не решаюсь хоть словом её подбодрить, просто не хочу, до того это всё глупо, глупо, глупо и не ко времени.

— По самолётам! — прервала мои душевные терзания команда комэска, — через десять минут выруливаем!

Я обернулся было, но Марина, заметив это, резко отвернулась от меня, да так, что её взметнувшиеся волосы снова полыхнули огнём, обида, видимо, была сильной. Сделать что-нибудь было уже нельзя и я, засовывая карту в планшет, рванул вслед за Олегом к своему самолёту. Он, кстати, ни словом, ни взглядом не отреагировал на эту ситуацию, молодец.

— Товарищ старший лейтенант! — тут же поймал меня на нашей стоянке Мишка, — самолёт к боевому вылету готов! Мотор работает исправно, горючее заправлено полностью! Подвешены две бомбы по двести пятьдесят килограммов, взрыватели мгновенного действия! Боекомплект пушек и пулемётов полный, эрэс нет! Докладывает механик самолёта младший сержант Веденеев!

— Спасибо, — ответил ему я и пошёл вокруг Ила с предполётным осмотром вместе с Олегом. Так, струбцинки с элеронов сняты, колёса накачаны одинаково, амортизаторы осажены тоже одинаково. Внимательно осмотрел подвеску бомб, кок винта и сам винт, лючки на капоте и контрольную шпильку на крышке переднего люка, трубку Пито, хвостовое оперение и костыль. Олег шёл за мной, повторяя все мои действия, и когда я потянулся расписываться в журнале, одобрительно кивнул головой.

— Помоги, — попросил я Мишку, накидывая на себя парашют и, застегнувшись с его помощью, полез в кабину. Уселся поудобнее, поставил ноги на педали сразу, пристегнулся плечевыми и поясными ремнями, воткнул вилку шлемофона в гнездо радиостанции и, зажав его барашками, погнал предполётный осмотр кабины слева направо. Всё было в норме, приборы молчали, двигатель-то ещё не был запущен, хотя аккумулятор я включил, проверил звуковую и световую связь со стрелком, да посмотрел на склонившегося надо мной Мишку. Он, чуть застеснявшись, показал мне на ЭСБР — электрический бомбосбрасыватель, и сказал:

— Бомбы будут сбрасываться по две, но вы уж, товарищ старший лейтенант, тут же и механический дёргайте. А то мало ли что. Вдруг одна отцепится, вторая нет.

— Обязательно, — уверил его я и тут же по радио прозвучала команда к запуску. Мишка помог мне запустить двигатель и спрыгнул на землю. Я внимательно прислушался к рёву мотора, но ничего лишнего слышно в нём не было, так что оставалось только спросить у Олега, готов ли он, да начинать выруливать, потому что наши все уже начали.

Мы, все девять самолётов, выстроились на старте друг за другом попарно, в порядке очерёдности, я последним, так же по очереди доложились о готовности и замерли в томительном ожидании команды.

— Взлетаем! — наконец раздался в шлемофоне голос Воронцова, первая пара дала по газам, а я потянулся закрыть фонарь и вдруг увидел справа от себя бегущую к нам Марину. Она остановилась метрах в пятнадцати от самолёта и принялась оттуда махать нам, что-то крича мне при этом. Чёрт, чёрт, чёрт!

— Вот что за дура московская, — голос Олега в наушниках был спокоен и злобен. — Она бы ещё с пустым ведром сюда прибежала. Я в приметы не верю, но это уже через край. Командир, ты в своём уме?

Я промолчал, не став отвечать, да и что я мог ему ответить, а внутри меня всё ёкнуло, да в глубине живота поселился липкий холодок. Я вдруг, как будто это было только что, припомнил и свой сон про чёрную собаку, и утреннее бритьё, и поездку на грузовике до КП, и все свои фото тоже. И как-то всё это вместе сложилось так, одно к одному, что накатила какая-то мгновенная чёрная безнадёга, а в голову полезло мерзкое предчувствие чего-то плохого там, впереди. Но я нашёл в себе силы помахать Марине в ответ, улыбнулся ей во все зубы так, чтобы она это точно увидела, а потом её за руку потащил в сторону подскочивший к ней Мишка. Он кричал ей что-то в лицо и волок за собой без жалости и я, в который раз уже вздохнув, снова отвернулся от неё, да что ж за день такой сегодня.

Последняя передо мной пара пошла на взлёт, я дал им оторваться, записал время вылета в планшет и дал газу сам, а все эти предчувствия тут же вылетели у меня из головы, работать надо, некогда. Единственный плюс, что хотя бы Воронцов этого не видел, суеверный наш, пусть это будет только на моей совести.

Потом мы быстро собрались в кругу над аэродромом и пошли на запад двумя четвёрками, одна за другой, я последним. Пока шли, я внимательно следил за молодыми, помня свои обязанности, но ничего нового не увидел, повадки каждого я уже знал. Ну, разве что Никитин болтался в строю чуть больше обычного, но поправлять его по радио голосом было ещё нельзя, нужно было соблюдать радиомолчание, это уже потом, рядом с целью или по пути домой.

Над линией фронта к нам прицепилась четвёрка маленьких и все вместе мы пошли дальше на запад. Воронцов, ради хоть какой-то скрытности, вёл нас метрах на пятидесяти высоты, опускаться ниже было уже опасно, стоило учитывать и перегруз, и умение молодых, а Яки начали нарезать свои зигзаги чуть выше. Вот на обратном пути мы будем улепётывать на настоящем бреющем, метрах на десяти-двадцати от земли, кто во что горазд. Будем к ней прижиматься как к родной, хотя и не дай бог, конечно, но спокойно уйти нам вряд ли дадут, стоило смотреть на вещи трезво.

Под крылом уже начали мелькать ещё не обезображенные предстоящими боями места, зазеленел лес, успевший оправиться от пожаров сорок первого года, появились озерца, да и вообще местность чем дальше, тем больше, начинала походить на болотистую. Может, и не врали партизаны.

Нас пока не обстреливали, хотя немцев я видел, но они просто не успевали. Да и как тут успеешь, на такой-то высоте. Воронцов же тащил группу не просто так, по прямой, он вёл нашу девятку ломаным маршрутом, избегая дорог и населённых пунктов и дай бог, чтобы это нам помогло.

Я вполне себе ориентировался на местности и понимал, что он делает. Тело управляло самолётом на автомате само, позволяя мне и следить за воздухом, и ловить ориентиры на земле, делая отметки на карте. Судя по всему, Воронцов решил обойти цель и зайти на неё немного южнее, чтобы ярко сверкавшее солнце хоть немного, но помешало немецким наблюдателям и зенитчикам. Ну и ещё чтобы хоть чуть-чуть неожиданности добавить.

Мы и правда зашли во вражеский тыл километров на десять дальше предполагаемого района и, развернувшись над глухим лесом, начали пологий набор высоты. Комэска перед вылетом сориентировали по точному месту, найденному истребителями, и он вёл нас прямо и уверенно, по прямой, не кидая свою машину в «змейку», как делали тогда, когда требовалось что-то точно рассмотреть или найти.

Но на двух километрах высоты я и сам увидел чужой аэродром. Это была какая-то вытянутая, здоровая, сухая и высокая проплешина между чахлым лесом и болотами, к которой тянулось несколько незначительных полевых дорог от близлежащей железнодорожной станции в Матвеевке. Замаскирован аэродром был здорово, не хуже нашего, но куда ты спрячешь взлётную полосу? Тем более такую, очень чётко выделявшуюся на общем фоне своей однородностью, там и правда было что-то похожее на железный настил. И полоса эта была очень длинной, вполне подходящей для юнкерсов восемьдесят восьмых, а им для разбега требовалось почти два километра, в отличие от хейнкелей, о которых сокрушался Воронцов, эти-то могли взлететь и с огрызка в четыре раза меньше.

Зашли мы очень удачно, полоса виднелась перпендикулярно нашему курсу, километра на полтора-два правее, так что можно было, подойдя к её западному торцу, с правого крена войти в пологое пикирование точно вдоль неё, как на посадке.

— Растягиваемся, — прозвучал в наушниках голос Воронцова. — Я бью первый от середины и дальше, Агафонов от середины и ближе. Начали!

И он, увеличив скорость, повёл свою четвёрку на сближение к проснувшемуся немецкому аэродрому. Агафонов чуть придержал своих, а я полез выше, тут же оторвавшись ото всех разом. С земли уже хлестали по нам разноцветные трассы малокалиберной зенитной артиллерии, много и вразнобой, да кое-где вспухли первые чёрные облачка разрывов снарядов немецких восьмидесяти восьми миллиметровок. «Ахт-ахт» — так их называли сами немцы, и это было очень серьёзно. Настолько серьёзно, что истребители сопровождения тут же рванули вверх и в стороны, а я затеял глубокие, с перегрузками, противозенитные манёвры, и мне оставалось надеяться только на собственное умение, на удачу, да ещё на то, что Олег хорошо там привязан и не вылетит.

И всё же я успел заметить, как уверенно шли на цель Воронцов и ведущий второй четвёрки, да как плясали, вытянувшись за ними гуськом, все их ведомые. То, что они делали, это не было противозенитным манёвром, они просто судорожно кидали свои машины из стороны в сторону, пытаясь одновременно и успеть за ведущим, и хоть как-то обезопасить себя.

Комэск, чуть не дойдя до створа полосы, бросил свой самолёт через правое крыло и с разворотом вошёл в пологое пикирование, Агафонов, немного погодя, нырнул за ним следом, но он пикировал чуть круче, а я всё ещё висел в воздухе и смотрел за ними во все глаза. Немецких истребителей ещё не было, они появятся чуть позже, обязательно появятся, и тогда у меня не будет времени всё внимательно рассмотреть, нужно было пользоваться моментом именно сейчас.

И я метался среди внезапно появляющихся чёрных облачков, то ныряя в них, то шарахаясь в сторону, потом скользил вниз, под трассы МЗА, и тогда они смыкались над моей головой шатром, или карабкался выше, скользя влево и вправо, и они расходились подо мной веером, на такой высоте с ними можно было бороться, снаряды от малокалиберной артиллерии летели долго, и их трассы было отчётливо видно.

Восьмидесяти восьми миллиметровки меня бросили, перенеся огонь на идущие в атаку самолёты, малокалиберные тоже приотстали, стало чуть полегче, но я всё ещё ждал своей очереди, а она всё никак не наступала. Ладони вспотели, во рту пересохло, но я сам себя сумел загнать в какое-то странное, отстранённо-злобное состояние, и больше всего на свете мне сейчас хотелось, до зубовного скрежета хотелось, бросить свои бомбы так, чтобы лучше было и мечтать нельзя.

Именно к этому я готовился всю свою жизнь и вот, нужно было только немножко подождать, посмотреть, что выйдет у других, спешка же могла всё испортить.

Воронцов и Агафонов не стали сильно снижаться, Агафонов так вообще вывел свою группу в горизонтальный полёт метрах на девятистах высоты, чтобы бросить бомбы с него, не доходя до торца полосы, долетят сами куда надо. Попасть при таких условиях в узкую цель можно было только чудом и я хрипло выругался в эфир, не сдержавшись. Я видел, как плясали в воздухе самолёты его четвёрки, как они прыгали из правого крена в левый, как скользили туда-сюда, даже и не думая выравнивать свои машины. А ведь всего лишь один градус отклонения от горизонта при сбросе бомб на такой высоте унесёт их куда-нибудь к чёртовой матери вбок, и накроют они что угодно, только не цель.

А вот Воронцов всё ещё полого снижался, но тоже недостаточно. И тоже самолёты его четвёрки плясали в воздухе как припадочные, стараясь обмануть смерть и не думая выравниваться.

Обе группы сбросили свои бомбы почти одновременно, Агафонов первым, и они тут же дёрнули свои машины вправо, спеша уйти под солнце и спрятаться над чахлым лесом. Но одной машине второй четвёрки, я не понял, кто именно это был, этот судорожный манёвр не помог, она вдруг вспыхнула ярким пламенем и оторвалась от группы, начав падать прямо на взлётку.

Она падала, но падала как по ниточке, лётчик был ещё жив и вёл свою машину точно в полосу, а я следил за ним, в голос отсчитывая секунды до взрыва наших бомб, и зенитчики били улепётывающим штурмовикам вслед, не обращая на меня внимания в своём жутком азарте.

— Двенадцать, — считал я вслух, — тринадцать…

И точно, на тринадцатой секунде над немецким аэродромом вспухли первые разрывы, а за ними и все остальные. Удар был хорош, справа вздыбился в небо огромный огненный шар, кто-то попал то ли в топливохранилище, то ли в полный заправщик, ещё три бомбы очень точно накрыли самолёты на стоянке, остальные тоже натворили дел, но взлётку задели всего две, и то сбоку.

А больше всего вреда ей нанёс наш воткнувшийся точно в полосу самолёт, как он сумел это сделать, я не понимал. Как можно было вести свою машину ровно, когда кабину твою заполонил злой огонь, когда языки пламени лижут тебе руки и глодают лицо, а надежды жить больше нет?

— Двадцатый, что там? — раздался в наушниках шлемофона требовательный голос Воронцова.

— Мимо, — коротко, без эмоций, отозвался я.

Комэск на это ответил мне не сразу, он снова вылез в эфир секунд через десять, когда уже, наверное, отвёл душу.

— Ты ещё нет? — он спрашивал с надеждой, но спокойно.

— Нет, — обрадовал я его.

— Не спеши, Саня! — не смог выдержать спокойный тон Воронцов, — не спеши! На тебя вся надежда! Мы сейчас второй заход, навалимся на них, постараемся их заткнуть, и ты давай под шумок, понял меня?

— Понял, — ответил я, — есть под шумок.

— Группа! — начал командовать комэск, — второй заход! Разбиться на пары! Цель — зенитки! Атаковать!

Я видел, как наши самолёты, развернувшись, вновь начали набирать высоту для второго захода, и прикидывал время, чтобы подгадать свои действия под их атаку. Вот они показались, вот Агафонов примерился нырнуть на батарею «ахт-ахт», сумел же их заметить, молодец, вот ещё две с половиной пары нацелились на самые буйные малокалиберные точки и, решившись, я бросил свою машину через правое крыло в пологое пике.

Целился я в наш горящий на полосе самолёт, если удастся ударить хоть чуть-чуть рядом с ним, будет совсем хорошо. Зенитки стали стрелять и по нам с Олегом, но всё же мне было много легче, чем ребятам недавно, да и Говоров, заметив, что с одной позиции стали дуть именно по мне из всех стволов, бросился туда и сумел их заткнуть.

Я вваливал свою машину всё ниже и ниже, бросать с горизонтального полёта я уже не мог и не имел права, я хотел бросить так низко, как только можно, лишь бы мне самому при этом близким взрывом не оторвало крылья да осколками не посекло самолёт. Ещё я убрал газ до минимума, чтобы снизить скорость и дать себе больше времени на выравнивание, а прямо перед сбросом я вообще его уберу, чтобы воздушный поток от винта не сбивал мои бомбы с курса, чтобы не начали кувыркаться они.

Это было опасно, очень опасно, но другого выхода у меня не было. Я уже не дёргал самолёт в противозенитном манёвре, я летел ровно и медленно, и это сработало на меня, немногие разноцветные трассы проносились прямо перед самым моим носом, немцы не успели среагировать на мою маленькую скорость, они били с большим упреждением, чем надо, и это меня спасало.

Когда осталось совсем чуть-чуть, я дал очередь из пулемётов по горящему на земле нашему штурмовику, чтобы оценить своё положение в воздухе, я умел бомбить по пристрелочной трассе и, примерившись да взмолясь всем богам, резко и аккуратно, чтобы ничего не сбить, дёрнул «сидор» — рычаг аварийного сброса, не став трогать ЭСБР.

Штурмовик тут же «подвспух» в воздухе, он стал легче и я, выждав три томительные секунды, дал полный газ, одновременно выводя самолёт из пике в горизонтальный полёт и срывая вправо, за чахлый лесок, чтобы попытаться уберечься и от зениток, и от собственных бомб.

Прошло совсем немного времени, показавшегося мне вечностью, как за спиной мощно ударили два взрыва, слившиеся в один, да раздался голос Олега в СПУ.

— Попали, Саня, попали! — радостно заорал он, чуть запнувшись в начале, когда нас резко дёрнуло взрывной волной, — есть, есть попадание! Да ты ещё и кого-то накрыть умудрился прямо на полосе, совсем молодец!

Я не ответил и не стал его поправлять, мне нужно было теперь набрать высоту и зайти для фотографирования результатов, а они были. Мощно горело сзади и сбоку, что-то весело и зло взрывалось в этом огне да разлеталось по всему аэродрому, штурмовики, не став выстраивать круг, кого-то долбали безо всякой жалости, но долго они это делать не будут. Я же решил отойти чуть подальше да залезть чуть повыше, для полного обзора и, пройдя над горящим аэродромом с запада на восток, сделать фото да сходу пристроиться к своим.

— Молодец, двадцатка! — Воронцов тоже оценил попадание, — Молодец, Саня! Совсем молодец! Делай контроль и уходим! Слышишь меня?

— Горбатые, с востока мессеры, — влез в эфир кто-то из маленьких, — их восемь, скоро будут здесь, шевелитесь!

— Есть контроль! — Четыре минуты, прикинул я и полез на высоту, мне нужно только четыре минуты, чтобы залезть на эти полтора километра и пройти над аэродромом. Двигатель тянул, машина, освободившаяся от бомб, как будто получила второе дыхание и я, крутя противозенитный манёвр, заложил пологий боевой разворот, что выведет меня точно на цель.

Штурмовики всё ещё долбали зенитки, отвлекая их на себя и, посмотрев через крыло вниз, я увидел, как в этот момент сбили Никитина. Он вслед за Говоровым пикировал на зенитную установку, Димка поливал из всех стволов землю, оттуда били в ответ, и нужно было дожать, нужно было уткнуться почти прямо в них, на вытянутую руку, и тогда ты разнесёшь там всё или они разбегутся сами, не железные же они, но Никитин заплясал, он вырвал свой штурмовик из пике, он попытался с глубоким левым креном и судорожным задиранием ручки на себя выйти из атаки и этим подставил под огонь, прямо под чужие стволы, всю проекцию своего самолёта.