Другие Звёзды

Я стоял, стараясь не глазеть на неё так уж откровенно и до меня постепенно доходило, постепенно я осознавал, что эта наша встреча и есть, наверное, самая большая удача в моей жизни и упустить её нельзя, потому что это будет полный провал, за который я буду корить себя до конца жизни.

Так что соберись, Саня, соберись, возьми себя в руки, я не знаю, что ты сейчас будешь делать и каким именно образом, но выложиться тебе надо будет на полную, включи мозги, приди в себя, ведь нельзя всё испортить, нельзя её упустить, нельзя, нельзя!

Но голос разума утонул где-то там, его смыло эмоциями, сейчас мне просто хотелось подойти и обнять Марину, потом зарыться лицом в её волоса и просто начать дышать ею, потому что большего счастья в этой жизни я уже представить себе не мог. Она что-то такое разглядела, видимо, в моих глазах, потому что замолчала и вопросительно уставилась на меня.

— Ты знаешь, Марина, — улыбаясь и не очень убедительно, но очень по-деловому сказал я, — а я буду тебе писать. Нельзя нам после такого разговора просто так расстаться. Адрес, кстати, уже знаю.

— Ну… хорошо, — немного растерявшись и замявшись, но без тени неудовольствия ответила она и с сердца моего упал камень, — если хочешь, то пиши. А что такого в этом разговоре было, что нам нельзя расстаться? Нет, поговорили мы хорошо, с самого начала войны такого не было, но ведь…

— Стоп-стоп-стоп, — прервал я её, — начнём с того, что ты самого главного обо мне не знаешь, а я ведь в нашей эскадрилье штатный фотограф! Вон, видишь, — тут я развернулся и рукой показал на свой самолёт, — ниже и сзади от кабины стрелка объектив в фюзеляж утоплен? Так что мы с тобой коллеги, а это не просто так! Вот и у кого мне ещё совета спрашивать, как не у тебя?

— Да ладно, — присмотрелась она, — точно! Так мы и в самом деле коллеги! А я ведь видела, но спросить постеснялась! Думала, что-то секретное! Покажешь? Интересно же!

— Покажу, — согласился я, — но давай сначала пойдём пообедаем. И не говори мне, что ты не хочешь! Ваш лейтенант у нашего замполита всё ещё сидит, самое время.

— Ты знаешь, я ведь всегда и везде отказываюсь, — помедлила она, — как бы ни звали. На довольствие мы встать обычно не успеваем, а объедать людей совести не хватает, особенно в пехоте. Мы сухой паёк с собой возим и его едим, иногда даже и делимся.

— Так то в пехоте! — горячо возразил я, — их и правда самих подкармливать надо! А у нас, смотри сама, никто не завтракает, и почти никто не обедает! Зато смотри, сколько всего привезли!

А привезли на поле и в самом деле нормально так, только рановато почему-то, обычно это делали много позже. Три здоровых бидона с чем-то, в одном из них точно был компот или кисель, бумажные кульки с нарезанным белым хлебом и ещё чего-то, я не разглядел через борт грузовика. Кое-кто из лётчиков и стрелков подтянулся туда, но в основном они что-то пили из стаканов стоя, закусывая белым хлебом, из мисок ели только два или три человека, с Олегом во главе, этого не брало ничего.

— У нас как заведено, — начал я, увлекая Марину за собой, — завтрак почти никто из лётчиков не ест, аппетита нет, но кому-то же он достаётся, верно? Обед тоже, сама видишь, поклюют вкусное, выпьют весь компот, да и всё. Но зато вечером, вечером прямо пир! Тяпнут сто грамм, и как давай махать ложками! Норма у нас лётная, добавка без ограничений, так что никого ты не объешь! Тем более, я тебе свою пайку отдам, не чью-нибудь.

— Так ты что, голодным останешься? — даже остановилась она.

— Не говори ерунды. Я всегда на обеде только компот пью, кусок в горло не лезет. — В её присутствии врать мне удавалось легко и свободно, — а вдруг полёт? Ты только представь себе, как при отрицательной перегрузке свежесъеденные котлетки обратно просятся! Но если хочешь, отъем чуть-чуть из миски, делов-то!

— А вот хочу! — засмеялась она, — но только всё равно неудобно будет, это же надо подходить, просить на виду у всех, может быть, тут посидим да печенья моего погрызём? У меня и морковный чай во фляжке есть!

— Так, сиди здесь, — показал я ей на очень удачное место с сухим, широким брёвнышком под кустом и плотной травкой перед ним, — устраивайся поудобнее, сейчас всё будет. Есть что расстелить?

Она кивнула, полезла в свою планшетку и вытащила оттуда чистый носовой платок преизрядного размера, а я рванул в сторону столовского грузовика. В его кузове, слава богу, сидела не Зинка, разбитная вертихвостка и чемпионка дивизии по стрельбе глазами, а Наталья Ивановна, почтенная пожилая женщина. Язык у Зинки был без костей, на развлечения и громкие, на весь полк, выяснения и выспрашивания того, что её заинтересовало, она была падкая, так что мне повезло. А ещё мне повезло в том, что я до этого ни с кем из наших официанток да оружейниц не перемигивался, у них и своих воздыхателей хватало.

— Наталья Ивановна, — подошёл я к грузовику, — здравствуйте! Я к вашей милости! Вот, хочу девушку накормить, но она стесняется. Поможете? Повкуснее бы нам чего-нибудь!

— Ох, Саша, да ради бога! — схватилась за здоровенную железную миску повариха, принявшись накладывать туда гречневую кашу с мясом, а точнее сказать, выбирать из бидона в основном мясо пополам с кашей, — а то ведь сердце кровью обливается!

— Чегой-то вдруг? — удивился я, принимая миску с горой гречневого мяса, миску с нарезанным белым хлебом и миску с салатом из мелко крошеной да сильно измятой с солью капусты.

— Так ведь ваши, ты только погляди на них, все как в воду опущенные! — пожаловалась она, — не ест ведь никто! А мы наготовили! Говорят, что-то будет сегодня. Один ты да Олег, смотри, он кого-то из стрелков прямо заставил!

— Олег молодец! — согласился я с ней, — а про то, что будет, я и не знаю, Наталья Ивановна, да и не до этого мне!

— Я вижу, — улыбнулась она, — красивая какая. Наши-то девки все плотные, не ущипнёшь, а эта, смотри ты, как тростиночка на ветру! Давай, неси уже и за третьим подходи, у нас сегодня кисель клюквенный, и сахара туда не пожалели.

— Одна нога здесь, — пообещал я ей, разворачиваясь и крепко удерживая миски, — другая там!

Я рванул к Марине, не отвлекаясь ни на что, упасть сейчас бы было худшим из вариантов, но на обратном пути всё же присмотрелся к тому, что сейчас творилось под деревьями лесополосы. А там воцарилось такое плотное напряжение, что хоть ножом его режь. Наш ведущий второй пары, Женя Винокуров, например, сидел и вроде бы читал газету, ага. Вот только глаза его не шевелились, да и газету эту он держал вверх ногами, не замечая ничего.

Остальные, кстати, были не лучше, и натужное веселье Олега в кругу стрелков помогало мало. И уж совсем плох стал Никитин, ведомый Димки Говорова. Он не сидел на месте, он маялся, ему было тяготно, он постоянно крутил головой, отмахиваясь от своего заботливого ведущего, он всё потирал ладонью сердце да прятал от Димки свои бегающие глаза. Странно, совсем ещё недавно ведь нормальный был.

— Спасибо, Наталья Ивановна, — резко выбросив из головы унылый личный состав, принял я в свои руки две литровые железные кружки с тёплым киселём, два варёных яйца и маленький кубик сливочного масла, завёрнутый в провощённую бумажку. — Вот спасибо так спасибо, кисель, это же самое лучшее! А чего это они все?

— Так ведь, говорят, на полный радиус кого-то пошлют, — поделилась она где-то услышанными словами, — и как бы не всех. Вот и маются ребята.

— Ну, может и пошлют, — легкомысленно отмахнулся я, — а может, и не пошлют. Чего заранее переживать-то? Лучше бы поели немного!

— Золотые слова твои, — кивнула мне повариха, задраивая бидоны с горячим, — вот только послушал бы их кто! Ладно, давай бегом беги к своей красавице, а то не успеешь ещё.

— И то дело, — я изобразил поклон и рванул к ждущей меня Марине. Она, кстати, успела художественно разложить миски на своём платочке, но есть и не думала начинать.

— Вот, смотри чего принёс, — я шикарным жестом поставил перед ней железную кружку и всё остальное, — клюква в сахаре! Прямо настоящий десерт! Как тебе такое, а?

— Ой, и правда, — принюхалась она, — клюква! С до войны же не видела! А как сядем, на бревно?

— Нет, — я быстро сбросил с себя свой кожаный реглан и постелил его на траву изнанкой вверх, — неудобно, тянуться далеко будет. Садись давай, стынет же.

И мы с ней уселись по краям от накрытого носового платка, причём так, чтобы кусты хоть немного заслонили нас от остальных. Напряжение напряжением, но в нашу сторону поглядывали.

— Ложка есть? — спросил я её, доставая свою дежурную, завёрнутую в газету, из планшета.

— Есть, — засмеялась она, показав мне свою, — теперь всегда есть. А то я как-то в пехоте раз попросила, так мне один боец, молоденький такой, уставший насмерть, пропотевший насквозь, прямо из голенища сапога, из самой портянки её мне достал и вручил! А сам улыбается, довольный такой!

— А ты чего? — эта пехотная страсть таскать ножи и ложки в сапогах была мне известна. Да и то сказать, в карманах мешается, если в сидор положить, так ведь его и потерять можно, а ложка должна быть с тобою всегда.

— А я взяла, улыбнулась ему и начала есть, — пожала плечами Марина, — как по другому-то? Пальцами только незаметно протёрла, и всё. Да только старшина сразу же у меня её забрал и мыть понёс, кипятком. И на бойца этого начал ругаться жутко, и все остальные тоже, пришлось мне его поцеловать потом.

— Жизненно, — оценил я ситуацию, пехота, она ведь такая, она ведь может одним ножом и людей, и сало с хлебом резать. И не факт, что после фашистов хорошо этот нож помоет. — Но ты кушай, Марин, давай, не стесняйся, кушай.

— Знаешь, что! — неожиданно вдруг взбрыкнула она, — не рановато ли ты начал, милый друг?

Я ошарашенно, по-настоящему не понимая, в чём дело, замер, но после слов: — Я тебе не маленькая, а ты мне не… — до меня вдруг допёрло и я прервал её, не став дослушивать, кто я ей не.

— Стоп-стоп-стоп! — вытянул я ладонь правой руки вперёд, — да стой же! Я понял, в чём дело! В слове «кушай», да? — Она кивнула, не став продолжать, и я заторопился, — но так ведь у нас, на Дальнем Востоке, это слово вполне себе нормальное! У нас там все кушают, а уж местные по деревням даже и не подозревают, что у вас, в Москве, с ним что-то не так! Вот тебе честное комсомольское!

— Правда? — немного недоверчиво спросила Марина, тут же остыв да поглядев на меня немного смущённо, — ой, как нехорошо получилось! Прости, Саша, пожалуйста, просто я устала уже ото всех отбрыкиваться, вот и решила, что ты тоже начал ко мне подкатывать, да и ещё так по-глупому, от тебя я это до того не ожидала услышать, что даже обиделась почему-то и расстроилась, никогда такого не было! У нас ведь кушают только маленькие дети, ну и ещё глупенькие девочки! А мы ведь так с тобой хорошо разговаривали, а тут ты мне такой — кушай! И всё стало как обычно бывает, ну я и обиделась почему-то сильно, как не знаю на кого…

— Проехали, — улыбнулся я, очень всем этим почему-то довольный, — но ты это слово в свою тетрадку будущего путешественника занеси! Вот начнёшь потом ездить по нашей необъятной, пригодится. И начинай уже давай, начинай, а я тебе расскажу ещё чего-нибудь такого же, хочешь?

Она кивнула и без всякого жеманства принялась за еду, видно было, что газетчики наши сидят на какой-нибудь сильно урезанной тыловой норме пищевого довольствия и хорошо так недоедают. Я же постарался собраться с мыслями, нужно было не глупо шутить с перемигиваниями и двусмысленностями, как это обычно делают, нужно было рассказать что-то по-настоящему интересное, нужно было её заинтересовать, вот поэтому мне и ничего, кроме дальневосточной экзотики, на ум не пришло.

По правде говоря, настоящей экзотики в наших местах было маловато, там жили такие же люди, как и везде, но что-то я видел сам, что-то где-то слышал, а что-то собрался приукрасить прямо сейчас — не будет же она проверять это, верно? Но и безудержно врать тоже не следовало, не дай бог аукнутся ей мои россказни в будущем боком.

А потому начал я с беспроигрышного варианта — с китайцев. Сам я их практически не видел, но до революции, говорили, было их у нас много. И недоброй памяти хунхузы с набегами приходили, много горя они принесли, и торговцы спускались на лодках из Китая до самого Николаевска, меняя чай, рис и ткани на меха и редкие травы, да и просто народ оттуда валом валил в поисках лучшей жизни.

Но потом, в революцию и в гражданскую войну, когда нам самим жрать нечего стало, большинство из них, ошалев от такого гостеприимства, подались обратно. Наши им в этом деле помогли, перекрыв за ними на глухой замок границу и всерьёз начав бороться с опиумом, спиртоносами и прочими буржуазными элементами, а оставшихся согнали покомпактней, для пущего надзора. Колхоз «Кантонская Коммуна» под Хабаровском, например, по большей части из китайцев и состоял, от кого-то они там у себя к нам убежали. От Чан Кайши, вроде бы.

И вот поэтому я и заливался соловьём, рассказывая ей о застольных привычках китайцев, и как именно ей надо будет себя вести, если в будущем каким-нибудь ветром занесёт Марину к ним в гости.

— Не врёшь? — всего лишь раз уточнила она, когда я что-то особенно разошёлся, — я ведь проверю, так и знай!

Но я в этот момент, слава богу, не врал, хоть и трудно было в это поверить. И всё равно, счёл за лучшее переключиться на родное село. Рассказал ей про кетовую путину на Амуре по осени, про то, что могу одной варёной кетой и варёной картошкой хоть круглый год питаться, а вот осетриной уже не могу, переел я её, воротит теперь. Да и то сказать, в один голодный год повезло бате, так мы месяца три только этой осетриной несчастной и питались, варёной и жареной, тушеной и томлёной, в пирогах и так, да кто ж такое выдержит-то?

А год голодным был потому, что тайга тогда вокруг нас выгорела — это раз, а там, где не выгорела, там неурожай кедровых шишек был — это два, от этого ушло всё зверьё чёрт его знает куда, ещё и Амур по осени разлился как никогда раньше — это три, то есть рыбу фиг поймаешь, вдобавок перебои случились с порохом, не было же ещё централизованного снабжения, а китайцы к нам тогда уже не ходили, вот и взять этот порох было негде, одно к одному, в общем.

Потом рассказал, как первый раз в жизни увидел самолёт вблизи, и на этом моя жизнь определилась окончательно и бесповоротно, и как начал всерьёз обдумывать побег из дома в Хабаровск, в школу гражданских пилотов, а потом раз и, как по заказу, под боком у нас начали строить новый город, да с авиазаводом, с настоящими аэропортом и аэроклубом, и как я рванул туда, не дожидаясь совершеннолетия.

— Как интересно, слушай! — Марина сидела, мечтательно уставившись на меня, — это же всё сфотографировать можно! И нужно!

— Какие твои годы, — успокоил я её, — успеешь ещё. А вот кисель остывает.

— Так, с кашей всё! — девушка вручила мне миску, в которой оставалось примерно с четверть, да и то в основном мясо, — больше не могу! Больше уже во вред пойдёт! И салат я весь съела, смотри!

— Давай, — принял я кашу, потому что у самого в животе уже немного поскуливало, — доесть надо обязательно, выбрасывать нельзя. А ты вон, яичко пока скушай, тьфу ты, господи прости!

— Скушаю, Саша, скушаю! — Марина рассмеялась, сверкнув мне белозубой улыбкой, — ух ты, а если оно всмятку? Тогда я его сейчас вот так!

И она моим ножом отпилила этому яйцу верхушку, а я, увидев это, тут же постарался принять как можно более удивлённый и недоумённый вид, хотя, если честно, мне даже и притворяться не пришлось. Марина снова хихикнула и, картинно подняв передо мной это яйцо срезанной частью вверх, черенком ложки пробила белок и вылила оттуда весь желток на ломоть уже чуть подсохшего, но всё ещё очень свежего белого хлеба.

— М-м-м! — даже закачалась она на месте, откусив и прожевав кусок, — пусть без соли, но как же это вкусно, Саша! И белый хлеб, и яйца, и масло, — всё, ухожу в лётчицы! А я ведь до войны, если бы ты знал, так любила яйца-пашот на завтрак, мне мама иногда готовила! Но второе есть не буду, давай делиться по-честному!

— Давай ещё честнее, — предложил я, — мне белок, тебе желток, я его не люблю.

— Точно? — спросила она, тут же хватая второе, — смотри!

— Точно-точно, — соврал я, — у нас, в деревне, их только вкрутую и едят. Так что бери, куш… да что со мной такое сегодня, ешь давай, в общем!

Она без лишних слов схватила второе, а я сидел и, выковыривая ножом варёный белок из скорлупы, прятал глаза, не в силах удержать глупую, счастливую улыбку.

— Спасибо тебе, Саша, — вдруг сказала она, когда мы уже добивали кисель, — за сегодняшний день спасибо. Как будто бы и нет этой войны проклятой, как будто бы и не с нами она.

— А уж как мне хорошо, — ответил я, — лето, солнце, нежданный пикничок, самая красивая на свете девушка рядом, а если собрать всё это вместе — то это и будет самое настоящее счастье! Я ведь утром даже и представить себе не мог, что так получится!

— Я тоже, — согласилась она, — но ты вот что! Будешь в Москве — приглашаю в гости! Адрес я тебе потом в письме напишу. Ответный пир делать будем! —последние слова Марина произнесла со смешным грузинским акцентом.

— Обязательно, — согласился я. — И напишу, и адрес узнаю, и в гости приеду. И — я ведь это серьёзно, Марин. Больше ни к кому — только к тебе.

— И я серьёзно, — решившись на что-то, ответила она, улыбаясь мне с напускной уверенностью в себе. — Очень-очень серьёзно, Саша.

И вот только я собрался ответить ей что-то хорошее, как вдруг от штабной землянки адъютант нашего комэска завопил своим противным голосом во всё своё мерзкое горло, а остальные дуболомы по цепочке подхватили, разнося его клич по всему лётному полю:

— Вторая эскадрилья! На КП полка! Задачу ставить!

— Чёрт! — спохватился я и вскочил на ноги, — меня! Марин, ты вот что, ты миски собери и вон к тому грузовику отнеси, хорошо? И вот ещё что, Марин, — тут я нагнулся и обнял её, как смог, всё ещё сидевшую на траве и откинувшуюся назад, да быстро поцеловал в губы.

Она не отстранилась, не закрыла глаза, поэтому пришлось мне отрываться от неё самому. Но не отпустил, а сгрёб в охапку и поставил на ноги.

— И вот ещё что, Марин, — я заговорил с ней как можно ласковей и при этом серьёзней, — ты дождись меня сегодня, ладно? Тут недалеко и недолго, часа два с половиной самое большее, хорошо? Ты меня дождись и я вернусь к тебе, вот увидишь!

Она лишь медленно кивнула, а что там такое плескалось в её больших синих глазах, я разглядеть уже не мог, потому что нагнулся, схватил свой реглан, да со всех ног кинулся в сторону КП.

Глава 4

К комэску я подбежал, несмотря ни на что, в числе первых.

— Да шевелитесь вы! — прикрикнул Воронцов на отставших, — пока время есть!

Отставшие наддали, и вот уже мы стояли в широком, плотном кругу, доставая из планшетов карты.

— Значит, так, братья-славяне, — жёстким тоном начал комэск, — курорт закончился, с этого дня начинаем работать по-настоящему. Скоро весь полк каждый день вылетать начнёт, но сегодня мы идём восьмёркой и ты ещё с нами.

Тут он ткнул в меня пальцем, а я лишь с деловой готовностью кивнул.

— Я веду первую четвёрку, — продолжил он, — Агафонов, ты поведёшь вторую. Вылет будет очень сложным, поэтому пары разбивать для тебя, Артемьев, не стану. Сам подберёшь себе кого-нибудь, потом, из нового пополнения. Сейчас со мной пойдёт пара Говорова, с Агафоновым пара Винокурова. Ты, комсорг, пойдёшь с нами как инспектор по пилотированию, потому держись сзади или сбоку, да про фотоаппарат свой не забывай, у штабных на него вся надежда.

Я снова кивнул, эту практику я знал, смысл её был в том, чтобы следить за работой группы прямо во время полёта, при этом поправлять молодых сразу на ходу, открытым текстом, точнее голосом, выручать их в сложной ситуации, приводить в чувство, если растерялись, а по возвращении домой проводить разбор полётов. На штатную должность инспектора ставили лучшего аса дивизии, но вот на таком уровне, эскадрильном, сгодился и я. А ещё это говорило о том, что доверял мне мой комэск очень серьёзно. Ну, или чтобы было на кого ответственность повесить.

— А то задолбало, понимаешь! — вдруг не в шутку заорал Воронцов на оставшуюся без дела четвёрку. — Вроде облётанные уже, вот что вы жмётесь в воздухе друг к дружке, что вы лезете друг на друга, что вы болтаетесь в строю как цветок в проруби! Вчера соседи всем составом вылетали, так перемешались над целью, устроили там кашу, перепутались, стали налезать один на другого, и два самолёта столкнулись! Один — хрен бы с ним, его не жалко, дурака, так ведь второй, которого он убил, штурман полка и герой! Был!

Комэск и правда сейчас оставил дома наши самые слабые пары, но злость его была мне не очень понятна, хотя причин тому могло быть множество. Может, это знакомый его погиб, а может, сверху всем за это хвоста накрутили без жалости, на разбирая, и правым и виноватым, да потребовали предупредить подобное в дальнейшем, что, кстати, уже было больше похоже на правду.

— Значит, так, — чуть успокоившись, продолжил Воронцов, — цель на сегодня — аэродром транспортной и прочей среднебомбардировочной авиации, вроде бы. Раньше мы о нём не знали, но партизаны маякнули. Сейчас отправили туда пару истребителей на разведку, как только подтвердят — вылетаем. Если цель стоящая, если нам удастся разбить взлётную полосу, а это и есть наша главная задача, то за нами поднимут весь остальной полк, а может, что и всю дивизию, и дивизию петляковых тоже! Ясно вам?

Мы озадаченно кивнули, и он, оглядев нас, стал объяснять дальше.

— Но главная сложность в том, — комэск на этих словах вздохнул, — что далековато они от нас, под двести километров примерно. Хейнкелю-то, сто одиннадцатому, чёрт бы его побрал, на эти двести километров плюнуть и растереть, а вот нам тяжело будет.

На этих словах Никитин, ведомый Димки Говорова, прямо почернел весь, до того ему стало невмоготу, но он сумел удержаться от горестного вздоха, не желая привлекать к себе чужое внимание. Странно, такую маету я видел в первый раз, обычно-то ребята обижались, если их не брали, но всех за один стол не посадишь, особенно если он маленький.

— Карты достали? — посмотрел на личный состав Воронцов, переходя к делу.

— Достали! — тут же отозвался Олег из-за моей спины.

— Ну тебе-то это зачем? — скривился комэск, — а, товарищ… Олег? Вот что ты там увидишь сидя задом наперёд? Что это ещё за клоунада?

— Мало ли, — без тени смущения ответил ему мой стрелок, — вдруг что?

— Чёрт с тобой, — смирился Воронцов, — ладно, отмечайте себе, предположительное место нахождения цели — район где-то между деревнями Смирновка и Матвеевка, вот они, видите?

Он потыкал пальцем в свою карту и, убедившись, что мы точно поняли место, продолжил:

— Результатов фоторазведки ждать не будем, вылетаем сразу же, как только истребители найдут это место и по радио подтвердят. Наша задача — самим найти этот аэродром и разнести ему полосу, а также привезти фотографии объекта. Поэтому пойдём с перегрузом, бомбы нам подвесили две по двести пятьдесят, с взрывателями мгновенного действия. Но зато без эрэсов. Так что порядок действий будет такой: ищем цель, вытягиваемся, с пологого пикирования заходим на неё вдоль полосы и работаем по очереди. Моя четвёрка кидает бомбы туда же, куда и я, четвёрка Агафонова равняется по нему. Ты, Артемьев, смотри сам по нашему результату, ты на цель заходишь последним. Сразу не уходим, будет как минимум два захода, посмотрим по противодействию, но из пушек и пулемётов их тоже хорошо бы было причесать. Но ты, Артемьев, во второй заход с нами не ходи, ты сразу фото делай, ясно? А мы их отвлечём хоть немного.

— А если там две полосы будет? — с сомнением спросил у него Олег. — Что тогда?

— Партизаны говорят, одна, — в тон ему, с тем же сомнением в голосе сказал Воронцов, отвечая Олегу, как равному. Конечно, любым другим стрелком наш комэск за такие вопросы тут же задницу бы себе вытер, но они знали друг друга давно, да и не воспринимал Воронцов серьёзно это его разжалование в рядовые. — Вроде бы. Зато капитальная, говорят, и полностью с железным настилом. И запасная есть, грунтовая, но она сейчас подтоплена, поэтому не используется. Тоже вроде бы. Но, сам понимаешь, это ж партизаны, вот что они в нашем деле шарят? Так что там может быть всё, что угодно, поэтому ты, Агафонов, не спеши, понял? Если что — вторая полоса на тебе! И ты, Артемьев, смотри во все глаза!

Я кивнул, Агафонов тоже, и комэск вывалил на нас двоих своё раздражение начальством:

— И полный бардак же! Там, — тут он ткнул пальцем вверх, — ещё вчера нас всех хотели туда загнать, с пикировщиками вместе, но ведь неизвестно же ничего! С партизан-то взятки гладки! А наверху-то прям горит — давно без дела, мол, сидят! Но хватило ума понять, что будет как в начале войны — восемнадцать аэропланов однажды ушло, назад не вернулся ни один! А спросить, что с ними случилось, не у кого! Да ещё соседи помогли, этим своим столкновением! Так что воевать будем пусть и немножечко, но по уму, хотя и не наша это задача, так далеко ходить.