Мой сосед. Я знаю, что ты хочешь

Хотя, если быть честной, я и сама себе не верю.

Когда в дверь звонят, я всё равно вздрагиваю.

Сердце почему-то ухает вниз, будто не сосед пришёл, а проверка на профпригодность.

Смотрю в глазок — он.

И вот тут самое раздражающее: я моментально выдыхаю.

На Ване чёрная футболка, серые джинсы и кроссовки. Волосы ещё чуть влажные, словно только из душа. В руке ключи от машины. Стоит спокойно, без нетерпения, без суеты, как человек, у которого мир в принципе под контролем.

И от одного этого мне уже хочется немного с ним поссориться.

Открываю дверь ровно настолько, чтобы можно было говорить и при желании быстро захлопнуть.

— Ты пунктуальный, — говорю вместо приветствия.

Он скользит по мне быстрым взглядом — не наглым, не липким, просто внимательным — и от этого взгляда у меня почему-то моментально натягивается кожа на затылке.

— А ты всё-таки собралась, — замечает он.

Спокойно. Без удивления. Будто и так знал, что я поеду.

Это тоже бесит.

— Я ещё могу передумать.

— Можешь, — легко соглашается он. — Но не будешь.

— Это ещё почему?

Ваня едва заметно усмехается:

— Потому что ты ресницы накрасила.

Я машинально щурюсь.

— Это тушь осталась со вчера.

— Ну да, конечно.

Вот это его «конечно» — совершенно невыносимая вещь. Сказано вроде бы мягко, без издёвки, но так, будто он всё понял и спорить даже не собирается. И именно поэтому хочется огрызнуться сильнее.

— Подожди минуту, — бросаю я. — Я кота проверю.

— Проверяй. Я подожду.

Никаких «давай быстрее», никакой суеты. И от этого с ним ещё сложнее. Когда мужчина давит в лоб, хотя бы понятно, на что злиться. А этот просто стоит в дверях и одним своим спокойствием делает так, что я чувствую себя нервной.

Ухожу в комнату под предлогом кота просто потому, что мне нужно на секунду исчезнуть с его глаз. Кекс уже лежит на подоконнике и смотрит в окно с выражением человека, который слишком многое видел в этой жизни.

— Если что, — шепчу ему, — я была хорошей матерью.

Он даже не оборачивается.

Когда возвращаюсь, Ваня стоит чуть в стороне и смотрит на фотографию тётки на стене. Не лезет с вопросами, не делает скорбное лицо, просто отмечает взглядом и переводит его на меня.

— Это та самая тётка? — спрашивает негромко.

— Да.

Он коротко кивает.

И от этого простого кивка мне вдруг становится легче. Потому что не начал расспрашивать. Не полез туда, куда я его не звала. Просто заметил и принял.

Я беру сумку, телефон, ключи.

— Ладно. Поехали.

глава 5

Катя

Иван отступает, пропуская меня вперёд. Я закрываю дверь, дёргаю ручку, проверяя замок.

— Всё? — спрашивает он.

— Всё.

— Тогда пошли, Катюх.

Спускаемся по лестнице. Я иду впереди, чувствуя его присутствие почти физически. Ваня не касается, не подгоняет, ничего не говорит, но рядом с ним пространство будто становится теснее.

Во дворе стоит тёмно-синий внедорожник. Большой, чистый, с затемнёнными стёклами. Я машинально замедляюсь.

— Ничего себе у тебя «соль закончилась».

Он открывает мне пассажирскую дверь и бросает на меня взгляд, в котором уже читается усмешка.

— А ты думала, я на метле?

— Ну не буквально так, но направление мысли ты уловил.

Сосед тихо смеётся. Низко, коротко. И почему-то именно от этого смеха у меня внутри что-то тёплое неприятно вздрагивает.

— Садись, ведьмочка, прокатимся с ветерком.

Хочется съязвить, но я молча сажусь. В салоне пахнет чем-то древесным, свежим, чистым. И ещё им. На панели идеальный порядок, на заднем сиденье сумка-холодильник, пакеты с овощами и связка шампуров.

— Ты собрался кормить полгорода? — спрашиваю я пристёгиваясь.

— Нет. Только тех, кто приедет.

И снова говорит так, будто вообще не старается быть смешным. Просто у него это само. Раздражающе.

Пока он выруливает со двора, я решаю, что лучше проговорить правила сразу.

— Слушай. Я правда еду только потому, что обещала. Давай без странностей.

— Это каких?

Он даже головы не поворачивает, но я почему-то всё равно чувствую, что слушает внимательно.

— Таких, где меня внезапно представляют твоей девушкой. Или начинают вести себя так, будто мы... — я запинаюсь, потому что сама не знаю, что именно «мы». — В общем, ты понял.

Он кивает, и это спокойствие заранее меня настораживает.

— Не представлять тебя своей девушкой. Принято.

Слишком быстро. Слишком легко. Как будто он просто записал условия игры.

— И не флиртовать со мной при всех, — добавляю я, уже сама чувствуя, что звучит это как-то двусмысленно.

Он всё-таки бросает на меня короткий взгляд.

— А без всех можно?

Я поворачиваюсь к нему всем корпусом.

— Иван.

— Что?

— Ты специально меня бесишь?

— Нет, — отвечает он совершенно серьёзно. — Это у тебя природная реакция на меня.

Я отворачиваюсь к окну и стискиваю зубы. Потому что если сейчас посмотрю на него ещё раз, то либо начну смеяться, либо действительно поругаюсь. А ни того, ни другого я не планировала.

— Невыносимый.

— Зато честный.

Утренний город ещё не до конца проснулся. У киоска с кофе толпятся сонные люди, на остановке женщина держит за руку мальчика с ярким мячом, у рынка мужики разгружают ящики с абрикосами. Всё обычное, привычное, земное. Я цепляюсь за эти картинки взглядом, будто они помогут не думать о том, насколько странно я себя чувствую рядом с ним.

Но, конечно, думаю.

О том, как уверенно он ведёт. Одной рукой держит руль, второй иногда постукивает пальцами по нему в такт музыке. Что-то спокойное играет совсем тихо, почти фоном. Он щурится от солнца, и на секунду мне хочется рассмотреть его профиль подробнее: линию носа, подбородок, шею. Я вовремя отворачиваюсь.

— Ты всегда такой? — спрашиваю я, прежде чем успеваю себя остановить.

— Какой?

— Как будто всё вокруг давно решил.

Он чуть усмехается, но не с насмешкой, а будто правда обдумывает ответ.

— А ты всегда такая?

— Какая?

— Как будто ждёшь подвоха даже от навигатора.

Я фыркаю, хотя попал он слишком точно, чтобы это было смешно.

— Навигатор хотя бы честно говорит, куда ведёт.

— А я, значит, нет?

— А ты вообще непонятно куда меня везёшь.

— В Сосновку. Сорок минут от города. Дом у Серёги. Баня, мангал, река, комары. Ещё уточнения нужны?

Я хмыкаю.

— Уже лучше.

— Если хочешь, можешь кому-нибудь отправить геолокацию. И номер машины.

Я поворачиваю к нему голову. На секунду даже не знаю, шутит он или нет.

— Серьёзно?

— Серьёзно. Чтобы ты не сидела и не думала, как я тебя вывезу в лесополосу и разберу на органы.

— Фу, звучит мерзко, — морщусь я. — Вообще-то я так не думала.

Он ничего не говорит, только бросает на меня тот самый взгляд, от которого моментально понятно: врёшь.

И да, я действительно немного думала. Самую малость.

И от того, что он это сам проговорил, мне становится заметно спокойнее. Потому что человеку, который собирается сделать что-то плохое, вряд ли придёт в голову первым предложить скинуть подруге геолокацию.

Я достаю телефон и пишу подруге Лене:

«Если что, я уехала в Сосновку с соседом. Его зовут Ваня. Машина синяя и огромная, как его самомнение».

Ответ приходит почти сразу:

«Сосед хотя бы красивый?»

Я моментально блокирую экран.

— Что? — спрашивает Ваня, он явно видел смс от Ленки.

— Ничего. Женщины меня разочаровали.

— Понятно, — кивает он. — Значит, красивый.

— Ты слишком самоуверенный.

— А ты слишком заметно нервничаешь.

— Я не нервничаю.

— Конечно.

И вот опять. Спокойно, почти мягко, но так, будто он уже видит меня насквозь.

Я поворачиваюсь к нему, раздражение поднимается резче, чем должно бы.

— Да что у тебя за манера такая? На всё отвечать так, будто ты умнее всех?

Он не обижается. Даже не напрягается. Только смотрит на дорогу чуть внимательнее и отвечает через паузу:

— А что у тебя за манера? На каждое нормальное слово выпускать иголки, будто я сейчас на тебя наброшусь?

Я стискиваю зубы, потому что эта фраза попадает в больное место слишком прямо. В груди неприятно жмёт — злостью, стыдом, упрямством, всем сразу.

— Я просто не люблю, когда на меня давят, — говорю уже тише.

— А я пока не давил.

Сказано ровно. Без вызова. И именно от этого внутри опять всё натягивается. Потому что он не спорит, не обесценивает. Просто констатирует факт, который я и сама, если честно, понимаю.

— Это ты так считаешь, — бурчу я.

— Нет, Катюх. Это ты так чувствуешь.

И вот это уже совсем нечестно. Потому что он не должен так быстро считывать вещи, которые я сама не люблю в себе признавать.

глава 6

Дальше мы какое-то время едем молча. За городом дорога идёт между полями, зелень вокруг густая и яркая, небо высокое, с белыми облаками, у обочины продают клубнику в пластиковых вёдрах, возле одного дома на заборе сушится ковёр. Лето разлито везде — в пыли, в жаре, в запахе травы.

На этом фоне внутри становится чуть спокойнее.

Настолько, что я даже не сразу замечаю, как он сворачивает к магазину.

— Зачем? — спрашиваю я.

— За льдом и водой. Серёга, конечно, опять ничего не купил.

Он выходит, а я остаюсь в машине одна. И только сейчас чувствую, насколько зажаты были плечи. Будто всё это время сидела, готовая в любой момент отбиваться.

Можно же сейчас просто выйти, вызвать такси и уехать домой.

Никто меня не держит.

Никто не заставляет.

Я даже кладу руку на ручку двери.

И в этот момент вижу через лобовое стекло, как Ваня стоит у холодильника с напитками, одной рукой держит пятилитровку, другой листает что-то в телефоне, а продавщица что-то ему говорит. Он отвечает ей коротко, спокойно, улыбается.

Обычный мужчина.

Не герой, не чудовище, не маньяк, не рыцарь. Просто взрослый, уверенный в себе мужик, рядом с которым я почему-то сама превращаюсь в оголённый провод.

Я убираю руку.

Когда он возвращается, в руках у него пакеты и лёд.

— Сбежать не пыталась? — спрашивает, садясь за руль.

Я щурюсь.

— Думала.

Он кивает так, будто именно этого и ожидал.

— И?

— Решила дать тебе шанс не оказаться маньяком.

— Благородно с твоей стороны.

К Сосновке я уже чуть меньше похожа на человека, которого везут на допрос. Совсем чуть-чуть, но всё же.

Сам посёлок оказывается не глухой деревней, а вполне ухоженным местом: крепкие дома, новые заборы, где-то лают собаки, где-то пахнет дымом и жареным мясом. У меня почему-то ёкает внутри, как в детстве перед чужим днём рождения, где никого не знаешь.

— Приехали, — говорит Ваня.

Дом у Серёги большой, с широким двором, баней сбоку и беседкой, увитой зеленью. Во дворе уже стоят две машины. Где-то смеются дети. На мангале дымит уголь.

У меня внутри всё опять сжимается.

Смешно. В подъезде с пьяным Славиком я, кажется, держалась собраннее, чем сейчас перед кучей незнакомых людей.

— Передумала? — спрашивает Ваня, заметив, что я не спешу выходить.

Голос у него тихий и неожиданно не давящий. Без насмешки. Будто правда оставляет мне выход.

Это подкупает сильнее, чем я готова признать.

— Пока нет.

— Уже хорошо.

Он выходит первым, обходит машину и открывает мне дверь. Я выбираюсь сама, машинально поправляя джинсовку.

Из дома тут же вылетает рыжий мальчишка лет шести с водяным пистолетом.

— Дядя Ваня приехал!

Следом появляется высокий мужик в шортах и майке, с щипцами для мяса в руке.

— О, Исаев! — орёт он ещё на ходу. — Живой? А мы уже думали, тебя по дороге какая-нибудь принципиальная баба сожрала.

Он замечает меня, и выражение лица у него становится слишком довольным.

Я успеваю напрячься ещё до того, как он откроет рот снова.

Но Ваня реагирует быстрее.

— Серый, — говорит он лениво, но в голосе появляется сталь. — Это Катя. Моя соседка. Следи за языком.

И вот тут я прямо физически чувствую разницу между шуткой и предупреждением. Снаружи тон тот же спокойный, а внутри него уже твёрдость, о которую лучше не биться лбом. Серёга это тоже считывает мгновенно.

— Понял, — поднимает он свободную руку. — Серёга. Можно Серый. Проходи, Катя, не бойся, мы тут в целом безобидные.

— Это громко сказано, — бормочет Ваня.

Я невольно улыбаюсь.

Дальше всё идёт легче, чем я ожидала. Из беседки выходят остальные: Оля, жена Серёги — короткая стрижка, внимательные глаза, очень нормальная улыбка; ещё одна пара; двое детей; огромная собака, которая лениво лежит в тени и не считает нужным реагировать на новых людей.

Никто не пялится на меня слишком долго. Никто не начинает допрос. Все просто здороваются.

От этого внутри понемногу отпускает.

— Катя, пойдём, — сразу берёт меня под руку Оля. — Сумку можешь в доме оставить. И не слушай этих кулинарных инвалидов, они с утра спорят, как правильно жарить мясо, будто от этого курс рубля зависит.

— Зависит! — доносится от мангала чей-то голос. — Неправильный маринад — это национальная трагедия.

— Вот, — Оля закатывает глаза. — Клинические случаи.

Я смеюсь уже свободнее.

Пока мы заходим в дом, я невольно оборачиваюсь. Ваня как раз вытаскивает из машины пакеты и шампуры, перекидывается с кем-то парой слов, не оглядывается на меня, не проверяет, удобно ли мне.

И, наверное, именно это меня успокаивает окончательно. Он не тащит меня за руку в свою компанию. Не присваивает. Просто привёз и дал войти в это пространство самой.

Внутри дома прохладно. Оля показывает, куда можно кинуть сумку, где умывальник, где туалет.

— Ты не переживай, — говорит она как бы между делом. — У нас тут всё просто. Если захочешь спрятаться от шума — вон веранда сзади, там обычно тишина.

— Спасибо.

— Да не за что. Ваня, конечно, специфический, но не кусается.

Я вскидываю брови.

— Специфический?

Оля усмехается.

— Очень. Если что-то вбил себе в голову, прёт как танк. Но человек хороший.

“Прёт как танк” почему-то цепляется за память сразу. Потому что слишком совпадает с тем, что я уже успела почувствовать.

Когда выхожу обратно во двор, стол уже почти накрыт. На мангале шипит мясо, дети носятся между клумбами, собака переворачивается на другой бок. Жара понемногу набирает силу. В воздухе дым, зелень, маринад, лето.

И посреди этого всего Ваня стоит у стола и нанизывает мясо на шампуры.

глава 7

Я невольно зависаю на секунду. Не на самом мясе, конечно. На том, как он это делает. Быстро, уверенно, без суеты, длинными, сильными пальцами, будто даже в такой ерунде есть какой-то собственный порядок.

Потом он поднимает голову и ловит мой взгляд.

Я отворачиваюсь слишком резко. Поздно.

Он уже всё понял.

Конечно.

— Катюх, иди сюда.

— Зачем?

— Делом займёшься.

Голос ровный, почти ленивый, но я уже знаю: если подойду — не отпустит.

— Я, вообще-то, не работать сюда приехала.

— Это я уже понял. Но лук-то хотя бы порешь, а то у меня рук не хватает, — Ваня так выразительно смотрит, что я не могу даже подходящую отмазку придумать. Иду.

Подхожу к столу, щурясь от солнца, а он уже хитро улыбается.

— Очень щедро с твоей стороны, — явно язвит он.

— Я стараюсь, — в противовес его явной издёвке притворно растягиваю губы в улыбку.

Он ухмыляется, подвигает мне доску, нож и миску с луком.

— Режь тонко.

И вот тут меня снова слегка царапает. Не потому что он что-то ужасное сказал. А потому что в его голосе опять это спокойное «я сказал — ты делаешь», от которого у меня автоматически поднимаются иголки.

— А если толсто? — спрашиваю я из вредности.

Ваня поднимает на меня глаза и чуть дольше задерживается ими на моём лице.

— Буду недоволен, — ох уж этот его голос, так сказал, словно меня физически под зад ладошкой ударили.

— Переживу, — тут же огрызаюсь я полушёпотом.

Он слышит, и его губы чуть растягиваются в усмешке.

— Не сомневаюсь, — заканчивает он нашу мини-перепалку.

Пару минут после этого мы действительно работаем молча. Я режу лук, он занимается мясом. Только молчание у нас выходит не нейтральное, а какое-то слишком живое. Я слишком остро чувствую, что он рядом. Как двигается. Как иногда задевает меня локтем почти случайно. Как пахнет дымом, свежестью и чем-то своим.

Лук быстро начинает щипать глаза. Я морщусь.

— Отлично, — бормочу я. — Сейчас ещё разревусь для полноты образа.

— А чего ты хотела? Это же лук, — тут же над ухом голос соседа.

— Спасибо, без тебя бы я этого точно не поняла.

Он хмыкает. Я продолжаю резать, уже чуть злее, чем нужно.

— Ты всегда такая злая с утра? — спрашивает он.

Сказано без нападения. Скорее с интересом. Но мне всё равно тут же хочется защищаться.

— Я не злая.

— А какая?

Я делаю ещё пару резких движений ножом.

— Осторожная.

Он отвечает не сразу, и от этой паузы мне почему-то становится неуютно. Будто он не просто услышал слово, а примерил его на меня.

— Со всеми? — спрашивает, наконец.

— Со всеми.

— Врёшь.

Я поднимаю на него глаза и понимаю сразу, что лучше бы я этого не делала. Потому что он смотрит слишком спокойно. Не ловит меня на слове. Не давит. Просто будто видит то, что я хотела спрятать даже от себя.

— Со всеми ты не такая. А вот со мной — да.

Сказано негромко, почти буднично, а у меня внутри всё неприятно сжимается. Потому что он, кажется, правда заметил. И заметил быстрее, чем должен был.

— Много о себе думаешь, — снова огрызаюсь я.

— Нет, Катюх. Я просто вижу.

Вот это «вижу» бьёт сильнее, чем если бы он начал шутить или нарываться. Лучше бы шутил. От его спокойной уверенности мне почему-то сложнее.

К столу подбегает рыжий мальчишка с водяным пистолетом.

— Дядя Ваня, а можно я в тебя стрельну?

— Нельзя.

— Почему?

— Потому что у меня спецоперация, и если ты ранишь главного по насаживанию шашлыков, то все остануться без вкусного мяса, понятно объясняю?

Мальчишка хохочет и убегает, и я тоже невольно улыбаюсь.

— С детьми ты, значит, тоже угрозами работаешь?

— Только по делу.

Я качаю головой. И вдруг замечаю, что нож у меня в руке ходит уже совсем неровно, из-за слёз от лука и из-за того, что сама завелась.

Ваня забирает у меня доску поближе к себе.

— Давай сюда.

— Зачем?

— Кольца толстые.

Всё. Моментально. Одной этой фразой он снова попадает в мою болезненную точку. Я выпрямляюсь и говорю с большим нажимом, чем требуется.

— Нормальный лук!

— Нет.

— Да какая разница, он всё равно ужарится.

— Мне есть разница.

И ведь говорит спокойно, не повышая голоса, а я уже чувствую, как внутри поднимается раздражение. Не из-за лука, конечно. Из-за тона. Из-за этой его привычки всё определять за секунду и ставить точку.

— А мне нет.

Иван откладывает шампур и смотрит на меня внимательнее.

— Кать.

И вот в одном только том, как он произносит моё имя, уже слышится предупреждение. Без грубости. Но твёрдо. Будто он привык, что после этого его слушают.

У меня внутри тут же всё встаёт дыбом.

— Я не у тебя в подчинении, — холодно говорю я.

Он чуть щурится.

— А я и не начальника включал.

— Зато тон очень похож.

— Потому что ты споришь из принципа.

— А ты командуешь из привычки.

Между нами мгновенно становится тихо, хотя вокруг дети кричат, Серёга ругается на угли, кто-то несёт тарелки к столу. Но я перестаю слышать всё это. Слишком остро чувствую только его взгляд. На секунду мне даже кажется, что сейчас он огрызнётся жёстче. Поставит на место. Скажет что-нибудь такое, от чего я точно вспыхну окончательно.

Но вместо этого он просто переводит взгляд на мои глаза, слезящиеся от лука, и говорит уже совсем иначе:

— Я просто не хотел, чтобы ты плакала из-за этой ерунды.

И всё.

Вся моя злость спотыкается. Потому что сказано это без игры. Без желания выиграть. Просто как есть. И от этого я чувствую себя почти глупо — как человек, который уже приготовился к драке, а ему внезапно подали стакан воды.

— Вообще-то, я не плачу, — бурчу я.

— Ага, конечно.

Я закатываю глаза.

— Ненавижу, когда ты так говоришь.

— А я люблю, когда ты злишься.

Вот теперь он снова чуть улыбается, и меня отпускает. Совсем немного. Ровно настолько, чтобы я не швырнула в него этим луком.

Он аккуратно вынимает нож у меня из пальцев и быстро дорезает всё сам. Я стою рядом, утираю глаза тыльной стороной ладони и почему-то слишком ясно чувствую: если бы он действительно начал давить, мне было бы проще. Но он всё время балансирует на какой-то грани — достаточно жёсткий, чтобы бесить, и достаточно внимательный, чтобы не дать мне окончательно от него оттолкнуться.

Это опасное сочетание.

— Вы там не подерётесь из-за лука? — кричит из беседки Оля.

— Пока нет, — отзываюсь я.