Мой сосед. Я знаю, что ты хочешь

Катя Кекс

Мой сосед. Я знаю, что ты хочешь

глава 1

Катя

Пулей вылетаю в подъезд и захлопываю дверь.

Снаружи. Защёлкиваю замок.

Хлопок. Тишина.

Я слышу, как он внутри шарит по двери. Как его пальцы скользят по старой краске, пытаясь нащупать ручку. Но дверь открывается только ключом. Я знаю. Я специально её закрыла.

— Крошка, ну чего ты такая дикая, — голос из-за двери масляный, хриплый. — Иди сюда, Славик тебе плохо не сделает. Сама добавки просить будешь. Давай, малышка, открывай.

Я прижимаюсь спиной к холодной стене. Дышу рвано. Сердце колотится так, что я слышу его в ушах.

Вообще охренеть.

Мало я мирюсь с тем, что Денис сдаёт свою комнату посуточно. Мало терплю чужих людей на своей территории. Теперь я должна ночью быть начеку, чтобы какой-то волосатый придурок не залез в мою постель?

Трясёт знатно.

Я пытаюсь понять, что делать. Звонить Денису. Сейчас. Прямо сейчас. Пусть приезжает и забирает своего постояльца. Я нащупываю рукой карман шорт, потом майки. И осознаю с глухой тоской...

Телефон остался в квартире.

Замираю.

— Да чтоб тебя, — шепчу я в темноту.

Где-то этажом выше мигает лампочка. В подъезде пахнет сыростью, чужими сигаретами и кошками. Я босиком, в одной майке и пижамных шортах. Ночью. Одна на лестничной клетке.

Ой, мамочки, что делать-то?

За дверью слышно, как постоялец пьёт воду из-под крана. Как ставит стакан на стол. Потом его голос — уже ближе, почти у самой двери:

— Ну, красотка, я же слышу, что ты там. Давай, я не кусаюсь. Если сама не откроешь — я найду как выйти.

Зажмуриваюсь.

Если он попытается выбить дверь, что делать? Бежать вниз? Я босиком. Стучать к соседям? Кто откроет в два часа ночи?

Я чувствую, как слёзы подступают к горлу. Прямо сейчас. Не могу дышать.

А сверху — шаги.

Медленные. Тяжёлые.

Замираю и ещё сильнее вжимаюсь лицом в холодную дверь. Только не это. Только не ещё один. Я не хочу видеть ещё одного мужика сегодня. Я закрою глаза, дождусь, когда он пройдёт мимо, а потом...

— Соседка, — раздаётся сверху, голос басовитый, взрослый, спокойный. — Я дико извиняюсь, но у тебя соли не найдётся?

Я не оборачиваюсь. Не могу.

Стою, упираясь лбом в косяк, и слёзы уже текут по щекам непрекращающимся потоком. Я пытаюсь дышать ровно, но у меня не получается, и я чувствую, что вот-вот скачусь в истерику. Я даже не вижу того, кто сзади. Я просто слышу его голос и понимаю, что он стоит в двух ступенях за моей спиной.

— Эй, — его голос меняется, становится мягче. — Ты чего? Тебя что, выгнали? Кто? Муж? Поговорить с ним?

Я мотаю головой не оборачиваясь.

— Не надо.

Шепчу это почти беззвучно, хотя сама не понимаю, почему отказываюсь от помощи. Может, попросить у него телефон? Но я не помню номер Дениса. Вообще ни одного номера на память. Я живу в телефоне, а сейчас у меня его нет, и в голове ни одного контакта, где мне могли бы помочь.

Сосед молчит секунду, две, три.

— Ты это, — говорит он снова, уже чуть громче, — раз уж не спишь, насыпь соли. Реально надо. Мы там с пацанами мясо на завтра маринуем, а соль кончилась. Ночь. Меня, как самого отбитого отправили искать, кто не спит. Я тебя нашёл. Второго шанса не будет.

Он делает шаг вниз. Я слышу его дыхание.

— Меня, кстати, Ваня зовут. А тебя?

Я вытираю лицо ладонями. Слёзы, сопли, беспомощность. А ведь реально, второго шанса не будет. Внутри злость: на себя, на Дениса, на этого Славика, который сейчас пьёт мою воду. И на этого Ваню, который стоит за спиной со своей грёбаной солью.

— Катя, — выдавливаю я.

— Катюх, — он произносит это спокойно, почти ласково. — Не оставь в беде? В магаз далеко переться. Одолжи белой отравы, по-братски. Без неё шашлык не шашлык будет.

Я, наконец, поворачиваюсь.

И смотрю на него.

Высокий. Крепкий. С богатырским размахом плеч. В серых трениках и с голым торсом. Волосы светлые, на груди татуировки плотным узором.

Это просто пипец какой-то.

Да за что же мне так везёт сегодня?

— У меня в квартире чужой мужик, — говорю я, и голос предательски дрожит. — Пьяный. Агрессивный. Он хочет, чтобы я прыгнула к нему на коленки.

Ваня смотрит на меня. Секунду. Две.

Потом его глаза темнеют.

— А зачем ты его впустила?

— Не я, — отвечаю я. — Мой брат сдаёт свою комнату посуточно. Сегодня мне не повезло с соседом.

Он молчит. Что-то переваривает.

Потом говорит коротко:

— Ну-ка, подвинься.

Я делаю шаг в сторону. Он подходит к двери, протягивает руку:

— Давай ключ.

Смотрю на него, на его голую грудь, на спокойное лицо.

— Сейчас мы этого гада научим правилам хорошего поведения.

Я протягиваю ему ключ. Он берёт, поворачивает его в замке, и я слышу, как Ваня входит в коридор.

— Эй, — голос Вани из глубины квартиры. — Ты где?

— А ты хто такой? — голос Славика пьяный, наглый. — Я тут живу. С хозяйкой, она моя.

— Она не твоя, — голос Вани становится металлическим, режущим. — И ты сейчас уйдёшь.

— Да пошёл ты...

Глухой удар. Короткий вскрик. Что-то падает.

Я стою в подъезде, вжимаясь спиной в холодную стену, и не могу дышать нормально.

Голос Вани уже другой: жёсткий, холодный, без капли улыбки:

— Славик выспался и уже уходит, верно?

Тихий стон. Корявые ругательства. Пьяные шаги — неровные, шаркающие. Дверь открывается, и мимо меня, не смотря по сторонам выходит мужик в трусах со спортивной сумкой, из которой торчит наскоро засунутая одежда. Волосатый, грязный, щека красная. Он даже не смотрит на меня.

Ваня появляется в проёме. Он хрустит суставами пальцев, и я замечаю у него на костяшках свежую ссадину.

— Готово, — говорит он спокойно. — Враг обезврежен. Больше не вернётся.

Смотрит на меня и улыбается.

— Соли насыпешь?

Я не могу отказать, это было бы верхом невоспитанности. Нервно выдыхаю, вытираю ладонями слёзы с щёк, прохожу мимо него в квартиру.

И только сейчас понимаю, как сильно замёрзла.

Зуб на зуб не попадает.

Я хватаюсь за плечи, пытаясь согреться, а Ваня уже идёт в мою спальню, я слышу его шаги по коридору, потом шорох. Он возвращается с моим пледом в руках. Тем самым, который лежал на кресле.

— Пришлось твоего кота чуть подвинуть, — говорит он, протягивая мне плед. — Надеюсь, он не в обиде, но тебе сейчас нужнее.

Я беру плед и благодарно киваю. Тёплая плюшевая ткань накрывает плечи.

— Это Кекс, — говорю я. — Он вообще-то должен был меня защищать, но вечно спит на моей подушке, как убитый. Как ты его подвинул?

— Я аккуратно, — Ваня пожимает плечами. — Он даже не проснулся. Только ухом повёл.

Я смотрю на этого мужчину. На его голый торс, на ссадину, на спокойные глаза. И произношу:

— Соль на кухне.

— Понял, — он улыбается.

глава 2

Катя

Мы заходим на кухню.

Она у меня маленькая. Метра три на три. Старый гарнитур, поцарапанная столешница, газовая плита под вытяжкой. На подоконнике — герань, которую я поливаю как положено, но она всё равно не цветёт.

Открываю верхний шкафчик.

На полке небольшой беспорядок. Соль, перец, лавровый лист, какой-то старый мак, пачка соды, которую я купила для выпечки, но так и не пекла. Я встаю на цыпочки, тянусь.

И вдруг чувствую его.

Горячее. Прямо за спиной.

Ваня подошёл ближе. Слишком близко.

— Давай помогу, — говорит он, и его голос звучит прямо над моим ухом.

Он тянется рукой к той же полке. Я чувствую его грудь — голую, тёплую — почти касается моей спины. Его дыхание — на моей шее.

Я замираю.

Сердце пропускает удар. Потом ещё один. Я не могу дышать.

Я слышу запах его кожи — мужской, терпкий. Чувствую, как его плечо прижимается к моему, когда он тянется за банкой. Наши пальцы почти соприкасаются.

И я дёргаюсь.

Не понимаю, что делаю. Просто отшатываюсь назад, в сторону. Он чужой. Он тоже мужик. И он слишком близко. Я ударяюсь бедром об угол стола, теряю равновесие, хватаюсь за шкафчик рукой.

Графин летит вниз.

Я слышу звук — сначала звонкий удар о кафель, потом звон. Тысячи осколков разлетаются по кухне. Вода заливает плитку, мои босые ноги, его босые ступни. Я застываю, глядя вниз.

— Вот это я сходил за солью, — произносит Иван.

Голос у него спокойный, но я слышу в нём лёгкую усмешку, поднимаю на него глаза.

— Извини, — выдыхаю я. — Извини, пожалуйста. Я нечаянно, я сейчас...

Я делаю шаг вперёд, чтобы взять тряпку, и наступаю на осколок. Острая боль режет подушечку стопы.

— Ай!

— Стоп, — говорит Ваня, перехватывая меня за локоть. — Не двигайся.

Я смотрю вниз. На кафеле — вода, осколки и тонкая струйка крови. Моя. Я разрезала ногу.

— Я сейчас, — говорю я, дёргаясь, пытаясь вырваться, чтобы найти аптечку. — Я тебя перевяжу, у тебя тоже... у тебя на ноге...

У него на голени — красная полоса. Тоже порез. Стекло зацепило и его.

— Кать, — его голос становится твёрже. — Стой. Не дёргайся.

Он не даёт мне уйти. Вместо этого просто подхватывает меня под колени и сажает на стол. Я оказываюсь на столешнице, задом на прохладном покрытии, а он стоит между моих ног и смотрит на меня сверху вниз.

— Сиди, — командует он. — Я сам.

— Но ты же тоже поранился...

— Я мужчина, — он усмехается, но без наглости. — У меня заживёт. А ты сейчас в таком состоянии, что всю кухню разнесёшь.

Он возвышается надо мной, голый торс, мокрые ноги, на лице — спокойная улыбка. И я чувствую себя маленькой, неуклюжей, и в то же время почему-то в безопасности.

— Где у тебя веник?

— В углу, за холодильником.

Ваня кивает, подходит к холодильнику, находит веник и совок. Быстро, ловко сметает осколки в кучу. Я смотрю, как он работает, и замечаю, что порез на его ноге всё ещё кровоточит.

— А аптечка где? — бросает он через плечо.

— В ящике, — показываю на нижний шкафчик. — Второй сверху.

Он открывает ящик, достаёт старую аптечку. Находит йод, смазывает свою царапину, коротко шипит. Потом подходит ко мне.

— Давай ногу.

Он берёт мою лодыжку в ладонь. Рука у него горячая, широкая, почти закрывает мою щиколотку. Поднимает мою стопу, осматривает, чуть нажимает на порез.

— Неглубоко, — говорит он. — Заживёт.

Льёт перекись на рану. Я шиплю, дёргаюсь.

— Тихо, — он хмыкает, но нажимает пальцем на края пореза. — До свадьбы заживёт.

— До чьей свадьбы? — бормочу я, не зная, куда деваться от его прикосновений.

— До твоей конечно же, — отвечает он, не поднимая глаз, и я не понимаю, шутит он или нет.

Заклеивает мой порез пластырем. Аккуратно, быстро. Так, будто делал это сто раз.

— Всё, — говорит он, отпуская мою ногу. — Теперь можно и соль достать.

Я смотрю на него. Он улыбается, протягивает руку к банке с солью и насыпает себе полстакана, после разворачивается, чтобы уйти, и уже в дверях, почти выйдя в коридор, оборачивается.

— Закрой за мной дверь, Катюх, — говорит он серьёзно. — И больше никому не открывай. Если что — звони.

Достаёт из кармана треников чёрную визитку с золотым тиснением, протягивает мне.

— Мой номер, — говорит он. — Если вдруг что.

Я беру карточку, смотрю на цифры.

— Спасибо, — шепчу ему с благодарностью.

Он усмехается.

— Спасибо на хлеб не намажешь, но... Сочтёмся.

Салютует мне двумя пальцами. И выходит.

Дверь за ним закрывается. Я слышу, как его шаги удаляются вверх по лестнице.

Я остаюсь одна.

Сижу на столе, закутанная в плед. На ноге — пластырь. На полу — мокрые разводы, сердце колотится бешено.

Я смотрю на визитку с номером — Исаев Иван Романович, больше ничего, ни названия фирмы, ни должности, ни логотипа. Кто ты такой, Иван Романыч?

Из моей спальни доносится звонок мобильника, аккуратно слезаю со стола и иду брать трубку.

глава 3

Беру трубку.

На экране определился номер Дениса.

Принимаю вызов, и в ту же секунду в ухо влетает его голос — злой, пьяный, визгливый.

— Катя, ты вообще охренела?!

Я отшатываюсь от телефона, как от пощёчины.

— Чего?

— Ты что устроила?! — он орёт, и я слышу, как у него фонит — он то ли на улице, то ли где-то в баре. — Ты подставила меня с клиентом! Я теперь из-за твоих ухажёров должен возвращать оплату с неустойкой! Ты вообще в своём уме?!

Я застываю.

— Денис, этот мужик...

— Катя, я тебя даже слушать не хочу! — он перебивает, даже не давая вставить слово. — Если хочешь на своей половине трахаться — пожалуйста! Твоя комната, твоё дело. Но моих постояльцев не трогай! Это мой заработок! Поняла?!

Я прижимаюсь спиной к стене.

— Денис, он пытался... — голос ломается, меня передёргивает от одного воспоминания про этого Славика.

— Слышать ничего не хочу! — он повышает голос, и я слышу, как он затягивается сигаретой. — Клиент оплатил трое суток, а теперь требует неустойку! Я уже деньги потратил, Катя! У меня долги! Ты мне должна пятнадцать косарей, поняла? Прямо сейчас перечисляешь, и не жди возврата, потому что это твоя вина!

— Это моя вина? Моя вина, что твои дебилы постояльцы оказываются маньяками и лезут ко мне в постель? А не охренел ли ты, Денис, раз таких клиентов находишь? Если ты меня пытаешься выжить, то не надейся! — наконец-то прорезается мой голос.

— А ты что, не могла просто закрыть дверь? Или потерпеть? Он же не убил тебя! Жива, здорова, а я теперь без денег! И неустойка на мне! И вообще, Катя, — он говорит это как одолжение, как будто я обязана ему благодарностью. — Ты можешь хоть раз в жизни не быть эгоисткой? Подумай о других!

Я молчу, пыхчу, смотрю в стену перед собой и чувствую, что ещё чуток и я взорвусь.

— Денис, — цежу я сквозь зубы. — Вообще-то, скажи спасибо, что я полицию не вызвала.

Он смеётся. Коротко, зло, похоже, ситуация его веселит.

— А лучше бы вызвала! Мне бы тогда хоть неустойку платить не пришлось!

Я закрываю глаза. Разговор в никуда.

— Денис, — говорю я уже устало. — Продай мне свою. Хватит уже...

— Не продам, — отвечает он, и голос у него становится холодным, как сталь. — Из принципа. Не продам тебе. Я лучше буду посуточно сдавать, чтобы тебе жизнь маслом не казалась.

И он ржёт. Прямо в трубку. Громко, мерзко.

Отключаю вызов.

Телефон бросаю на кровать. Смотрю на него, на дверь, на стену, где висит старая фотография тётки. На свои руки — они трясутся.

Выхожу на балкон, чтобы хоть чуток глотнуть свежего воздуха и успокоиться.

На мне плед, под ним майка и пижамные шорты. Ноги босые. Холодно. Но это помогает. Я втягиваю воздух носом, выдыхаю через рот, пытаюсь усмирить бешенство внутри, закрываю глаза...

И срываюсь.

— Твою мать, Денис, — произношу я злобно, вслух, словно он сейчас прямо рядом со мной. — Ты просто... ты...

Я не могу подобрать слова. Просто матерюсь в темноту, не стесняясь в выражениях. Это помогает чуть-чуть. Только чуть-чуть.

Сверху раздаётся голос.

— Катюх, проблемы?

Я вздрагиваю. Поднимаю голову.

С балкона надо мной, с верхнего этажа, свешивается Ваня. Он смотрит на меня сверху вниз с лёгкой улыбкой, но в глазах — внимательность.

— Я не подслушивал, — говорит он, — но ты так эмоционально разговаривала с невидимым собеседником. И голос у тебя был громкий. И мат — витиеватый.

— Извини, — выдавливаю я. — Прости, что помешала.

— Не, ты не помешала, — он подмигивает мне. — Я просто вышел подышать перед сном, а то что-то не спится в чужой квартире. Так что вот так.

Я молчу. Смотрю вниз, на тёмный двор.

— Может, тебе помочь? — спрашивает он.

— Нечем, — бурчу я. — Тут не поможешь. Брат у меня козёл. Идиот. Думает, что я должна платить за то, что его постоялец полез ко мне.

— Тот самый, — говорит Ваня. — Славик?

— Тот самый, — киваю я.

Он качает головой.

— Козёл, — говорит он просто. — А ещё брат называется.

— Двоюродный, — поправляю я. — Но от этого не легче.

— А что он хочет? — Ваня облокачивается на перила своего балкона, смотрит на меня сверху.

— Хочет, чтобы я заплатила пятнадцать тысяч за то, что его постоялец оказался маньяком.

— Прямо так и сказал?

— Прямо так.

Ваня молчит. Смотрит на меня. Я чувствую его внимательный взгляд, и от этого мне становится теплее, хотя стою на балконе, босиком, в пледе, ночью.

— Дурак, — говорит он наконец. — Брат твой.

— Я знаю, — усмехаюсь я.

— А что ты думаешь делать? — спрашивает он. — Будешь платить?

— Нет, — отвечаю я. — Я ему ничего не должна. Я вообще не должна была эту квартиру с ним делить. Это тёткина была. Она её мне завещала, а Денис вписался через суд, потому что его мать — родная сестра тётки. И теперь мы делим площадь. Он сдаёт посуточно, я живу. Я хочу выкупить его долю, но он не продаёт. Из принципа.

— Из принципа? — повторяет Ваня задумчиво.

Он переводит взгляд на небо. Потом снова на меня.

— Слушай, — говорит он, и в голосе появляется что-то новое — лёгкое, почти просящее. — У меня тут идея. Мы с пацанами завтра на шашлыки едем. В деревню, там баня, река, мясо. Поехали с нами.

— Я не знаю тебя, — говорю я. — И твоих пацанов. А вдруг вы...

— Не, у нас все нормальные. Пацаны с жёнами едут, не бойся. Компания хорошая, я тебя не брошу.

— Я не могу, — говорю я. — У меня кот. Я его одного не оставлю.

— Да ладно, выдержит твой кот денёк без тебя, — легко говорит он. — Вечером уже дома будешь.

— Иван, — я качаю головой. — Спасибо, но я не поеду.

Он секунду молчит, глядя на меня сверху. Потом говорит тише, мягче:

— Слушай. Я понимаю тебя в принципе, но у меня к тебе шкурный интерес. Ну и по большому счёту ты мне за спасение должна.

Я смотрю на него. И чувствую поднимающееся изнутри негодование.

— Там будут все с жёнами, — продолжает он. — Жёны, дети, шашлыки, река. Я один холостой. Приеду один и буду весь вечер сидеть с мясом и грустить. Пацаны меня задразнят. А если я с тобой приеду, они успокоятся. А вечером я тебя привезу домой как штык, обещаю. Никто тебя пальцем не тронет. Я сам буду с тобой весь день. А если тебе станет скучно или страшно, отвезу тебя обратно в любую минуту. Идёт?

Я смотрю на него. В темноте я вижу его лицо, освещённое тусклым светом из окна. Серьёзное. Искреннее. Он не давит. Он предлагает. И это чувствуется.

— А кот? — спрашиваю я.

— Твой кот останется дома, — он пожимает плечами. — Мы же не на неделю уезжаем. Я к вечеру верну тебя обратно. Покормишь его утром, поставишь воду — и он даже не заметит, что тебя не было. А даже если заметит, мы ему шашлык привезём, чтобы не злился.

Я еле сдерживаю улыбку. Первую настоящую улыбку за сегодняшний вечер.

— Там будут дети?

— Не без этого.

— Я не хочу сидеть с детьми, — это моя последняя отговорка, больше придумать нечего.

— Будешь сидеть со мной, — он пожимает плечами. — Мы с тобой будем жарить мясо и обсуждать, какие у тебя ужасные родственники.

Делаю глубокий вдох и сдаюсь.

— Хорошо, — говорю я тихо. — Я согласна.

Он улыбается так, что я вижу эту улыбку даже с расстояния в этаж.

— Отлично, значит, договорились, завтра в десять. Я зайду за тобой. Будь готова.

— Договорились, — говорю я.

Он кивает, салютует мне, исчезает с балкона.

Я стою одна. Ночь. Холодно. Плед. Босые ноги.

И понимаю, что завтра в десять утра я поеду с незнакомым мужиком и его друзьями на шашлыки. И это безумие.

Закрываю балконную дверь, иду в спальню, ложусь на кровать. За окном тишина. Только ветер.

Лежу, смотрю в потолок и думаю о нём. О том, как он стоял надо мной в своей кухне, как сажал меня на стол, как клеил мне пластырь, как смотрел с балкона сверху, как сказал «до свадьбы заживёт»...

Закрываю глаза и улыбаюсь в темноте. Завтра в десять.

глава 4

Катя

Просыпаюсь в девять сорок две и первые несколько секунд просто лежу, уставившись в потолок.

Что-то не так.

Сердце колотится слишком быстро, в висках ноет, во рту сухо, будто я не спала всю ночь, а таскала кирпичи. Потом память, как назло, включается сразу целиком.

Славик. Подъезд. Ваня. Соль. Пластырь. Балкон. Шашлыки.

Господи.

Я резко сажусь на кровати и тут же морщусь — в стопе неприятно тянет. Пластырь на месте. Значит, это всё мне не приснилось. Кекс, развалившийся у меня в ногах, поднимает голову и смотрит с таким немым осуждением, будто это я среди ночи ломилась к нему в комнату с перегаром.

— Не начинай, — бормочу я. — Мне и без тебя стыдно.

Телефон на тумбочке показывает 9:43.

Если очень постараться, я ещё успею. Если не постараться — тоже успею, просто буду собираться в панике и ненавидеть себя ещё сильнее.

Я перевожу взгляд на чёрную визитку, которую вчера зачем-то положила рядом с телефоном. Как будто боялась, что утром проснусь и решу, что мужчина с голым торсом, солью и командным голосом мне приснился.

Исаев Иван Романович.

Без должности, без компании, без лишних слов. Просто имя и номер. Как будто этого достаточно, чтобы ему открывали двери и не задавали вопросов.

Самовлюблённо. Раздражает.

И почему-то цепляет.

Я иду в ванную, умываюсь ледяной водой и долго смотрю на себя в зеркало. Вид у меня, мягко говоря, негероический: волосы в разные стороны, под глазами серые тени, на щеке след от подушки. Лицо женщины, которая вляпалась в какую-то совершенно ненужную историю и вместо того, чтобы срочно из неё выбираться, собирается поехать с незнакомым мужиком на шашлыки.

Прекрасно, Катя.

Просто прекрасно.

Пока чищу зубы, успеваю мысленно десять раз отказаться.

У меня болит нога.

У меня кот.

У меня куча дел.

Я вообще не обязана ехать чёрт знает куда, потому что сосед сверху красиво смотрит и говорит так, будто у него на всё в этом мире есть право.

На последней мысли я замираю со щёткой во рту.

Не потому, что мысль неправильная. А потому что за ней честно стоит другая.

Мне хочется поехать.

Не из вежливости. Не потому, что неудобно отказать. А потому что мне любопытно. Потому что меня тянет. Потому что я с самого пробуждения думаю не о шашлыках даже, а о нём.

Я сплёвываю пасту и зло смотрю на своё отражение.

— Дура, — сообщаю ему. — Соберись.

На кухне Кекс уже трётся о ноги и орёт так, будто его не кормили трое суток. Насыпаю ему корм, меняю воду, ставлю вторую миску на всякий случай.

— Если я не вернусь, — говорю коту, — ты всё имущество Дениса заблюй. Это будет твой вклад в семейную месть.

Кекс с хрустом ест и даже ухом не ведёт. Предатель.

Перед шкафом я зависаю почти на пять минут.

Что надевают на шашлыки к незнакомым людям? Чтобы не выглядеть ни нарядной дурой, ни затюканной домоседкой, ни женщиной, которая очень старалась не стараться?

В итоге вытаскиваю джинсы, белую футболку и джинсовку. Волосы собираю в хвост. Чуть туши, бальзам для губ — и всё. Никаких платьев. Никаких намёков. Я еду есть мясо, а не устраивать кому-то визуальное сопровождение.