Комментарии на книги Α–Ζ Метафизики Аристотеля. Том 1 (кн. А - B)

982b22

А свидетельствует об этом само происшедшее: ведь когда почти всё необходимое уже имелось...

Что мудрость не практическая, но теоретическая, ясно отсюда: ведь после того как люди раздобыли необходимое и [то, что служит] облегчению, они начали обращаться к исследованию сущего — почему солнце затмевается, почему зима, почему лето; так что мудрость — не от действия, но от созерцания. Однако же Платон побуждает возводить стражей вплоть до первого созерцания; затем он говорит, что и снова, после того как мы возвели их, низведём их к материи и заботе о материальных делах. И говорит: «Ведь они должны [остаются должниками] той, что вскормила и воспитала их и сделала такими». Так что не следует говорить: «Для чего мы занимаемся геометрией или астрономией?» Ведь и прибыли от этого нет. Ибо эти знания ищутся не ради прибыли, но ради блага души. Ведь это лестница, и через них, говорит он, мы восходим к первейшему из всех знаний — к истинной мудрости, которая избираема не ради другого, но ради себя самой. Итак, он говорит, что само происшедшее свидетельствует, что мудрость не от действия: ведь когда почти всё необходимое и [то, что служит] облегчению и препровождению [времени] уже имелось, начало [действовать] такое разумение, то есть теоретическое, исследующее причины вещей. Ясно, стало быть, что мы ищем такое знание не ради иной нужды, но ради него самого. Ведь оно уподобляет человека Богу, насколько возможно, поскольку и у Бога есть такое знание, превосходящее все.

982b22 Μαρτυρεῖ δ αὐτὸ τὸ συμβεβηκός· σχεδὸν γὰρ πάντων ὑπαρχόντων τῶν ἀναγκαίων.

Ὅτι ἡ σοφία οὐκ ἔστι πρακτική, ἀλλὰ θεωρητική, δῆλον ἐντεῦθεν· μετὰ γὰρ τὸ εὐπορῆσαι τοὺς ἀνθρώπους τῶν ἀναγκαίων καὶ τῶν πρὸς ῥᾳστώνην ἤρξαντο τρέπεσθαι ἐπὶ τὴν τῶν ὄντων ζήτησιν, διὰ τί ὁ ἥλιος ἐκλείπει, διὰ τί χειμών, διὰ τί θέρος· ὥστε ἡ σοφία οὐ τῆς πράξεώς ἐστιν, ἀλλὰ τῆς θεωρίας. ὅμως μέντοι γε ὁ Πλάτων παρακελεύεται τοὺς φύλακας ἀνάγειν μέχρι τῆς πρώτης θεωρίας· εἶτά φησιν ὅτι καὶ πάλιν μετὰ τὸ ἀναγαγεῖν αὐτοὺς καταγάγωμεν ἐπὶ τὴν ὕλην καὶ τὴν φροντίδα τῶν ὑλικῶν πραγμάτων. καί φησιν· «ἐποφείλουσι γὰρ τῇ θρεψαμένῃ τε καὶ παιδευσάσῃ αὐτοὺς καὶ τοιούτους ἀποτελεσάσῃ». ὥστε οὐ δεῖ λέγειν· «ἵνα τί γεωμετροῦμεν ἢ ἀστρονομοῦμεν;» οὔτε γάρ ἐστι κέρδος ἐντεῦθεν. αὗται γὰρ αἱ ἐπιστῆμαι ζητοῦνται οὐ διὰ κέρδος, ἀλλὰ διὰ τὸ ἀγαθὸν τῆς ψυχῆς. κλῖμαξ γάρ ἐστιν, καὶ δι αὐτῶν, φησίν, ἀνερχόμεθα ἐπὶ τὴν πρωτίστην πασῶν ἐπιστημῶν, τὴν ὄντως σοφίαν, ἥτις οὐ δι ἄλλου ἀλλὰ δι αὐτὴν ἐστιν αἱρετή. φησὶν οὖν, ὅτι μαρτυρεῖ αὐτὸ τὸ συμβάν, ὅτι ἡ σοφία οὐ τῆς πράξεώς ἐστιν· σχεδὸν γὰρ πάντων ὑπαρχόντων τῶν ἀναγκαίων καὶ τῶν πρὸς ῥᾳστώνην καὶ διαγωγὴν ἤρξατο ἡ τοιαύτη φρόνησις, τουτέστιν ἡ θεωρητική, ζητοῦσα τὰς αἰτίας τῶν πραγμάτων. δῆλον οὖν ὅτι οὐ ζητοῦμεν δι ἄλλην χρείαν τὴν τοιαύτην ἐπιστήμην, ἀλλὰ δι ἑαυτήν. ἐξομοιοῖ γὰρ θεῷ κατὰ τὸ δυνατὸν ἀνθρώπῳ, ἐπειδὴ καὶ παρὰ θεῷ ἡ τοιαύτη ἐστὶν ἐπιστήμη ἡ πάσας ὑπερβεβηκυῖα.

982b25

Ведь как свободный — ради себя самого, а не ради другого...

Ведь свободное — не имеющее господина и [существующее] ради себя; поэтому он говорит, что только Бог свободен, поскольку Он сам ни в чём не нуждается, а всё остальное нуждается в Нём. Поэтому прекрасно говорит тот: «От тебя всё явилось, а ты ни ради чего — один». Так и первая философия — единственная из знаний свободная, поскольку остальные знания нуждаются в ней (ведь она доказывает их начала), а она не нуждается в остальных знаниях. Поэтому он говорит: ведь только она — ради себя самой, а не ради другого. Ибо она сама по себе избираема, познавая Бога, насколько возможно человеку. Поэтому и справедливо считается, что обладание ею — не человеческое, но божественное: ведь поистине у Бога и только у Него она в собственном смысле. Ибо Бог знает всё — не только общее, но и единичное; людям же желательно знать общее. Ведь повсюду природа — раба людей; не потому, что природа служит людям, но потому, что люди служат из-за телесных необходимостей, их объемлющих, — служа правителям и другим, более великим, ради пропитания или ради чего-либо другого такого. Так что хорошо сказал Симонид, что эту почесть имеет только Бог — крайнее знание, [сообразное] Ему самому, соразмерное Ему. Так что если возможно хотя бы только знать общее, [то] уже невозможно им простираться и на беспредельность единичного.

982b25 Ὥσπερ γὰρ ὁ ἐλεύθερος αὐτοῦ ἕνεκά ἐστι καὶ οὐ δι ἄλλον.

Τὸ γὰρ ἐλεύθερον ἀδέσποτον καὶ δι αὐτό· διό φησι τὸν θεὸν μόνον εἶναι ἐλεύθερον, ἐπειδὴ αὐτὸς μὲν οὐδενὸς προσδεῖται, αὐτοῦ δὲ τὰ ἄλλα προσδέονται. διὸ παγκάλως φησὶν ἐκεῖνος· «ἐκ σοῦ πάντα πέφηνε, σὺ δ οὐδενὸς εἵνεκα μοῦνος». οὕτω καὶ ἡ πρώτη φιλοσοφία μόνη ἐλευθέρα ἐστὶ τῶν ἐπιστημῶν, ἐπειδὴ αἱ μὲν ἄλλαι ἐπιστῆμαι δέονται αὐτῆς (αὕτη γὰρ ἀποδείκνυσι τὰς ἀρχὰς αὐτῶν), αὕτη δὲ οὐ προσδεῖται τῶν ἄλλων ἐπιστημῶν. διό φησι· μόνη γὰρ αὕτη αὐτῆς ἕνεκέν ἐστι καὶ οὐ δι ἄλλην. αὕτη γὰρ καθ ἑαυτὴν αἱρετή ἐστι γινώσκουσα θεὸν κατὰ τὸ δυνατὸν ἀνθρώπῳ. διὸ καὶ δικαίως νομίζεται ὅτι οὐκ ἔστιν ἡ κτῆσις αὐτῆς ἀνθρώπινον ἀλλὰ θεῖον· τῷ ὄντι γὰρ παρὰ θεῷ καὶ μόνῳ.

κυρίως ἐστίν. ὁ γὰρ θεὸς πάντα ἐπίσταται, οὐ μόνον τὰ καθόλου ἀλλὰ καὶ τὰ καθ ἕκαστα, ἀγαπητὸν δὲ τοῖς ἀνθρώποις τὰ καθόλου γινώσκειν. πανταχῇ γὰρ ἡ φύσις δούλη τῶν ἀνθρώπων, οὐχ ὅτι ἡ φύσις δουλεύει τοῖς ἀνθρώποις, ἀλλ ὅτι οἱ ἄνθρωποι δουλεύουσι διὰ τὰς περιεχούσας αὐτοὺς σωματικὰς ἀνάγκας, ἄρχουσι δουλεύοντες καὶ ἄλλοις μείζοσι διὰ τὸ τραφῆναι ἢ δι ἄλλο τοιοῦτον. ὥστε καλῶς ἔλεγεν ὁ Σιμωνίδης, ὅτι τοῦτο τὸ γέρας ὁ θεὸς μόνος ἔχει, τὴν ἄκραν ἐπιστήμην τὴν καθ αὑτόν, τὴν σύμμετρον αὐτῷ. ὥστε εἰ δυνατὸν κἂν τὰ καθόλου μόνον γινώσκειν, οὐκέτι δὲ δυνατὸν αὐτοὺς ἐπεκτείνεσθαι καὶ ἐπὶ τὴν ἀπειρίαν τῶν καθ ἕκαστα.

982b32

Если же говорят поэты...

Он говорит, что поэты утверждают, будто божество завистливо, и Геродот [говорит]: «завистливо божество». Если, стало быть, божество завистливо, то несчастны выдающиеся, то есть мудрые, имеющие нечто большее, чем остальные, как говорит тот: «Ведь к имеющему подползает зависть». Итак, невозможно, чтобы Бог был завистлив, но, по пословице, «много лгут певцы», то есть поэты. Ведь зависть возникает оттого, что видишь ближних лучшими, чем мы; как же возможно, чтобы Бог был завистлив, будучи источником благости и [тем], от кого всё подаётся остальным, как говорит и Платон, что по своей благости Бог произвёл всё: «Ведь он был благ, а к благому ни к кому не возникает зависть». Как же возможно, чтобы источник благости завидовал? Итак, не следует считать, что есть что-либо ценнее первейшего знания: ведь оно божественнейшее и ценнейшее двумя способами — и потому, что Бог его знает, и потому, что через него, говорит он, можно познать Бога. Поэтому он говорит: «Божественно то из знаний, которое знает Бог»; а знает Он его как имеющее в себе начала сущего. Итак, Бог знает не только общее, но и единичное. И если есть другое божественное знание, то оно таково. Так что и того и другого достигло это знание — первейшее и недоказуемое, которым мы познаём определения. Ведь кажется, что Бог для всех есть [начало] причин и начало, и такое [знание] либо только Бог имеет, либо преимущественно Бог, поскольку помимо общего Он знает и единичное. Итак, все остальные [знания] необходимее этого первейшего, поскольку содействуют бытию, например плотничество, кораблестроение (ведь через них создаётся здешнее), хлебопечение, ткачество; а оно лучше, поскольку делает нас близкими к Богу и уподобляет Ему, насколько возможно человеку.

982b32 Εἰ δὲ λέγουσιν οἱ ποιηταί.

Φησὶν ὅτι οἱ ποιηταί φασιν, ὅτι φθονερόν ἐστι τὸ θεῖον καὶ Ἡρόδοτος «φθονερὸν ἐὸν τὸ θεῖον», εἰ τοίνυν φθονερὸν τὸ θεῖον, δυστυχεῖς ὑπάρχουσιν οἱ περιττοί, τουτέστιν οἱ σοφοί, πλέον τι ἔχοντες τῶν ἄλλων, ὥς φησιν ἐκεῖνος «πρὸς γὰρ τὸν ἔχονθ ὁ φθόνος ἕρπει». οὐ δυνατὸν οὖν εἶναι τὸν θεὸν φθονερόν, ἀλλὰ κατὰ τὴν παροιμίαν «πολλὰ ψεύδονται ἀοιδοί», τουτέστιν οἱ ποιηταί. ὁ γὰρ φθόνος γίνεται διὰ τὸ ὁρᾶν τοὺς πέλας κρείττονας ὄντας ἡμῶν· πῶς οὖν εἶναι δυνατὸν τὸν θεὸν φθονερόν, ὄντα πηγὴν ἀγαθότητος, καὶ ἐξ οὗ πάντα τοῖς ἄλλοις χορηγοῦνται, ὥς φησι καὶ ὁ Πλάτων ὅτι διὰ τὴν αὐτοῦ ἀγαθότητα ὁ θεὸς τὰ πάντα παρήγαγεν· «ἀγαθὸς γὰρ ἦν, ἀγαθῷ δὲ περὶ οὐδενὸς οὐδεὶς ἐγγίνεται φθόνος». πῶς οὖν δυνατὸν τὴν πηγὴν τῆς ἀγαθότητος φθονεῖν; οὐ δεῖ οὖν τῆς πρωτίστης ἐπιστήμης νομίζειν εἶναι τιμιωτέραν· θειοτάτη γάρ ἐστι καὶ τιμιωτάτη κατὰ δύο τρόπους, καὶ ὅτι ὁ θεὸς αὐτὴν ἐπίσταται, καὶ ὅτι δι αὐτῆς ἔστι, φησί, γνῶναι τὸν θεόν. διό φησι «θεία ἐστὶ τῶν ἐπιστημῶν, ἣν ὁ θεὸς οἶδεν»· ταύτην δὲ οἶδεν ὡς ἔχουσαν παρ ἑαυτῇ τὰς ἀρχὰς τῶν ὄντων. οἶδεν οὖν ὁ θεὸς οὐ μόνον τὰ καθόλου, ἀλλὰ καὶ τὰ καθ ἕκαστα. καὶ ἄλλη ἐπιστήμη εἰ ἔστι θεία, τοιαύτη ἐστίν. ὥστε καὶ ἀμφοτέρων τετύχηκεν αὕτη ἡ ἐπιστήμη ἡ πρωτίστη καὶ ἀναπόδεικτος, ἣ τοὺς ὅρους γινώσκομεν. δοκεῖ γὰρ ὁ θεὸς τῶν αἰτίων πᾶσιν εἶναι καὶ ἀρχή, καὶ τὴν τοιαύτην ἢ μόνος ἔχει ὁ θεὸς ἢ μάλιστα ὁ θεός, ἐπειδὴ πρὸς τοῖς καθόλου καὶ τὰ καθ ἕκαστα ἐπίσταται. αἱ μὲν οὖν ἄλλαι πᾶσαι ταύτης τῆς πρωτίστης ἀναγκαιότεραι ὑπάρχουσι συμβαλλόμεναι πρὸς τὸ εἶναι, οἷον τεκτονική, ναυπηγική (διὰ τούτων γὰρ τὰ τῇδε συνίστανται), ἀρτοποιία, ὑφαντική, ἀμείνων δὲ αὕτη ὡς ποιοῦσα ἡμᾶς πλησίον θεοῦ καὶ ἐξομοιοῦσα αὐτῷ κατὰ τὸ δυνατὸν ἀνθρώπῳ.

983a11

Однако нужно, чтобы её [наука] порядок некоторым образом перешёл в противоположное.

Весьма философски: он говорит, что, начиная такое знание, мы удивляемся, как затмевается солнце, как бывает лето, как зима, как диагональ несоизмерима со стороной (ведь всякая величина имеет отношение к другой величине); затем, после изучения, мы держимся неизменно, будучи обращены к противоположному — что невозможно быть иначе, например, если случится, [что] солнце не затмевается или [что] диагональ не несоизмерима со стороной. Ведь если я начерчу квадрат и проведу диагональ в пять футов и от диагонали начерчу квадрат, так что площадь будет 25, [то стороны] окажутся больше 25. Это он говорит: что нужно, однако, чтобы её порядок некоторым образом перешёл в противоположное, как у механиков: ведь сначала мы удивляемся, а после того как узнали, говорим, что невозможно быть иначе. Ведь люди начинают с удивления из-за незнания причин — либо поворотов солнца, либо несоизмеримости диагонали; поистине ведь всем кажется удивительным, если что-либо из не самого малого не измеряется. Но нужно, по пословице, прийти к противоположному и к лучшему. Ведь пословица гласит: «второе — лучшее». Второе лучшее — [в случае] тех, кто сначала стремится и не преуспевает, а позже преуспевает. Так и здесь: когда научатся, хотя прежде удивлялись, переходят в противоположное. Ведь ничему так не удивляется человек, сведущий в геометрии, как если бы диагональ оказалась соизмеримой: ведь это невозможно; а прежде чем научиться, он предполагал противоположное. Итак, какова природа искомого знания — сказано, что оно созерцательное, а не практическое, и что оно познавательное [в отношении] первых причин и начал; и какова цель — не должно искать и весь метод [вести так], чтобы из удивления из-за незнания перейти к истине, через удивление — к противоположному; а это происходит через знание.

983a11 Δεῖ μέντοι πως καταστῆναι τὴν τάξιν αὐτῆς εἰς τοὐναντίον.

Πάνυ φιλοσόφως· φησὶ γὰρ ὅτι ἀρχόμενοι τῆς τοιαύτης ἐπιστήμης θαυμάζομεν, πῶς ἐκλιμπάνει ὁ ἥλιος, πῶς γίνεται θέρος, πῶς χειμών, πῶς ἡ διάμετρος ἀσύμμετρός ἐστι τῇ πλευρᾷ (πᾶν γὰρ μέγεθος ἔχει λόγον πρὸς ἄλλο μέγεθος)· εἶτα μετὰ τὸ μαθεῖν ἀμεταθέτως ἔχομεν εἰς τοὐναντίον περιαγόμενοι, ὅτι οὐ δυνατὸν ἄλλως ἔχειν, οἷον, εἰ τύχοι, μὴ ἐκλιμπάνειν τὸν ἥλιον, ἢ μὴ εἶναι τὴν διάμετρον ἀσύμμετρον τῇ πλευρᾷ. ἐὰν γὰρ καταγράψω τετράγωνον καὶ διαγάγω διάμετρον πέντε ποδῶν, καὶ ἀπὸ τῆς διαμέτρου ἀναγράψω τετράγωνον, ὥστε εἶναι τὸ ἐμβαδὸν κε, ἐπὶ πλείονα γενήσονται τῶν κε. τοῦτο οὖν φησιν, ὅτι δεῖ μέντοι πως καταστῆναι τὴν τάξιν αὐτῆς εἰς τοὐναντίον, ὥσπερ ἐπὶ τῶν μηχανικῶν· θαυμάζομεν γὰρ πρῴην, ὕστερον δὲ γνόντες λέγομεν, ὅτι ἀδύνατον ἄλλως ἔχειν. ἄρχονται μὲν γὰρ οἱ ἄνθρωποι ἀπὸ τοῦ θαυμάζειν διὰ τὸ μὴ γινώσκειν τὰς αἰτίας ἢ τὰς τοῦ ἡλίου τροπὰς ἢ τὴν τῆς διαμέτρου ἀσυμμετρίαν· τῷ ὄντι γὰρ θαυμαστὸν εἶναι δοκεῖ πᾶσιν, εἴ τι τῶν οὐκ ἐλαχίστων μὴ μετρεῖται. δεῖ δὲ εἰς τὸ ἐναντίον καὶ εἰς τὸ ἄμεινον κατὰ τὴν παροιμίαν ἀποτελευτῆσαι. παροιμία γάρ ἐστιν ἡ λέγουσα «δευτέρων ἀμεινόνων». δεύτερον ἄμεινον ἐπὶ τῶν ἐξ ἀρχῆς μὲν ὁρμώντων καὶ μὴ κατορθούντων, ὕστερον δὲ κατορθούντων. οὕτως οὖν καὶ ἐνταῦθα· ὅταν μάθωσι, καίτοι πρῴην θαυμάζοντες, εἰς τὸ ἐναντίον περιίστανται. οὐδὲν γὰρ οὕτως θαυμάζει ἀνὴρ γεωμετρικός, ὡς εἰ γένοιτο ἡ διάμετρος σύμμετρος· τοῦτο γὰρ ἀδύνατον· πρὶν ἢ δὲ μάθοι, τὸ ἐναντίον ὑπελάμβανεν. τίς οὖν ἐστιν ἡ φύσις τῆς ζητουμένης ἐπιστήμης, εἴρηται, ὅτι θεωρητικὴ ἀλλ οὐ πρακτική, καὶ ὅτι τῶν πρώτων αἰτίων τε καὶ ἀρχῶν γνωστική, καὶ τίς ὁ σκοπὸς οὐ δεῖ τυγχάνειν τὴν ζήτησιν καὶ τὴν ὅλην μέθοδον, ὅτι ἐκ τοῦ θαυμάζειν διὰ τὴν ἄγνοιαν εἰς τἀληθῆ δεῖ μεταστῆναι, διὰ τοῦ θαυμάζειν εἰς τὰ ἐναντία· τοῦτο δὲ γίνεται διὰ τῆς ἐπιστήμης.

Комментарий к третьей главе: четыре причины (983a24–984b20)

Асклепий разбирает учение о четырёх причинах: материальной, формальной, действующей и целевой. Он показывает, как Аристотель сводит все предшествующие учения к этим четырём причинам. Центральные темы: критика материалистов (Фалес, Анаксимен, Гераклит, Эмпедокл, Анаксагор), введение действующей причины, учение об Уме Анаксагора, критика Эмпедокла за недостаточное различение Дружбы и Вражды.

[983a24] О четырёх причинах

983a24 983a24

А поскольку ясно, что мыищеммыищем изначальные причины.

Через такое знание, — я имею в виду первейшее, — мы смогли проследить причины всех вещей. Итак, теперь нам нужно узнать, о каком виде причины говорит в собственном смысле такое знание. И он говорит, что причин четыре: материальная, формальная, действующая, целевая. Итак, исследовав многое, — можно ли и идеи отнести к одной из этих причин (и далее он скажет о них), — *** он говорит, что это знание не может быть знанием ни одной из этих причин для вещей материальных, но есть знание причины отделённой, — я имею в виду действующую, целевую и формальную. Ведь на первой причине эти три сходятся: Бог, говорит он, всегда — творец, и не так, как мы: иногда делаем, иногда не делаем, — не так и Бог, но всегда творит. Ибо не в какое-то время оставлена Его деятельность, как он говорит, в каждый день. Мы ведь иногда делаем, иногда не делаем, а Бог, говорит он, самим бытием Своим всё производит, творит и делает. Поэтому и Александр говорит, что Аристотель всегда утверждает: целевая причина совпадает с действующей. Итак, поскольку нам нужно приобрести знание изначальных причин (тогда ведь мы говорим, что знаем каждую вещь, когда узнаём первую её причину), а причины называются четверояко, из которых одну причину мы называем сущностью и тем, что есть «бытие чем-то», то есть формальной причиной: ведь сущности характеризуются по видам; ибо первое «почему» возводится к определению как к последнему, — например, он говорит: почему три угла треугольника равны двум прямым? Затем он говорит: потому что смежные углы равны друг другу; потому что, когда прямая, вставшая на прямую, делает смежные углы равными друг другу, каждый из равных углов будет прямым. И после того как дано определение, нас уже не спрашивают «почему». Поэтому он говорит: «первое почему возводится к определению как к последнему»: ведь после того как мымы определили, мы уже не ищем «почему». А причина и начало — первое «почему», ибо почему это вот есть таково. И хорошо он прибавил «последнее»: ведь могли бы быть и другие ответы на требование «почему», ещё не содержащие определения и слова; поэтому такие ответы навопроснавопрос о причине по виду не научают, и спрашивающий «почему» ещё не прекращает своихсвоих поисков. Ведь невозможно, чтобы при ещё искомом «почему» говорили, что причина дана: ибо искание «почему» есть искание причины. Если же, услышав ответответ при искании «почему», мы прекращаем искание «почему» по этой линии, то есть причины, а прекращаем, услышав определение и вид, то значит, это определение есть причина. Сказав же, что «почему» возводится к определению как к последнему, он показал через последующее, как последнее есть первое и причина: ведь последнее, называемое в процессепроцессе ответа, есть первое по природе и причина. Поэтому он прибавил: «А причина и начало — первое почему». Ведь последнее, даваемое в требовании «почему», есть причина в собственном смысле; а так понимаемая причина есть первая причина таких причин; следовательно, последнее, даваемое в требовании «почему», есть первая причина. Второй причиной он называет материю и подлежащее, третьей — действующую причину, четвёртой — противоположную этой причину, то есть «то, ради чего» и благо (говорит он): цель возникновения и всякого движения — это целевая причина. Противоположной же он назвал действующую причину целевой, поскольку сначала плотник представляет себе дощечку и оформляет её в себе, а тогда производит, а после того как она возникла, она служит; так возникшее противоположно не возникшему. Итак, достаточно, говорит он, мы рассмотрели это в сочинениях «О природе»; однако нужно нам привлечь к исследованию причин и тех, кто философствовал до нас: ведь они, по общему признанию, также полагают начала и причины. Ибо двинуть вперёд мнения древних о них содействует методу исследования причин. Отсюда мы найдём и некий иной род причины, или же в остальном будем безопасно доверять тому, что существуют только эти четыре. Итак, первые философствовавшие все полагали только материальные начала. Ибо они называли началом то, из чего есть всё сущее (а «из чего» указывает на материю) и из чего первого возникает и во что последнее разрушается, при сохранении сущности; ибо они полагали, что элемент оформлен, и что изменение происходит через состояния, и это полагали началом сущего. И поэтому у них упразднялось возникновение и уничтожение (ибо, как сказано, они утверждали, что элемент оформлен), так как такая природа всегда сохраняется. Поэтому возникновение они упраздняли, а полагали качественное изменение. Недаром, когда Сократ становится прекрасным или музыкальным, мы говорим, что он становится, но лишь изменяется, потому что он остаётся тем же по виду. И снова мы не говорим, что он погибает, когда утрачивает эти свойства, потому что сохраняется подлежащее — сам Сократ. Если же и они всегда полагают элемент оформленным, ясно, что они упраздняли возникновение, а говорили об изменении, поскольку полагали, что элемент претерпевает изменения через состояние, — например, вода, становясь умеренно тёплой. Однако, говоря, что остальные элементы возникают из него, они по необходимости говорят и о возникновении: ведь при разрушении воды возникает воздух, как мы узнали в его сочинениях о природе. Итак, необходимо, чтобы существовала некая материальная природа — либо одна, либо больше одной, — из которых возникает остальное при её сохранении; ибо вокруг неё происходит изменение, так что она, говорит он, должна быть неизменной. Однако вид и число такого начала не все называют одинаково: одни — воду как материальную причину, другие — огонь, третьи — иное. Поэтому он говорит, что Фалес Милетский, родоначальник такого философствования, утверждает, что вода есть начало всего. Поэтому и земля, по его мнению, держится на водах, так как водавода есть начало. Это предположение он получил из того, что питание всего влажно (ведь невозможно животным питаться без влаги) и что все семена, из которых возникают животные, влажны; а начало влажного — вода. И снова он говорит: «само тёплое — из влажного»: ведь увлажнённая земля испускает дымное испарение, из которого — воспламеняющееся, то есть огонь. Так что и тёплое возникает из влажного, и животные — из врождённого тепла, но не так, что врождённое тепло есть природа; ибо огонь хуже, чем может быть орудием (поэтому, если не упорядочен, вредит), а то, что хуже, чем может быть орудием, не может быть природой. Некоторые же говорили, что и более древние, чем нынешний период, которых он и называет первыми теологами, полагали воду началом. Поэтому они говорили: «Океан — возникновение богов и матерь Тефия», и рассуждали так: клятва почтенна, почтенное древнее; следовательно, клятва древнее. А клятва — вода; следовательно, вода древнее; «и вода Стикса, что низвергается». Текучим возникновением они намекали на это через эти слова. Итак, действительно ли древнейшие так думали, как они сказали, судя по видимости, — неясно; однако Фалес, говорят, действительно объявил воду первой причиной. Иппона же несправедливо ставить вместе с ними, хотя и он полагал воду началом, — из-за ничтожности его мысли: ибо он безбожник. Ведь он не говорит, что есть что-либо помимо являющихся природных вещей. Анаксимен же и Диоген полагали воздух первым материальным началом. Гиппас Метапонтийский и Гераклит Эфесский говорили, что это огонь. Эмпедокл же полагал четыре элемента, о которых много говорят. Их он называл вечными и никогда, говорит, не разрушающимися, но соединяющимися и разделяющимися по множеству и малости. Соединяясь, говорит он, они становятся одним, то есть малым, а разделяясь — многими, то есть множеством. Анаксагор же Клазоменский был старше Эмпедокла, но по делам своимсвоим позже, потому что Эмпедокл полагал начала ограниченными, говоря о четырёх, а Анаксагор — беспредельными. Но как возможно знание, если начала беспредельны? Ведь беспредельное не познаётся. Ибо все гомеомерии, как вода и огонь, говорит он, возникают и погибают (и воду, и огонь он производил из гомеомерий), а возникновение — через соединение. Но ничего не погибает, говорил он, утверждая это, и не возникает, но остаётся вечным: разделяясь, они обнаруживаются в другом, и снова до соединения равны. Из всего этого, таким образом, явствует только одна причина — причина в виде материи, то есть материальная причина. Но по мере продвижения само дело проложило им путь и как бы заставило их полагать и формальную причину. Ибо они рассудили, что никогда материя сама себя не украшает и не становится выше священных рек; ибо лучшее не произрастает из худшего. Ведь дерево не делает себя кроватью или дощечкой, и золото — статуей или чем-либо таким. Снова они пришли к мысли, что есть нечто иное помимо этого, украшающее материю и заставляющее её воспринять вид. Ибо и вид сам себя, будучи нематериальным, не вкладывает в материю, но есть некая иная отделённая причина, украшающая материю и производящая её. Ведь если и возникновение, и уничтожение, говорит он, происходят от некоей материальной причины — одной или и нескольких, — почему это происходит и какова причина? Ведь ни подлежащее не заставляет само себя изменяться, например, ни дерево, ни медь не являются причиной изменения каждого из них, и не делает одно дерево кроватью, а медь — статуей, но есть иная причина этого изменения, то есть действующая, та, что и вкладывает вид. А это и значит искать другую причину, — я имею в виду действующую причину.

983a24 Ἐπεὶ δὲ φανερόν, ὅτι τῶν ἐξ ἀρχῆς αἰτίων.

Διὰ τῆς τοιαύτης ἐπιστήμης, φημὶ δὴ τῆς πρωτίστης, ἠδυνήθημεν ἀνιχνεῦσαι τὰ αἴτια πάντων τῶν πραγμάτων. νῦν οὖν δεῖ ἡμᾶς μαθεῖν, ποίου αἰτίου ἐστὶ κυρίως ἡ τοιαύτη ἐπιστήμη. καί φησιν ὅτι τέσσαρα ὑπάρχουσι τὰ αἴτια, ὑλικόν, εἰδικόν, ποιητικόν, τελικόν. πολυπραγμονήσαντες οὖν, εἰ δυνατὸν καὶ τὰς ἰδέας παραλαβεῖν εἰς μίαν τῶν αἰτιῶν τούτων (καὶ προϊὼν ἐρεῖ περὶ αὐτῶν) *** φησὶν ὅτι οὐδενὸς τῶν αἰτίων τούτων δύναται ἐπιστήμη εἶναι αὕτη τῶν ἐνύλων, ἀλλ ἔστιν ἐπιστήμη τοῦ ἐξῃρημένου αἰτίου, φημὶ δὴ τοῦ ποιητικοῦ καὶ τελικοῦ καὶ εἰδικοῦ. συντρέχει γὰρ ἐπὶ τοῦ πρώτου αἰτίου τὰ τρία ταῦτα· ὁ γὰρ θεός, φησίν, ἀεὶ ποιητής, καὶ οὐχ ὥσπερ ἡμεῖς ποτὲ μὲν ποιοῦμεν, ποτὲ δὲ οὐ ποιοῦμεν, οὕτω καὶ ὁ θεός, ἀλλ ἀεὶ ποιεῖ. οὔτε γάρ ἐν τινι χρόνῳ παραλέλειπται αὐτοῦ ἡ ἐνέργεια, ὥς φησιν, ἐν ἑκάστῃ ἡμέρᾳ. ἡμεῖς γὰρ ποτὲ μὲν ποιοῦμεν, ποτὲ δὲ οὐ ποιοῦμεν, ὁ δὲ θεός, φησίν, αὐτῷ τῷ εἶναι πάντα παράγει καὶ δημιουργεῖ καὶ ποιεῖ. διό φησι καὶ ὁ Ἀλέξανδρος, ὅτι ἀεὶ ὁ Ἀριστοτέλης λέγει συντρέχειν τὸ τελικὸν αἴτιον τῷ ποιητικῷ. ἐπειδὴ οὖν δεῖ ἡμᾶς λαβεῖν ἐπιστήμην τῶν ἐξ ἀρχῆς αἰτίων (τότε γὰρ λέγομεν εἰδέναι ἕκαστόν πρᾶγμα, ὅταν τὴν πρωτίστην αὐτοῦ αἰτίαν μάθωμεν), τὰ δὲ αἴτια τετραχῶς λέγονται, ὧν μίαν μὲν αἰτίαν φαμὲν εἶναι τὴν οὐσίαν καὶ τὸ τί ἦν εἶναι, τουτέστι τὸ εἰδικὸν αἴτιον· αἱ γὰρ οὐσίαι κατὰ τὰ εἴδη χαρακτηρίζονται· ἀνάγεται γὰρ τὸ διὰ τί πρῶτον εἰς τὸν λόγον ἔσχατον, οἷον λέγει ὅτι διὰ τί αἱ τρεῖς τοῦ τριγώνου γωνίαι δυσὶν ὀρθαῖς ἴσαι ὑπάρχουσιν; εἰτά φησιν ἐκεῖνος· ἐπειδή αἱ ἐφεξῆς γωνίαι ἴσαι ἀλλήλαις εἰσίν· ἐπειδὴ ὅταν εὐθεῖα ἐπ εὐθεῖαν σταθεῖσα τὰς ἐφεξῆς γωνίας ἴσας ἀλλήλαις ποιῇ, ὀρθὴ ἔσται ἑκατέρα τῶν ἴσων γωνιῶν. καὶ μετὰ τὸ ἀποδοῦναι τὸν ὁρισμὸν οὐκέτι ἐρωτώμεθα τὸ διὰ τί. διό φησιν ἀνάγεται γὰρ τὸ διὰ τί πρῶτον εἰς τὸν λόγον (τουτέστιν εἰς τὸν ὁρισμὸν) ἔσχατον· μετὰ γὰρ τὸ ὁρίσασθαι οὐκέτι ζητοῦμεν τὸ διὰ τί. αἴτιον δὲ καὶ ἀρχὴ τὸ διὰ τί πρῶτον, διὰ τί γὰρ τόδε τὸ πρᾶγμα τοιόνδε ἐστίν. καλῶς δὲ προσέθηκε τὸ ἔσχατον· εἶεν γὰρ ἄν τινες καὶ ἄλλαι ἀποκρίσεις πρὸς τὴν τοῦ διὰ τί ἀπαίτησιν οὐδέπω τὸν λόγον καὶ τὸν ὁρισμὸν ἔχουσαι· διὸ οὐδέπω αἱ τοιαῦται ἀποδόσεις τῆς αἰτίας τῆς κατὰ τὸ εἶδός εἰσι διδασκαλικαί, οὐδὲ ὁ ζητῶν τὸ διὰ τί τῆς ζητήσεως ἤδη παύεται. οὐ γὰρ οἷόν τε ζητουμένου ἔτι τοῦ διὰ τί λέγειν ἀποδεδόσθαι τὴν αἰτίαν· ἡ γὰρ τοῦ διὰ τί ζήτησις αἰτίας ζήτησίς ἐστιν. εἰ οὖν ἀκούσαντες ἐν τῇ τοῦ διὰ τί ζητήσει παυόμεθα τῆς κατὰ τοῦτο τοῦ διὰ τί ζητήσεως τοῦ αἰτίου, παυόμεθα δὲ τὸν ὁρισμὸν καὶ τὸ εἶδος ἀκούσαντες τῆς διὰ τί ζητήσεως, αἴτιον ἄρα καὶ τοῦτο. εἰπὼν δὲ ἐπὶ ἔσχατον τὸν ὁρισμὸν τὸ διὰ τί ἀνάγεσθαι, πῶς τὸ ἔσχατον πρῶτόν ἐστι καὶ αἴτιον, διὰ τῶν ἑξῆς ἐδήλωσε· τὸ γὰρ ἔσχατον λεγόμενον ἐν τῇ ἀποδόσει πρῶτόν ἐστιν ἐν τῇ φύσει καὶ αἴτιον· διὸ ἐπήνεγκεν «αἴτιον δὲ καὶ ἀρχὴ τὸ διὰ τί πρῶτον». τὸ μὲν γὰρ ἐν τῇ τοῦ διὰ τί ἀπαιτήσει ἔσχατον ἀποδιδόμενον κυρίως αἴτιον· τὸ δὲ οὕτως αἴτιον πρῶτον αἴτιον τῶν οὕτως αἰτίων· τὸ ἄρα ἐν τῇ τοῦ διὰ τί ἀπαιτήσει ἔσχατον ἀποδιδόμενον πρῶτον αἴτιον. δεύτερον δὲ αἴτιον ἡ ὕλη καὶ τὸ ὑποκείμενον, τρίτον δέ τὸ ποιητικὸν αἴτιον, τέταρτον δὲ αἴτιον τὴν ἀντικειμένην αἰτίαν ταύτῃ, καὶ τὸ οὗ ἕνεκα καὶ τὸ ἀγαθόν (φησιν)· τέλος γὰρ τῆς γενέσεως καὶ κινήσεως πάσης τοῦτ ἔστι τὸ τελικὸν αἴτιον. ἀντικείμενον δὲ εἶπε τὸ ποιητικὸν τῷ τελικῷ, ἐπειδὴ πρῶτον φαντάζεται ὁ τέκτων τὸ ἀβάκιον καὶ διατυποῖ καθ ἑαυτὸν καὶ τότε παράγει, μετὰ δὲ τὸ γενέσθαι ὑπηρετεῖ· ἀντίκειται οὖν τὸ γενόμενον τῷ μὴ γενομένῳ. ἱκανῶς οὖν φησί, περὶ τούτων ἐσκοπήσαμεν ἐν τοῖς Περὶ φύσεως λόγοις· ὅμως δεῖ ἡμᾶς παραλαβεῖν εἰς τὴν τῶν αἰτίων εὕρεσιν καὶ τοὺς πρὸ ἡμῶν φιλοσοφήσαντας· ὁμολογουμένως γὰρ κἀκεῖνοι ὑποτίθενται ἀρχάς καὶ αἴτια. συντελεῖ γὰρ τῇ μεθόδῳ τῇ περὶ τῶν αἰτίων τὸ κινῆσαι τὰς δόξας τῶν παλαιοτέρων περὶ αὐτῶν. ἐντεῦθεν δὲ καί τι ἕτερον γένος τῆς αἰτίας εὑρήσομεν ἢ λοιπὸν ἀσφαλῶς ταῖς οὔσαις τέτρασι μόναις πιστεύσομεν. οἱ μὲν οὖν πρῶτοι φιλοσοφήσαντες πάντες ὑλικὰς ἀρχὰς μόνας ὑπέθεντο. τοῦτο γὰρ ἔλεγον εἶναι ἀρχήν, ἐξ οὗ ἐστι πάντα τὰ ὄντα (τὸ δὲ ἐξ οὗ τὴν ὕλην δηλοῖ) καὶ ἐξ οὗ πρώτου γίνεται καὶ εἰς ὃ τελευταῖον φθείρεται, τῆς μὲν οὐσίας ὑπομενούσης· εἰδοπεποιημένον γὰρ ὑπετίθεντο εἶναι τὸ στοιχεῖον, καὶ κατὰ πάθη τὴν μεταβολὴν γίνεσθαι, καὶ ταύτην ἀρχὴν τῶν ὄντων ὑπετίθεντο. καὶ διὰ τοῦτο κατ αὐτοὺς ἀνῃρεῖτο γένεσις καὶ φθορά (ὡς εἴρηται γάρ, εἰδοπεποιημένον ἔλεγον εἶναι τὸ στοιχεῖον) ὡς τῆς τοιαύτης φύσεως ἀεὶ σωζομένης. διὸ γένεσιν μὲν ἀνήρουν, ἀλλοίωσιν δὲ ὑπετίθεντο. ἀμέλει τοι ἡνίκα ὁ Σωκράτης γίνεται καλὸς ἢ μουσικός, φαμεν αὐτὸν γίνεσθαι ἀλλὰ μόνον ἀλλοιοῦσθαι, διότι ὁ αὐτὸς μένει κατ εἶδος. οὔτε δὲ πάλιν φαμὲν αὐτὸν ἀπόλλυσθαι, ἡνίκα ἀποβάλλει ταύτας τὰς ἕξεις, διὰ τὸ ὑπομένειν τὸ ὑποκείμενον, τὸν Σωκράτην αὐτόν. εἰ οὖν κἀκεῖνοι ἀεὶ ὑποτίθενται εἰδοπεποιημένον εἶναι τὸ στοιχεῖον, φανερὸν ὅτι ἀνῄρουν γένεσιν, ἀλλοίωσιν δὲ ἔλεγον, ἐπειδὴ ὑπετίθεντο τροπὰς ὑπομένειν κατὰ πάθος μετρίως θερμὸν γινόμενον, εἰ τύχοι, τὸ ὕδωρ. ὅμως λέγοντες τὰ ἄλλα στοιχεῖα γίνεσθαι ἐξ αὐτοῦ, ἐξ ἀνάγκης καὶ γένεσιν λέγουσιν· φθειρομένου γὰρ τοῦ ὕδατος γίνεσθαι ἀέρα, ὡς ἐμάθομεν ἐν ταῖς φυσικαῖς αὐτοῦ πραγματείαις. δεῖ τοίνυν πάντως εἶναί τινα φύσιν ὑλικὴν ἢ μίαν ἢ πλείους μιᾶς, ἐξ ὧν γίνεται τὰ ἄλλα σωζομένης αὐτῆς· περὶ αὐτὴν γὰρ γίνεται ἡ μεταβολή, ὥστε αὕτη, φησίν, ἀμετάβλητος ὀφείλει εἶναι. τὸ μέντοι εἶδος καὶ τὸ πλῆθος τῆς τοιαύτης ἀρχῆς οὐ πάντες τὸ αὐτὸ λέγουσιν, ἀλλ οἱ μὲν ὕδωρ τὸ ὑλικὸν αἴτιον, οἱ δὲ πῦρ, οἱ δὲ ἄλλο. διό φησιν ὅτι Θαλῆς μὲν ὁ Μιλήσιος ὁ ἀρχηγὸς τῆς τοιαύτης φιλοσοφίας ὕδωρ φησὶν εἶναι τὴν ἀρχὴν τῶν πάντων. διὸ καὶ τὴν γῆν ἐφ ὑδάτων ὀχεῖσθαι ὡς ἀρχῆς οὔσης. ταύτην δὲ ἔσχε τὴν ὑπόληψιν ἐκ τοῦ ῥᾶν πάντων τὴν τροφὴν ὑγρὰν οὖσαν (ἀδύνατον γάρ ἐστιν ἄνευ ὑγρότητος