Слепая жена. Дракон нашел замену

Зрение было прежним. Оно никуда не уходило. Наоборот, все вокруг становилось намного четче и ярче.

Вечером кузина принесла вторую дозу. На этот раз я не спорила. Только попросила новую салфетку. Пока Эдит раскладывала её поверх груди, я незаметно подтянула под неё старую, уже влажную, — прямо под подбородок. Потом позволила кузине снова поддерживать чашку. Лекарство стекало именно в спрятанную ткань, а верхняя салфетка оставалась почти сухой. Эдит расслабилась окончательно. Старую салфетку потом придётся высушить осторожно, так, чтобы она не привлекла внимания.

Она ласково журила меня за упрямство, рассказывала, как завтра мне станет лучше, и не заметила, что лекарство снова пропитывает ткань у меня на груди.

Когда чашка опустела, кузина поцеловала меня в лоб, убирая свою салфетку и радуясь, что она почти не намокла. Зато моя салфетка была мокрой насквозь и липла к телу.

— Теперь всё будет хорошо.

Я смотрела в одну точку и думала о семи днях.

Семь дней без лекарства — и я увидела свет.

Две пропущенные дозы — и свет остался.

Это ещё не было доказательством. Но мне хватило, чтобы больше никогда добровольно не поднести эту чашку ко рту.

После воды лекарю удалось уговорить меня выпить почти чашку бульона. Потом я проспала несколько часов. Слабость осталась, но голова прояснилась, и к ночи я впервые решилась встать.

Ночью Эдит наконец ушла. Она оставила лампу на тумбе и велела служанке дежурить за дверью. Я дождалась, когда в коридоре стихнут шаги, а затем выбралась из-под пледа.

Тело сопротивлялось каждому движению. Стоило опустить ноги на пол, как рёбра стянуло болью, а разбитое колено задрожало. Я ухватилась за тумбу, переждала головокружение и посмотрела на комнату.

Теперь я видела её целиком.

Свет лампы лежал на покрывале золотым кругом. У окна темнело кресло. Низкий столик стоял между ним и камином. Слева от кровати находилась тумба, до которой я действительно могла дотянуться рукой. Впереди — шифоньер. Часть мебели всё-таки вернули после падения. Последние дни я слышала, как столик двигали к кровати для лекарств, а кресло — для Эдит и лекаря. Теперь их снова отодвинули на привычные места.

Четыре шага.

Я прошла их медленно, опираясь ладонью о стену. На четвёртом коснулась полированной дверцы. Пальцы нашли латунную ручку. Я потянула её на себя и увидела зеркало, вделанное во внутреннюю сторону створки.

Два месяца я представляла своё лицо по памяти.

Сейчас подняла глаза — и впервые увидела женщину, которую Эдит называла прекрасной.

Я не узнала её.

Глава 35

Лицо в зеркале было моим только по отдельным чертам.

Я узнала линию подбородка, хотя он стал острее. Узнала рот, который Вальдрад целовал в день свадьбы. Узнала цвет глаз — светло-серый, почти прозрачный возле зрачка. Всё остальное принадлежало женщине, пережившей то, что я до сих пор старалась не вспоминать.

Щёки ввалились. Кожа приобрела болезненную сероватую бледность, на которой особенно ярко проступали синяки после падения. Один тянулся от виска к скуле, второй темнел возле подбородка. На лбу запеклась тонкая царапина. Губы потрескались, в уголке осталась кровь.

Но страшнее всего выглядели глаза.

Вокруг них лежали бурые следы ожогов. На веках кожа стала неровной, будто её несколько раз обжигали и заставляли заживать заново. От внешних уголков к вискам тянулись тонкие белёсые рубцы. Волосы там были острижены почти у самой кожи. Не ровно, не аккуратно — клочьями. Длинные пряди начинались выше, свисали поверх коротких и только издали могли скрыть то, что сделали лекари.

Я подняла руку и коснулась виска.

Раньше пальцы рассказывали мне лишь о неровной коже. Теперь я видела каждую отметину. Видела, где старые ожоги перекрывали новые. Видела маленькие проплешины, оставленные мазями. Видела себя такой, какой меня видел Вальдрад всякий раз, когда входил в комнату.

Муж не отвернулся от красивой слепой жены.

Он смотрел на то, во что превратили моё лицо, вспоминал собственные руки, удерживавшие меня во время процедур, и не мог прикоснуться.

Эта мысль не оправдывала его. Но сделала боль другой. К прежнему унижению добавилось новое: все вокруг знали, как я выгляжу. Служанки расчёсывали эти волосы, закалывали пряди поверх остриженных висков и улыбались, когда я спрашивала, красиво ли получилось.

Я спросила Эдит.

Она сказала, что я прекрасна.

В зеркале губы женщины дрогнули. Я не сразу поняла, что это я пытаюсь усмехнуться.

— Прекрасна, — повторила я шёпотом.

Слово получилось хриплым.

Я посмотрела ниже. На мне была простая льняная рубашка. Она висела на теле, как на детской кукле, рёбра проступали под тканью. Семь дней почти без еды забрали последние округлости, но даже до падения я была худой. Служанки затягивали корсет всё сильнее и уверяли, что новая мода требует тонкой талии.

За моим отражением виднелась внутренняя часть шифоньера. Среди светлых домашних платьев висело одно яркое пятно.

Красное.

Я повернулась и протянула руку. Пальцы коснулись знакомого жёсткого кружева. Того самого, которое впивалось в шею. Я сняла платье с вешалки и вынесла к лампе.

Несколько мгновений просто смотрела.

Потом мне пришлось ухватиться за дверцу шифоньера, потому что ноги перестали держать.

Глава 36

Платье оказалось не просто красным. Оно было ослепительно-алым, с оранжевым отливом, который при свете лампы делал ткань похожей на дешёвое пламя. Корсаж расшили крупными стеклянными камнями. На рукавах пришили огромные банты — один выше локтя, другой почти у запястья. По юбке шли три ряда жёстких оборок, причём нижняя была заметно короче с одной стороны. К поясу крепилась тяжёлая золотистая пряжка, слишком большая для этого платья и пришитая криво.

Ни одна аристократка не вышла бы в таком наряде даже на маскарад без предупреждения.

А меня вывели в коридор среди белого дня.

Нарядили, затянули, прикололи к волосам украшение и отправили искать мужа. Пока я спрашивала, хорошо ли выгляжу, служанки стояли у меня за спиной и давились смехом.

Я вспомнила, как одна из них хихикнула. Как другая судорожно втянула воздух, когда Вальдрад появился возле разбитой вазы. Как Эдит потом гладила меня по волосам и объясняла, что служанка прикрепила ленту себе на лоб.

«Это не касалось тебя. Ни в коем случае».

Касалось.

Каждый смешок касался меня.

Я провела ладонью по алой ткани. Платье тихо шуршало, и теперь этот звук не просто напоминал тот день. Он возвращал меня в него целиком. В разбитую вазу. В кровь на ладони. В голос Вальдрада, обещавшего запереть меня в комнате. В его короткое «вижу», когда Эдит спросила, замечает ли он, что со мной.

Он видел это платье.

Видел мои волосы. Видел криво приколотое украшение. Видел лица служанок.

И решил, что главной проблемой остаётся слепая жена, осмелившаяся выйти из комнаты.

Горло стиснуло так сильно, что я не смогла вдохнуть. В зеркале моё лицо побелело ещё больше. Я прижала платье к груди, но жёсткие камни впились в рёбра, и боль помогла не заплакать.

Мне нельзя было плакать.

Не сейчас, когда я впервые могла увидеть собственные слёзы и понимала: найдётся человек, который заметит покрасневшие глаза и спросит, что произошло.

Я аккуратно вернула платье в шифоньер. Разгладила юбку, расправила бант и повесила всё точно так, как было. Потом закрыла зеркальную створку и осталась перед тёмным деревом.