Отступник: Крах устоев

Лари попробовал подняться, но ноги не слушались. Тогда он просто прижался спиной к стене и начал шептать заклинание. Его руки двигались так, будто он лепил большой снежок — пальцы сжимали воздух, формируя невидимый шар. Слова давались с трудом, губы дрожали, а по ним стекали два ручейка крови из сломанного носа, но он продолжал — тихо, упрямо, не сводя глаз с Корневика.

А наверху, возле провала, Эла склонилась над телом Гроди. Её рыжая коса свесилась вперёд, почти касаясь его лица.

Северина подбежала к Эле. Та стояла на коленях над телом Гроди, сжимая его руку. Его взгляд всё ещё оставался человечным — в нём теплилась жизнь, но она угасала с каждым ударом сердца.

— Прости меня... — прошептал Гроди.

— Нет... это ты меня прости... — сквозь слёзы ответила Эла.

Северина посмотрела на Гроди. Из-под его разорванной одежды, на животе и груди, пробивались корни — они оплетали шею, прорастали сквозь кожу, шевелились, как живые. Она перевела взгляд на Элу.

— Его уже не спасти, — холодно сказала она. — Хочешь, это сделаю я?

— Нет, — ответила Эла. — Я сама.

Северина достала свой клинок и протянула его Эле. Та перестала плакать, взяла оружие в руки и взглянула в глаза Гроди. Они теряли жизнь — взгляд становился холоднее и прозрачнее, словно стекло на морозе.

— Я люблю тебя... — словно предсмертный хрип, выдохнул Гроди.

Эла поднесла клинок к его груди, расстегнула рубашку. Под кожей всё ещё двигались корни — извивались, прорастали всё глубже. Она вытерла слёзы, провела сталью вдоль рёбер и резко вонзила клинок. Лезвие вошло глубоко. Гроди застонал — не от боли, а от облегчения. Эла протолкнула клинок дальше, прямо в сердце, и разрыдалась.

Корни в теле Гроди дрогнули и замерли. Он выдохнул в последний раз и затих. Эла опустила голову ему на грудь и замерла, всё ещё сжимая рукоять клинка. Северина стояла рядом — молча, неподвижно. Что-то дрогнуло в её тёмных глазах.

На несколько мгновений всё стихло. Бой внизу будто отодвинулся, утонул в толще земли. Слышно было только, как ветер шелестит травой над краем провала, как где-то далеко, в лесу, тоскливо кричит птица. Даже корни в теле Гроди перестали шевелиться.

Эла не плакала. Она сидела над мёртвым, прижимая его холодеющую руку к своей щеке. Её рыжие волосы, перепачканные землёй и чужой кровью, казались в этом сером свете почти чёрными.

А потом снизу, из гнезда, снова донёсся рёв. Глухой удар — и стена подземелья дрогнула.

В гнезде тем временем бой продолжался. Лари, прижавшись спиной к стене, всё ещё шептал заклинание. Его руки дрожали, пальцы сжимали невидимый шар. А потом он громко выкрикнул последние слова. В его ладонях словно заиграла стихия — серый шар, похожий на ту сферу, что висела в небе, появился между рук. Он пульсировал, пытаясь вырваться, разрывая кожу на руках мага. Кровь закапала на землю, смешиваясь с гнилой жижей под ногами. Робби, тяжело дыша, всё ещё сжимал топоры. Ноар продолжал уклоняться от ударов корневика. А сверху, по земляному склону, спускалась Эла и Северина — Гроди остался наверху. Лари закричал от боли и швырнул шар в Корневика.

Шар молниеносно влетел в одну из рук твари и разорвал её на две части. Обрубок руки упал в гниль, взметнув фонтан слизи. Корневик заревел — низко, утробно, яростно. Робби на мгновение замер, уставившись на Лари. «Да. Всё-таки маг», — подумал он. Впрочем, времени на удивление не было. Ноар не упустил момент: он приблизился и что есть мочи вонзил меч в тонкую ногу твари. Лезвие пробило корни и гнилую плоть, войдя глубоко в конечность. Корневик пошатнулся, но устоял. Робби, стряхнув оцепенение, тоже не стал терять время и метнул топор в ту голову Корневика, что смотрела на него — вторую, на длинной шее. Топор вошёл горизонтально, поразив сразу два жёлтых глаза. Из глазниц потекла жёлтая жидкость — густая, вязкая, как гной. Корневик снова заревел и резко развернулся на Робби.

Но его взгляд вновь привлекли два силуэта — Северина и Эла съехали по земляному склону в гнездо. Эла вскинула арбалет и выстрелила Корневику в первую голову — ту, что с шестью глазами. Стрела попала в цель, зацепив ещё пару глаз. Корневик завопил и попытался прыгнуть на неё, но меч в ноге не дал оттолкнуться, и он рухнул на живот.

Северина подскочила к нему. Её меч скользнул в темноте, как луч света, и вошёл в спину твари — туда, где сходились корни, заменявшие позвоночник. Лезвие пробило сплетение мышц и сухожилий, прошло сквозь тело насквозь и с глухим стуком вонзилось в землю, пригвоздив Корневика к гнезду. Тварь взревела, задёргалась — а затем резким движением встала. Раздался хруст и звук рвущегося мяса. Гнилая плоть и кости не выдержали такого резкого движения, а проросшие корни не послужили опорой. Корневик поднялся, оставив в земле меч Северины и куски собственного тела — клочья гнилых мышц, обрывки корней, ошмётки сухожилий. Из раны на спине хлынула тёмная, вязкая жижа, но тварь устояла. Она развернулась к Северине и заревела.

Робби кинулся на тварь, но она откинула его своей рукой и бросилась на Северину, нанося удар когтями. Ноар прыгнул вперёд, закрыл её собой, и они вместе упали в гнилую жижу. В этот момент их глаза встретились. Голубые, но сверху радужка левого глаза была тёмно-коричневой, как будто природе не хватило голубой краски. И глаза Северины — глубокого тёмного оттенка, почти бездонные.

Раздался тонкий, звонкий звук — когти Корневика рассекли воздух. Ноар оскалился от боли. Удар пришёлся по спине, оставив глубокий кровавый след. Ноар прижал Северину к себе, всё ещё закрывая её своим телом. Она почувствовала, как его кровь течёт по её плечу — горячая, живая. Спина горела, мышцы сводило, но он не разжимал рук.

— За Гроди! — выкрикнула Эла и кинулась на тварь с клинком Северины.

Корневик прыгнул ей навстречу и вцепился зубами в голову. Сотни различных зубов — медвежьи клыки, человеческие резцы, волчьи клыки — вонзились в её череп. Тварь начала сжимать челюсти сильнее. Эла забилась в конвульсиях, нанося удары клинком, но они приходились в пустоту. Робби с топором накинулся на Корневика сзади, рубя по корням и плоти, но его удары не причиняли твари особого вреда.

Хруст. Глухой, тяжёлый хруст раздался на всё гнездо. Голова Элы не выдержала и треснула, как перезрелый арбуз. Кровь хлынула на землю ещё сильнее, заливая гнилую жижу алым. Тварь не успела выпустить её голову из пасти — челюсти всё ещё сжимались, даже когда тело Элы обмякло и перестало дёргаться. Её рыжая коса, ещё мгновение назад болтавшаяся за спиной, теперь окрасилась кровью и потемнела.

— Не-е-ет! — крикнул Робби.

Он ещё не знал, что Гроди мёртв. Верил, что тот жив, и не представлял, как потом расскажет ему о смерти Элы. Как посмотрит в глаза и скажет, что не уберёг её. А перед глазами уже всплывали обрывки воспоминаний: вот Гроди и Эла сидят у костра, она положила голову ему на плечо, а он что-то тихо рассказывает, перебирая её рыжие волосы. Вот они вдвоём заваливаются в трактир после удачной охоты — грязные, уставшие, но счастливые. Гроди заказывает две кружки пива, Эла смеётся, запрокидывая голову, и её коса болтается за спиной. Они всегда были вместе — в бою, в дороге, в жизни. А теперь этого не будет.

Робби со слезами на глазах со всей силы нанёс очередной удар по ноге Корневика, и тварь наконец почувствовала боль. Она разжала пасть, выпустила безжизненное тело Элы и повернулась к Робби. Тот схватил меч Северины, выдернул его из грязи и метнул Ноару, который находился за спиной твари.

Ноар поймал меч. Лезвие было холодным, чистым — даже грязь не прилипла к стали. Сквозь многочисленные рубцы и сплетения корней на спине Корневика он словно услышал, как бьётся сердце твари. Глухое, размеренное, чужое.

Он подскочил и вонзил меч. Лезвие прошло сквозь гнилую плоть, пробило сплетение корней и вошло в самое сердце. Раздался сочный треск. Сердце дрогнуло, задёргалось в последней судороге и остановилось. Тварь замерла. А затем рухнула на землю.

Корни твари некоторое время ещё двигались, но потом резко высохли и начали рассыпаться в труху. Рядом с телом Корневика лежало тело Элы. Голова её была смята. Кости, кожа, волосы, мозги — всё перемешалось в одно целое. Её лицо было не узнать. Робби стоял на коленях, склонившись над ней.

Лари сидел у стены и смотрел на свои ладони. Они лихорадочно тряслись и были покрыты многочисленными порезами — словно он собирал стекло голыми руками. Он попытался встать, но ноги не держали. Ноар подхватил его под руку и помог подняться. Маг ничего не сказал. Только коротко кивнул.Северина выдернула свой меч из тела твари и молча осмотрела его. Меч Лари так и остался в ноге Корневика — тупой, погнутый, он был уже бесполезен. Ноар даже не пытался его забрать.

— Пора отсюда выбираться, — сказал Ноар.

Они выбрались из гнезда тем же путём, каким провалились. Подъём дался тяжело. Никто не говорил. Только дыхание и шорох осыпающейся земли.

Рассвет. Лучи солнца осветили хвойный лес. Лёгкий туман стелился среди деревьев. Северина плотнее укуталась в капюшон. Лари держал Сэра за поводья и смотрел в землю. Ноар подал Робби факел.

Перед ними, в гуще собранных сухих веток, лежали два тела. Одно — Элы: её остатки головы были обёрнуты тканью, виднелась лишь рыжая коса, но она уже потемнела от крови. Второе — Гроди: с его тела всё ещё торчали корни. Тела держались за руки, словно идя вместе в последний путь. Робби тяжело вздохнул. По щекам потекли слёзы, стекая на седую бороду.

— За охоту! — сказал Робби и поджёг ветки.

— И за любовь, — тихо добавил Лари.

Ноар смотрел в огонь. Он ничего не говорил. Он просто смотрел.

Северина стояла в стороне, у кромки леса. Она не подходила к костру — её место было в тени. Но она вспоминала слова Лари, брошенные там, наверху, перед боем: «Вы нужны мне вдвоём». Тогда они прозвучали как отчаянный крик. Теперь она прокручивала их в голове снова и снова. Что он имел в виду? И почему именно они — эльф ночи и воин Ирдана? Она не знала. Но впервые за долгое время ей захотелось узнать.

Глава 8

Солнце спряталось за горизонт. Наступили сумерки. Холодный ветер стих, но местами налетал порывами, завывая с новой силой.

На берегу бегущей реки группа молча разбила лагерь. Им всем нужно было отдохнуть после тяжёлой битвы с корневиком.

Северина молча сшивала раны на спине Ноара, обрабатывая их лечебной мазью. Тонкая блестящая изогнутая иголка пронзала кожу, тянула за собой нить и вновь пронзала. Из отверстий сочилась кровь - Северина вытирала её тряпкой. Она делала это абсолютно спокойно. Хотя её движения и были немного неуклюжими, в них таилось тепло. Видимо, из-за регенерации эльфов до этого ей нечасто приходилось зашивать чужие раны.

Ноар сидел неподвижно, уперев руки в колени. Иголка входила в кожу — раз, другой, третий. Он не дёргался. Боль была терпимой. Непривычным было другое: её пальцы. Холодные, осторожные, они касались его спины, и каждое прикосновение отдавалось где-то глубже, чем должно было. Он смотрел прямо перед собой, в темноту, и думал о том, что ещё недавно эта женщина была его врагом. А теперь сидит позади и зашивает его раны. А он закрыл её собой. Странно. И непонятно, что с этим делать. Он не стал ничего говорить. Просто закрыл глаза и слушал, как потрескивает костёр, как шумит река, как она дышит у него за спиной.

Лари сидел, оперевшись спиной о Сэра. Робби бинтовал ему руки — ладони и пальцы были изрезаны так, словно он голыми руками собирал осколки стекла. Лари местами скалился от боли, но молчал. Он смотрел на Северину, которая только что закончила зашивать рану Ноара, и на Ноара, который сидел спиной к нему и молчал. Лари знал: перед битвой с Корневиком он сболтнул лишнего. «Вы нужны мне вдвоём» — эти слова теперь висели в воздухе, и никто о них не забыл. Рано или поздно придётся ответить. И, кажется, это «поздно» наступило.

После боя с корневиком они зашли к тайнику Робби — неприметной яме под корнями старой сосны, прикрытой плоским камнем. Внутри лежал берестяной короб, а в нём — вяленая оленина, завёрнутая в промасленную ткань, сухари, кусок твёрдого сыра в восковой оболочке и глиняный горшочек с солью. Риверы знали толк в припасах: всё было упаковано так, что ни влага, ни звери не могли добраться.

Робби закончил перевязывать Лари и, чтобы разбавить тишину, заговорил:

— Тут недалеко есть владения моего приятеля. Его брат — тоже хороший ривер. Мы с Элой и Гроди как раз его и искали. Дуралей отважный — видимо, ушёл выполнять заказ один. Несмотря на то что он привилегированных кровей, стал ривером. Там можно будет укрыться на некоторое время.

Никто ничего не ответил. Тишина снова сгустилась. И тогда Робби задал вопрос, который мучил его с того самого момента, как они встретились:

— Как так вышло, что с вами в дороге ночная эльфийка? И не просто в дороге — она сражалась с нами заодно.

Ноар почувствовал, как внутри закипает ярость. Не та, что вспыхивает в бою и гаснет с последним ударом меча. Другая. Та, что копилась с того самого момента, как он услышал слова Лари: «Вы нужны мне вдвоём». Он пытался подавить её. Пытался убедить себя, что маг просто сорвался, что усталость и бой выбили из него эти слова. Но сейчас, у костра, глядя в пустые глаза Лари, Ноар понял: это была не случайность. Это был расчёт. Он отвернулся от всего, чему его учили. От предупреждений, от приказов, от собственных убеждений. Доверился магу-отступнику и ночному эльфу. А теперь выяснялось, что он был просто инструментом. И от этого понимания внутри всё сжалось в тугой, холодный ком.

Северина закончила с раной. Провела пальцами по шву, проверяя, ровно ли легла нить, и молча поднялась. Ноар остался сидеть с прямой спиной, глядя в темноту. Она отошла к костру и села чуть поодальше от остальных — на границе света и тени, где всегда было её место. Меч положила рядом, под руку. Она ничего не говорила. Только смотрела на Лари.

— Да, Лари. Как так вышло? Мне тоже интересно, — спросил Ноар.

Робби переводил взгляд с одного на другого. Он явно не понимал, что происходит. Лари молчал, глядя на свои забинтованные руки и на землю под ними. А потом поднял голову. В его глазах не было привычного веселья. Только усталость.

Ноар поднялся и подошёл к Лари.

— Я не слышу ответа.

Он сжимал кулаки, всё тело было напряжено. Вены вздулись на руках и шее, проступая под кожей, как синие реки.

Лари всё так же молчал. Ноар не выдержал, подскочил и схватил его за одежду у груди, приподняв к себе.

— Я ненавижу, когда меня обманывают, — проговорил Ноар. — Я бы с удовольствием проломил череп одному знакомому магу. Но ты так просто не отделаешься. Я выбью из тебя всю правду.

Швы на спине Ноара затрещали. Он взглянул в глаза Лари. Взгляд был пустой, но уже полон решимости. Он узнал его.

На Ноара нахлынули воспоминания.

Облака были плотными, как вата. Десятки грифонов рассекали их грудью, оставляя за собой рваные полосы. Ветер свистел в ушах, холодил лицо. Храбрец шёл ровно, мощно — Ноар чувствовал каждое движение его мышц. А потом облака расступились, и впереди показался замок. Он стоял на огромном куске скалы, вырванном из земли и поднятом в небо. Серые стены, высокие башни с узкими окнами-бойницами. Ни одного флага, ни одного огня. Только камень и тишина. Академия Нордколии. Место, где учился Лари.

Ноар почувствовал это место до того, как увидел. Напряжение висело в воздухе, густое, как туман. Храбрец под ним напрягся, издал низкий, тревожный клёкот.

Встречали двое магов. Старый лесной эльф в серой мантии — его длинные седые волосы были собраны за спиной, а глубокие тёмные глаза смотрели с холодным спокойствием. Рядом стоял маг-человек — Грон, в чёрной мантии, с каштановыми волосами и длинной бородой, заправленной за пояс. Эльф молчал. Говорил Грон.

— Добро пожаловать в Нордколию, дорогие гости. Для тех, кто видит меня впервые: меня зовут Грон, а слева от меня — Вильдар. В этих стенах вы можете найти ответы на многие вопросы. Но и задаться новыми.

Их повели внутрь. Гвардейцы Ирдана шагали следом — доспехи глухо лязгали в такт шага. Потолки уходили вверх на десятки метров, теряясь в полумраке. Они миновали зал с фонтаном — вода в нём текла вверх, а не вниз. Прошли через галерею, где стояли статуи магов — одни были людьми, другие нет. Кто-то из гвардейцев задержал взгляд на фигуре с кошачьей головой, но промолчал. Здесь, в Нордколии, другие расы не прятались. Они учились. Жили. Это было непривычно. Почти непристойно для тех, кто вырос в Ирдане.

Ноар смотрел прямо перед собой. Он чувствовал холод, исходящий от стен. Из-за закрытых дверей раздавался то радостный смех, то жуткие вопли.

Впереди гвардейцев шли двое. Первый — командир особого полка Громальд: высокий, крепкий, с лицом, изрезанным шрамами, не выражавшим ни единой эмоции. Рядом с ним шагал принц Гарри. Он не командовал гвардией, но шёл впереди по праву крови. Чуть выше среднего роста, длинные чёрные волосы, короткая борода, походка беспечная. Он улыбался, разглядывая картины.

Грон повернулся и обратился к ним:

— Ну, принц Гарри у нас уже бывал, как и командир особого полка сэр Громальд.

Они остановились перед развилкой коридоров.

— Объяснишь пока правила нашим бойцам, а я пойду по своим делам, — сказал принц Громальду.

Громальд обвёл взглядом строй воинов. Резко настала тишина.

— Первое: всё, что происходит в Нордколии, остаётся в Нордколии. Второе: здесь много других существ, с ними строго запрещено контактировать. Артефакт ещё не готов. Сегодня — пир, завтра — отдых, послезавтра выдвигаемся. Покои справа. Оставьте доспехи и оружие. Здесь они ни к чему.

Группа Ноара зашла в мрачную, но просторную комнату. У двери расположился Берг. Рядом с ним сидел Кас — высокий, с острым, как у хищной птицы, лицом.

— Та-а-ак, бывал я тут разок... — с улыбкой протянул Кас.

— Ноар, какой-то ты встревоженный, — негромко заметил Сэм, укладывая доспехи под койку. Он попробовал почесать своё левое ухо, которого у него практически не было — часть уха он потерял в одном из боёв. Хоть они все и считали друг друга братьями, Сэм с Ноаром общались теснее всех. Они вместе начинали в пехотном корпусе и вместе перешли в особый полк. Сэм был племянником самого Громальда, но никогда этим не кичился.

— А каким можно быть? — ответил Ноар. — Мы на летающем куске земли, вокруг маги и существа, а мы идём пировать.

— А ещё про это место ничего нельзя рассказывать, — добавил Гордон, не поднимая головы от своего меча. Он всегда говорил мало, но по делу.

— Вам лучше не знать, почему никто ничего не рассказывает, — серьёзно сказал Кас. — Вон Берг до сих пор только по праздникам улыбается.

Позже, в пиршественном зале, за длинным столом, уставленным едой и вином, гвардейцы расслабились. Вдоль стен тянулись высокие окна — и за ними, невозможным образом, расстилалось море. Бесконечная синяя гладь, уходящая за горизонт. Где-то вдалеке кричали чайки. Это было необъяснимо — они находились на летающем куске земли, высоко в небе, но за окнами плескались волны. Магия Нордколии не поддавалась логике.

А потом один из гвардейцев — молодой, с алым от выпивки лицом — поднялся из-за стола и, пошатываясь, выкрикнул:

— Всадник на грифоне, меч его в руке!..

Зал взревел. Десятки голосов подхватили песню, и она разнеслась под сводами, отражаясь от каменных стен и витражных окон, за которыми всё так же плескалось невозможное море:

Всадник на грифоне, меч в его руке, Он не знает пощады, он лишь знает приказ! Всадник на земле, меч в его руке, Он не знает пощады, он лишь знает приказ! Мы не рыцари с почётных турниров, Мы воины с поля боя, Мы особый полк гвардии короны!

Ноар пел вместе со всеми. А потом зал взревел вторым куплетом:

Мы — смерть с небес! Мы — молния в броне! Если враг видит тень грифона — Его времени пришёл конец.

Ноар сидел, глядя в свой кубок. Он помнил голоса тех, кто пел её вместе с ним — и кто уже никогда не запоёт. Он поднял кубок и молча выпил — за живых. И за мёртвых

После пира была сауна — огромное помещение из чёрного гранита, пар, фонтаны с холодной водой и женщины, выходящие из тумана. Одна из них толкнула Ноара на лавку и уселась сверху, целуя в губы. Её губы были горячими, но руки — холодными. Слишком холодными. Ноар заметил это, но закрыл глаза. Сейчас ему было плевать.

На следующее утро их построили во дворе. Громальд забрал артефакт — небольшой, запечатанный в чёрный бархат. Во дворе уже ждали грифоны. Храбрец стоял в первом ряду и нетерпеливо переступал с лапы на лапу.

По пути к грифонам на Ноара налетел молодой маг. Он выбежал из бокового коридора, споткнулся и врезался в гвардейца плечом. Упал. Поднялся, потирая ушибленное место, и торопливо пробормотал:

— Простите... я не хотел...

Ноар даже не остановился. Он просто пошёл дальше. Маг остался позади — сутулый, взъерошенный, с виноватым лицом.

Теперь, у костра, глядя в пустые глаза Лари, Ноар вдруг вспомнил этот взгляд. Тот самый. Затравленный. Виноватый. Словно маг уже тогда знал, что однажды ему придётся ответить за всё.

Ноар моргнул. Пир исчез. Академия исчезла. Перед ним снова был ночной лес, костёр и Лари — с теми же пустыми глазами, которые он видел много лет назад. Только теперь маг не извинялся. Он ждал.

Северина внимательно следила за ними, положив руку на рукоять меча. Робби это заметил и тоже опустил ладони на топоры — на случай, если напряжение перерастёт в бой. Он знал, чью сторону примет, и уже просчитывал в голове, как будет действовать.

— Только истинные воины, которые желали друг другу смерти, а потом примирились, могут пройти под Водопадом Истины — сказал Лари.

— Что за Водопад? — спросил Робби, но ему никто не ответил.

— Ты запомнил меня ещё с Нордколии? — спросил Ноар.

— Да. Мы встретились за день до моего побега. Я ещё тогда почувствовал что-то особенное. Знал, что мы увидимся снова. — Лари помолчал. — А потом вы нашли меня после боя с Хайками.

— Я сразу узнал тебя. А Северина — нет. Она ничего не знала. Просто согласилась помочь. — Лари тяжело выдохнул.

— Может, мне кто-нибудь объяснит, что это за Водопад? — снова влез Робби.

Северина поднялась и убрала меч за спину.

— Место последней битвы Легиона Смерти. Там Союз Королевств и королевство Ирдан сразились с Легионом. Они одержали победу, и ночные эльфы потеряли былое величие. А на месте битвы из скалы забила река — тонкая, как лезвие, и тяжёлая, как ртуть. Она падала с высоты в сотню шагов, но не разбивалась о землю, а уходила в камень, словно пронзая его насквозь.

Ноар помолчал, глядя в огонь.

— Говорят, что в час битвы четыре сферы загорелись так ярко, что ночь стала днём. И каждый павший — человек, эльф, гном — плакал перед смертью. Не от ран. От истины, которая открывалась им в последний миг. Их слёзы пробили скалу и слились в реку, что падает до сих пор. Но это лишь легенда. Та битва была слишком давно, чтобы знать правду. – сказал Ноар.

— А ту часть истории, где ночных эльфов изгоняли с Тёмного Леса на территории Союза, ты, видимо, пропустил, когда изучал летописи? — холодно ответила Северина, глядя на Ноара.

Он опешил. Не успел ответить — она продолжила:

— Ночные эльфы делятся на множество древних кланов. Мой клан не входил в Легион Смерти. Мы смирились с тем, как поступили Союз и Ирдан, и не поддержали Легион. За это нас практически полностью истребили. — Она сделала короткую паузу. — Я никогда не желала смерти Союзу и королевству Ирдан.

Её голос стал тише, и она повернулась к Лари:

— Твой план провалился, Лари. Водопад нас не пропустит.

Глаза Лари наполнились безысходностью. Он не знал таких подробностей. Он осознал, что найти Эмали с помощью Водопада не получится. Всё, на что он рассчитывал, рухнуло в один миг.

Робби, всё ещё пытаясь понять происходящее, спросил:— А чем бы вам помог этот Водопад?

Ответа не последовало. В воздухе повисла тяжёлая, густая тишина. Ноар выдохнул и запрокинул голову, глядя на звёздное небо, в котором висела бледная луна. Он вспомнил, как Берг рассказывал эту легенду у походного костра много лет назад. Тогда она казалась просто сказкой.

— По легенде Водопад отвечает на любой твой вопрос, — тихо произнёс он. — На любой. Даже на тот, который ты боишься задать.

Северина стояла у кромки леса. Она смотрела на Лари и видела, как рушится его надежда. И где-то глубоко внутри, под слоем льда и отчуждения, что-то дрогнуло. Она знала это чувство. Когда цель, ради которой ты жил, рассыпается в прах.

Лари сидел, низко опустив голову. Он молчал. Ему нечего было ответить. Тишина у костра стала густой, вязкой. И каждый чувствовал, что это ещё не конец. Это только начало.

— Северина, — обратился к ней Ноар.