В ринге твоего сердца

Противник уже в другом углу. Я не смотрю на него. Пока не нужно. Вместо этого я поднимаю глаза к трибунам. Туда, где мелькают телефоны, флаги, чьи-то руки. Секунда — и я нахожу их. Майк, который сложил ладони рупором и что-то орёт, но слова тонут в общем шуме. Рэй, стоящий на ногах и хлопающий так, что его ладони наверняка уже красные. Кэм, который держит над головой плакат с моим именем. И рядом с ними — остальные. Мои. Я не улыбаюсь. Но внутри что-то сжимается — тепло, остро, как глоток виски на морозе.

Судья выходит в центр. Он что-то говорит, показывает знаки. Я слушаю, но не вслушиваюсь. Я знаю правила. Они вшиты в меня с детства. Бокс — это не просто драка. Это шахматы, где цена ошибки — кровь. Я знаю, что делать. Знал ещё до того, как вошёл в зал.

Раздаётся гонг. Его звук бьёт по нервам, как удар хлыста. Всё внутри подбирается, сжимается в тугую пружину. Я выхожу в центр. Противник — высокий, жилистый, с длинными руками, которые он держит низко. В его глазах нет страха. Только злая сосредоточенность. Он уверен в себе. Это хорошо. Мне не нужны лёгкие бои.

Первый раунд — разведка. Мы кружим друг напротив друга, как два зверя, которые ещё не решили, кто здесь главный. Я чувствую его взгляд, чувствую, как он прикидывает расстояние, как следит за моими ногами. Его левая рука летит вперёд — пробный джеб. Я ухожу вправо, и его кулак рассекает воздух в сантиметре от моего плеча. В ответ — короткий удар по корпусу. Не сильно, но точно. Он хмыкает, и я вижу, как в его глазах вспыхивает злость.

Толпа ревёт. Я не слышу слов, только сплошной гул, который поднимается откуда-то снизу, от пола, от стен, от самих трибун. Он резонирует с ударами моего сердца, и на секунду я теряю границу между внешним шумом и внутренним ритмом. Но только на секунду. Потом снова — тишина. Та самая, в которой я слышу только его дыхание, скрип его бутс и свист его перчаток.

Он бьёт снова. На этот раз серия: левый-правый-хук. Я принимаю первый на перчатку, ухожу от второго и ловлю его корпус жёстким апперкотом. Попадание чистое. Я чувствую, как его мышцы сжимаются под ударом, слышу короткий выдох, сорвавшийся с его губ. Он отступает на шаг, и я иду за ним. Теперь моя очередь.

Мои удары тяжелее. Я вкладываю в них не только силу, но и расчёт. Каждый выброс руки — как ход на шахматной доске: точный, продуманный, не оставляющий лишнего пространства. Правый прямой ложится ему в плечо, левый — в рёбра. Он закрывается, но я нахожу бреши. Бокс — это не про мышцы. Это про то, кто быстрее думает. А я думаю быстро.

В углу слышу тренера. Он что-то кричит, но я не разбираю слов. Я и так знаю, что он хочет сказать. Держи центр. Не давай ему дышать. Работай по корпусу. Я и так это делаю. Удары идут один за другим, и противник начинает уставать. Я вижу это по его ногам, которые тяжелеют, по тому, как он всё чаще прижимается к канатам, по тому, как его дыхание становится хриплым. Но он держится. Держится крепко.

Пятый раунд. Я выхожу из угла с одним желанием: закончить. Усталость есть, но она где-то далеко, за стеной адреналина. Я её не чувствую. Я чувствую только ритм, в котором двигаюсь, и цель, которая всё ближе. Он снова бьёт — размашистый, отчаянный, как у человека, который уже не думает, а просто выбрасывает руки. Я ухожу под удар и бью в ответ. Правый боковой — точно в висок. Он замирает на мгновение, как будто выключенный. Потом его глаза закатываются, и он начинает падать. Медленно, некрасиво, как подкошенное дерево. Пол под ним гудит. Толпа взрывается.

Я отхожу в сторону, не глядя на него. В ушах — звон. Он тонкий, пронзительный, но не мешает. Я дышу. Воздух врывается в лёгкие, как ледяная вода. Пот заливает лоб, щиплет глаза. Грудь ходит ходуном, но я стою ровно. Судья считает. Я слышу его голос, как будто издалека. Раз. Два. Три. Противник не встаёт.

Всё. Конец.

Ко мне бросаются. Тренер, катмен, кто-то из команды. Они обнимают, хлопают по плечам, что-то кричат. Я снимаю перчатки, и кто-то суёт мне в руки бутылку с водой. Вода ледяная, она проливается на подбородок, на грудь, но я не обращаю внимания. Пью. Потом выливаю остатки на голову. Холодно. Хорошо.

Смотрю на трибуны. Мои уже не сидят на местах. Они стоят, машут руками, кричат так, что их лица красные, как флаги. Кэм скандирует что-то, размахивая своим плакатом. Майк сложил ладони рупором, и теперь я слышу его голос, прорвавшийся сквозь общий гул:

— Молот! Молот! Молот!

И остальные подхватывают. Сначала несколько человек, потом десятки, потом весь зал. Этот ритм — как второй гонг, как удар моего сердца, который разросся и заполнил собой всё пространство. Я поднимаю руку вверх, сжатую в кулак. Толпа ревёт ещё громче.

Я смотрю на свои бинты. На правой — пятно. Кровь. Не моя. Я сжимаю кулак и разжимаю. Пальцы слушаются. Хорошо. Значит, всё, что нужно, я сделал.

У выхода из зала меня снова останавливают. Камеры, микрофоны, вспышки. Кто-то задаёт вопросы, но я не отвечаю. Я просто прохожу мимо, чувствуя, как пот остывает на коже, как мышцы начинают ныть, как тело возвращается из боя обратно в обычную жизнь. Это приятная боль. Боль победителя.

Мои ждут в коридоре. Майк первым подходит, хлопает меня по плечу так, что я едва не качаюсь. Рэй обнимает, не обращая внимания на то, что с меня течёт пот. Кэм всё ещё держит плакат, но уже сложенный пополам.

— Ну ты и зверь, — говорит Майк, качая головой. — Я думал, он тебя достанет в третьем. А ты его выключил, как свет.

— Он сам себя выключил, — отвечаю я. — Слишком много хотел и слишком мало думал.

Они смеются. Их смех тёплый, живой, и он разгоняет остатки звона в ушах. Я позволяю себе короткую улыбку.

Горячая вода бьёт в затылок, стекает по шее, по плечам, по спине. Я стою, уперев ладони в кафельную стену, и смотрю вниз, на то, как вода собирается у ног и уходит в решётку, унося с собой пот, бинтовую пыль и чужую кровь, которая успела высохнуть на костяшках. Пар поднимается к потолку, заволакивает тесную душевую, и в этом влажном мареве всё становится глуше: звук льющейся воды, моё дыхание, далёкий гул арены, который всё ещё стоит в ушах, как послезвучие гонга.

Я поворачиваюсь спиной к воде. Струи бьют между лопаток, растекаются по плечам, и мышцы, которые ещё пару минут назад были сжаты до каменной твёрдости, начинают отпускать. Тяжесть уходит медленно, пластами, как остывает сталь. Закрываю глаза. Вода шумит, и этот шум заменяет всё: крики трибун, голоса в коридоре, даже мои собственные мысли. Я просто стою и дышу. Вдох — пар, выдох — тишина. Вдох — вода, выдох — пустота.

Потом беру мыло. Жёсткий кусок скользит в ладони, пенится плохо, но запах у него чистый, резкий, почти аптечный. Я прохожусь по рукам, по груди, по животу. Пена стекает вниз, туда, где вода уже подбирается к щиколоткам. Кожа под мылом скрипит, и это звук чистоты. Нужный, правильный. Бой закончен. Теперь — смыть его.

Стою под водой ещё минуту, другую. Потом выключаю кран. Тишина. Только капли срываются с тела и звонко бьют по кафелю. Я выхожу в предбанник, беру с полки полотенце — белое, жёсткое, пахнет порошком. Провожу им по лицу, по волосам, по плечам. Ткань напитывается влагой, темнеет. Потом оборачиваю полотенце вокруг бёдер и иду к шкафчику.

Раздевалка уже не гудит. После боя она выдыхает, как и я. Пахнет разогретым телом, нашатырём, чьим-то дезодорантом и холодным потом чужих ожиданий. Кто-то из парней разговаривает вполголоса в углу, но я не вслушиваюсь. Я открываю дверцу, достаю чистую одежду. Чёрная футболка. Тёмные джинсы. Носки. Всё простое, мягкое, не жмёт. Одеваюсь не спеша, чувствуя, как ткань ложится на влажную кожу, как джинсы обхватывают бёдра, как футболка прилипает к спине, где я не до конца вытерся. Мелочи. Сейчас они кажутся даже приятными.

Сажусь на скамью, чтобы надеть обувь. Шнурки приходится затягивать дважды — пальцы ещё не отошли после боя, двигаются чуть медленнее, чем обычно. Я не тороплюсь. Тишина в раздевалке — густая, как сизый дым. Хорошо.

— Кейн.

Голос раздаётся от двери. Я не поднимаю головы. По звуку шагов — мягких, но уверенных, — узнаю. Это Марк, мой менеджер. Он подходит ближе и останавливается в паре шагов, сунув руки в карманы брюк. На нём серая рубашка, закатанная до локтей, и туфли, начищенные до блеска. Даже после двухчасового перелёта и вечера на арене он выглядит так, будто вышел из офиса. Марк вообще не умеет мяться.

— Хороший бой, — говорит он. — Быстро. Но я бы не назвал это «лёгким».

— Легко не бывает, — отвечаю я, затягивая второй шнурок.

— Знаю. Но сегодня ты был особенно хорош.

Встаю. Полотенце скомкано и брошено в корзину. Я открываю шкафчик, забираю телефон, ключи, бумажник. Всё, что было со мной. Вещей немного — не люблю таскать лишнее.

Марк не уходит. Я чувствую его взгляд на своём затылке. Это взгляд человека, который не привык перебивать, но умеет ждать. А ещё — взгляд человека, у которого в голове уже давно сложился план, и он пришёл, чтобы озвучить его.

— У тебя через два дня вечер свободен, — начинает он.

Я оборачиваюсь. Марк стоит, прислонившись плечом к дверному косяку, и смотрит на меня с тем самым выражением, какое у него бывает, когда он собирается предложить нечто, от чего я, по его мнению, не смогу отказаться.

— Смотря для чего.

— Для Нью-Йорка.

Я выпрямляюсь. Дверца шкафчика захлопывается с глухим стуком.

— Нью-Йорк? — переспрашиваю.

— Да. Через два дня там модный показ. Серьёзное мероприятие. Дизайнер — Донателла Ривз. Слышал о ней?

Я засовываю телефон в задний карман джинсов. Не отвечаю. Во-первых, мне всё равно, как зовут дизайнера. Во-вторых, слово «модный» уже режет слух.

— Не слышал, — говорю. — И не горю желанием слышать.

Марк улыбается. Сдержанно, уголком рта. Он давно привык к моей первой реакции. Я вижу, как он отталкивается от косяка и делает шаг вперёд, сокращая дистанцию. Теперь он стоит в метре от меня, и запах его туалетной воды — древесный, с чем-то цитрусовым — смешивается с запахом моего мыла.

— А придётся, — мягко, но твёрдо говорит он. — Дело не в твоём желании, Джейк. Дело в контракте.

Я хмурюсь. Ловлю его взгляд и держу. Он не отводит.

— Что за контракт?

— Тот самый, по которому ты получаешь экипировку, медиаподдержку и бонусы. Пункт седьмой: участие в имиджевых мероприятиях. Ты его подписывал.

— Я не помню пункта про показ мод.

— А он есть. Называется «представительские активности». Модные шоу туда входят так же, как и приёмы, и гала-ужины.

Я отворачиваюсь, беру с полки спортивную сумку, начинаю складывать грязную форму. Двигаюсь спокойно, но внутри поднимается глухое раздражение. Не такое, как в бою, другое. Тянучее, как холодная змея, которая обвивает рёбра.

— И что мне там делать? — спрашиваю, не глядя на него.

— Сидеть. Смотреть. Быть.

— Быть?

— Да. Ты лицо нашего бренда. А лицо должно появляться там, где его увидят нужные люди. Спортивный клуб хочет, чтобы ты был на этом показе. Спонсор приглашает. Отказ — плохая идея.

Я застёгиваю сумку. Молния идёт туго, и я дёргаю её резче, чем нужно. Металлический звук разносится по раздевалке. Марк молчит, но я знаю, что он смотрит. Ждёт, когда я переварю.

— Надолго?

— Один вечер. Прилетаешь за день до показа. Или утром в день показа — как тебе удобнее. Гостиница оплачена. Стилист тоже.

— Стилист? — я поворачиваюсь. — Ты серьёзно?

— Абсолютно. Костюм подберут, приведут в порядок. Ты не можешь прийти на показ в тренировочной футболке, Джейк. Хотя она тебе идёт.

Он улыбается, но я не поддерживаю. Вместо этого прохожу мимо него, к двери. Останавливаюсь на пороге и оборачиваюсь.

— Если я поеду, это не значит, что я буду улыбаться фотографам.

— Улыбаться не обязательно. Достаточно, чтобы ты был там. И не выглядел так, будто хочешь сбежать.

Я усмехаюсь. Коротко, без веселья.

— Посмотрим.

— Это не «посмотрим», Джейк. Это «да». Ты едешь.

Я не отвечаю. Выхожу в коридор. Под ногами — серый бетон, пахнет ареной: железом, пылью и электричеством. Где-то далеко, за поворотом, всё ещё шумят последние зрители, расходятся по улицам. Их голоса отдаются эхом. Я иду вперёд, и Марк идёт рядом, не отставая.

— Я пришлю детали, — говорит он, не глядя на меня. — Время рейса, адрес отеля, координаты стилиста. Показ в пятницу. Явка — обязательно.

— Как всегда, — бормочу я.

— Как всегда, — эхом отзывается он.

Мы выходим на улицу. Ночной воздух ударяет в лицо — прохладный, влажный, пахнет свежим асфальтом и бензином. Дождь закончился, но на дороге ещё блестят лужи. Я останавливаюсь, вдыхаю полной грудью. Ночь пахнет свободой. И почему-то — чужим городом, который уже зовёт меня, даже если я не хочу слышать.

Друзья находят меня у выхода. Сначала слышу их — голоса, которые невозможно спутать ни с чьими, — а потом вижу, как они выворачивают из-за угла, гремя подошвами по бетону. Майк впереди, взъерошенный, с расстёгнутой до середины груди рубашкой, за ним Рэй с бутылкой воды, которую он так и не допил, и Кэм, который всё ещё сжимает в руке сложенный плакат.

— Вот ты где, — выдыхает Майк, останавливаясь в шаге. — Мы думали, ты уже смылся.

— Смылся бы, если бы не вы, — отвечаю я, и в голосе, кажется, проскальзывает усмешка. Усталость придавила плечи, но при виде этих троих она отступает на полшага.

Рэй хлопает меня по плечу. Ладонь у него тяжёлая, тёплая. От него пахнет трибунами — попкорном, пролитой газировкой и тем особенным азартом, который остаётся на коже после чужих криков.

— Ты сегодня был как чёртова машина, — говорит он, качая головой. — Я орал так, что у меня в ушах до сих пор звенит.

— А я сорвал голос, — добавляет Кэм, и правда: его голос звучит ниже и с хрипотцой, как будто он вчера пил горячий виски с перцем.

Мы выходим на улицу. Ночь встречает влажным воздухом и запахом мокрого асфальта. Я вдыхаю полной грудью. Лёгкие расправляются, как после долгой задержки дыхания. Мы останавливаемся у низкого бетонного ограждения, за которым раскинулась парковка. Машины блестят под фонарями, и в лужах отражаются вывески. Хорошо. Тихо, если не считать наших голосов.

— Ты домой? — спрашивает Майк.

— Домой.

— Давай подбросим.

Я качаю головой. Не потому, что не хочу их видеть. Просто мне нужно остаться одному. После боя всегда так: чем больше вокруг людей, тем дольше я возвращаюсь в себя. А тишина помогает быстрее.

— Сам, — говорю. — Хочу проветриться.

Они понимают. Майк кивает, Рэй протягивает руку, и я пожимаю её, чувствуя, как его ладонь сжимается вокруг моей. Кэм просто говорит:

— Береги себя, Молот.

Я киваю. Потом они уходят к машине, а я остаюсь. Поднимаю воротник толстовки, засовываю руки в карманы и шагаю через парковку к своей машине.

Внутри пахнет кожей и чем-то едва уловимым — моей туалетной водой, которая осталась на сиденье после прошлой поездки. Я опускаюсь в кресло, и тело наконец расслабляется. Двигатель заводится мягко, с низким, почти звериным рокотом. Я кладу ладони на руль и несколько секунд просто сижу, глядя на капли дождя, расплывающиеся по лобовому стеклу.

Потом выезжаю. Город горит огнями, но к центру становится тише. Дорога стелется под колёса, как чёрная лента. Я веду без музыки. Слушаю, как шуршат шины по мокрому асфальту, как дышит мотор, как тихо потрескивает кожаная обивка. Всё это — мой звук. Мой покой.

Дом встречает меня холодным светом фойе и мягким ковром, который глушит шаги. Высокое здание, стекло и камень. Консьерж кивает, я отвечаю коротким движением головы и иду к лифту. Двери закрываются, кабинка плавно летит вверх. С каждым этажом город за спиной отдаляется, а вместе с ним — шум, суета, всё, что сегодня было.

Пентхаус. Двери лифта открываются прямо в прихожую. Здесь темно, только вдоль пола горит тёплая подсветка. Я снимаю обувь, вешаю толстовку на крючок, прохожу в гостиную. Панорамные окна во всю стену, за ними — море огней, растянувшееся до горизонта. Я не включаю свет. Так лучше. Город сам подсвечивает комнату.

Сумка падает на пол у дивана. Я иду в ванную, снова принимаю душ — уже не такой долгий, скорее чтобы смыть остатки вечера. Потом надеваю чистую футболку и спортивные штаны, падаю в кровать. Простыни холодные, хрустящие. Голова проваливается в подушку. В теле — приятная, тягучая усталость, которая тянет вниз, как тёплая вода. Я закрываю глаза. Завтра будет долгий день.

Утро начинается с дверного звонка. Он разносится по квартире, как сигнал тревоги. Я открываю глаза. За окнами — серое небо, затянутое тучами. На часах — начало девятого. Я не люблю ранних гостей. Но я знаю, кто это.

Иду к двери босиком, не глядя в глазок. Открываю. На пороге — Марк. За его спиной — двое незнакомых людей с большими чехлами в руках. Они выглядят так, будто пришли в музей: аккуратные, сосредоточенные, с безупречными причёсками.

— Доброе утро, — говорит Марк, переступая порог без приглашения. — Знакомься: это Энтони и Люк. Твоя команда на сегодня.

Я не отвечаю, только смотрю на них. Энтони — худощавый, с идеально выглаженной рубашкой. Люк — пониже, с мягкими движениями и сумкой, в которой, судя по всему, целая парикмахерская. Они заходят следом и оглядываются с тем восторгом, который мой пентхаус вызывает у большинства.

— Проходите, — говорю я без выражения и закрываю дверь.

Марк уже в гостиной. Он смотрит на город, как на старую картину, которую видел сотни раз. Я подхожу, встаю рядом.

— Мы летим сегодня, — говорит он, не оборачиваясь.

— Сегодня? Ты говорил — утром в день показа.

— Передумал. Так спокойнее. Прилетим заранее, отдохнёшь, выспишься. А завтра вечером — показ.

Я молчу. Спорить нет сил, да и смысла. Марк умеет поворачивать всё так, что в конце ты всё равно делаешь, как он сказал.

Энтони раскладывает чехол на спинке кресла. Внутри — ткань, подкладка, рулоны. Люк уже расставляет на столе какие-то баночки, зеркальце, ножницы. Квартира, ещё минуту назад тихая и пустая, наполняется чужим присутствием, чужими движениями.

Меня ставят на подставку. Энтони снимает мерки — быстро, точно, как будто его руки видят лучше, чем глаза. Сантиметр обвивает грудь, талию, плечи, предплечья. Он записывает цифры в маленький блокнот и тихо диктует Люку. Ткани прикладывает к моему лицу, к коже, щурится, отходит на шаг, снова возвращается. Я стою и смотрю в окно. Город просыпается. Улицы заполняются машинами. Мне всё равно, какого цвета будет подкладка. Но они относятся к этому так, будто от этого зависит судьба мира.

— Пиджак чёрный, — говорит Энтони. — Без блеска. Матовый. Рубашка белая, но не стерильная, с живой фактурой. Брюки прямые, стрелки. Никаких лишних деталей.

Он говорит это Люку, но я слышу каждое слово. Краем глаза замечаю, как Люк кивает и что-то помечает в телефоне. Потом меня усаживают на стул. Люк накидывает на плечи простыню и берёт в руки ножницы. Я слышу их холодное щёлканье у виска. Волосы падают вниз, на ткань, на пол. Он работает быстро, не разговаривая, лишь изредка отступает на шаг, чтобы оценить форму. Я смотрю перед собой. В зеркало, которое стоит напротив, видно, как моё отражение становится чужим: более строгим, собранным, гладким. Мне не нравится. Но я терплю.

— Готово, — наконец говорит Люк.

Он снимает простыню, стряхивает волосы с моих плеч. Я встаю. В зеркале — я, но не совсем. Чужая причёска, чужая одежда, которую мне сейчас принесут. Я провожу рукой по волосам. Они стали мягче на ощупь, послушнее. Пахнут чем-то травянистым.

Энтони протягивает мне костюм. Я беру его и ухожу в спальню. Одеваюсь медленно. Ткань плотная, но дышит. Пиджак садится по плечам идеально, как будто меня лепили вместе с ним. Брюки не жмут. Рубашка приятно холодит кожу. Я смотрю на себя в окно, в котором отражается город. Теперь я выгляжу как человек, который собирается на модный показ. И это забавляло бы, если бы не раздражало.

Марк заглядывает в дверь.

— Через час вылетаем. Собери сумку.

Я киваю. Сумка уже почти собрана. Пиджак снимаю, вешаю в чехол, который отдаёт Энтони. В самолёте переоденусь перед посадкой. Сейчас — просто джинсы, толстовка, кроссовки.

Аэропорт встречает гулом, светом и запахом кофе. Мы с Марком проходим регистрацию, затем — в зал ожидания. Он не отрывается от телефона. Я сижу у окна и смотрю, как тяжёлые самолёты выруливают на взлёт. Внутри — странное спокойствие. Как перед боем. Только бой впереди — не на ринге.

Мы поднимаемся на борт. Первый класс. Кресла широкие, кожаные, пахнут дорогой обивкой. Я сажусь у иллюминатора. Марк — рядом. Стюардесса приносит воду, вино, какие-то закуски. Я беру только воду. Город внизу постепенно исчезает под облаками. Потом — сплошное белое небо.

Я откидываюсь на спинку и закрываю глаза. Самолёт гудит ровно, как огромный механизм, который несёт меня туда, где я никогда не хотел оказаться. Но раз уж еду — значит, еду.

Самолёт снижается, и Нью-Йорк наползает на иллюминатор серой громадой. Сначала — только очертания, размытые утренней дымкой, потом всё чётче, резче, масштабнее. Бетон, стекло, сталь. Город, который не спрашивает, зачем ты приехал. Он просто смотрит на тебя тысячами окон и ждёт, что ты покажешь себя.

Мы с Марком выходим из терминала. Аэропорт гудит, как гигантский механизм, который никогда не останавливается. Пахнет авиационным топливом, мокрым асфальтом и кофе, который кто-то пролил у стойки. Чемоданы катятся за нами, я тащу спортивную сумку через плечо, Марк сжимает ручку своего чёрного кейса, как будто внутри — документы государственной важности.

Машина уже ждёт. Чёрный внедорожник с затемнёнными стёклами, водитель в костюме, который открывает дверь, как перед важным гостем. Я забираюсь внутрь. Салон пахнет кожей и кондиционером. Марк садится рядом, и машина мягко выкатывается с парковки, вливаясь в поток.

Я смотрю в окно. Улицы мокрые, небо низкое, но город всё равно горит. Даже в пасмурный день Нью-Йорк светится изнутри — витринами, фарами, вывесками, лицами. Мы едем молча. Марк листает телефон, я просто смотрю. Незнакомый город, но он не пугает. Скорее раздражает тем, что слишком шумный, слишком плотный, слишком чужой. Хотя, может, это просто усталость после перелёта.

Отель оказывается в центре. Высокое стеклянное здание, у входа — швейцар в тёмно-зелёной униформе. Он улыбается, как будто ждал нас всю ночь. Я выхожу из машины, потягиваюсь, чувствую, как спина отзывается глухой болью после многочасового сидения. Воздух здесь плотный, влажный, пахнет рекой и жареными каштанами, хотя каштанов я не вижу.

Внутри — прохлада, мраморный пол, высокие потолки. На ресепшене нас встречают, как старых друзей. Марк говорит с администратором, а я отхожу чуть в сторону, засовываю руки в карманы и разглядываю вестибюль. Хрустальные люстры, тёмное дерево, свежие белые цветы в огромных вазах. Пахнет лилиями и полиролью. Слишком чисто. Слишком вылизано.

— Номер на шестнадцатом, — говорит Марк, возвращаясь с ключами. — Соседние.

— Смежные? — уточняю с усмешкой.

— Нет. Просто рядом.

— Жаль.

— Почему?

— Было бы веселее.

Марк не ведётся. Он вообще редко ведётся. Вздыхает, протягивает мне ключ-карту и кивает в сторону лифтов.

Мы поднимаемся. Лифт просторный, с зеркальной стеной. Я вижу наше отражение: я — в толстовке, с сумкой на плече, с волосами, которые после перелёта превратились в лёгкий беспорядок, и Марк — в безупречной рубашке, с идеальной осанкой и лицом человека, который никогда не спит. Я знаю, что уже порядком его вымотал за эти два дня. И, честно говоря, мне это начинает нравиться.

— Ты вообще когда-нибудь устаёшь? — спрашиваю.

— Устаю, — отвечает он, не глядя на меня.

— Выглядишь так, будто только что вышел из химчистки.

— А ты выглядишь так, будто сбежал из спортзала.

— Я и сбежал. В Нью-Йорк.

Он наконец смотрит на меня. В его взгляде — усталость, но не злость. Он давно знает меня. И, кажется, именно поэтому до сих пор рядом.

Номера действительно соседние. Я открываю дверь, захожу внутрь. Просторная комната, панорамное окно во всю стену. Город внизу, как рассыпанные драгоценности. Кровать огромная, белая, с горой подушек. Я бросаю сумку на пол, не разбирая, и падаю на кровать. Простыни холодят кожу. Хорошо. Я закрываю глаза.