Развод: Сними Платье Моей Матери!

Утром она встала в семь, хотя занятий сегодня не было до обеда. На кухне первым делом взяла две чашки. Белую поставила возле кофемашины, тёмно—синюю — справа, на привычное место Романа, и только после этого остановилась. Несколько секунд Вера смотрела на синюю чашку, потом взяла её и убрала обратно в шкаф. Никакой трагедии в этом простом движении не было, только раздражение на собственные руки. Роман столько лет существовал в её быту, что тело продолжало готовить ему кофе даже тогда, когда разум уже прекрасно понимал: сегодня он, возможно, завтракал в другом месте.

Вера сделала один кофе, поджарила хлеб и заставила себя съесть половину тоста. Вкус почти не чувствовался. На столе лежало обручальное кольцо — ночью она несколько раз снимала его, потом снова надевала, будто проверяла что—то, а утром просто положила возле сахарницы. На безымянном пальце осталась светлая полоска кожи. Само кольцо за десятилетия покрылось мелкими царапинами и давно перестало выглядеть как украшение. Оно было такой же частью Веры, как родинка возле запястья или едва заметный шрам на подбородке, полученный ещё девочкой после падения с велосипеда. Несколько раз она брала его двумя пальцами, рассматривала, затем снова клала на стол. Пока надеть кольцо обратно всё—таки не смогла.

Около девяти позвонила Соня. Вера увидела имя дочери на экране и почувствовала первый настоящий страх за утро. Значит ли это, что Роман уже рассказал? Но Соня говорила совершенно обычным голосом, жаловалась на какую—то коллегу, спрашивала, не осталось ли у бабушки старого рецепта яблочного пирога, и в конце предложила встретиться в выходные. Вера отвечала коротко, стараясь не дать голосу измениться. Ей несколько раз хотелось сказать всё прямо сейчас: твой отец спит с Полиной Светловой, вчера я застала их в квартире бабушки, и на ней было бабушкино платье. Но эти слова казались слишком огромными, чтобы бросить их дочери в телефон между яблочным пирогом и рабочей жалобой.

— Мам, ты чего такая? — спросила Соня, наконец заметив странность. В её голосе появился знакомый настороженный оттенок, и Вера сразу представила дочь маленькой, когда та тем же тоном спрашивала, почему родители замолчали после её появления в комнате.

— Не выспалась, — ответила Вера, наливая себе вторую чашку кофе. — Вчера поздно разбирала бабушкины вещи. Давай потом поговорим, хорошо?

— Точно всё нормально? — Соня не успокоилась, но Вера услышала на заднем плане чужие голоса и поняла, что дочь уже пришла на работу. — Ты мне можешь сказать, если что—то случилось.

— Я знаю, — произнесла Вера и почувствовала, как к горлу снова подкатывает неприятный ком. — Всё, беги. В выходные увидимся.

Когда разговор закончился, Вера ещё некоторое время держала телефон возле уха. Роман тоже знал, что дочери ничего не известно. Значит, где бы он ни провёл ночь, он пока не позвонил Соне. Это почему—то показалось Вере хорошим знаком, хотя она сама не могла объяснить почему. Наверное, какая—то её часть до сих пор надеялась, что муж хотя бы один раз позволит ей участвовать в собственной семейной истории, прежде чем сам расскажет окружающим правильную версию произошедшего.

Роман приехал без четверти одиннадцать. Вера услышала звук ключа в замке и даже не встала со стула. Конечно, у него оставался ключ от их дома. Вчера она забрала только ключ от квартиры Нины, и теперь это простое различие внезапно стало почти символическим: в дом матери Роман больше войти не мог, а сюда пока имел полное право приходить как хозяин. Дверь открылась, из прихожей донёсся шорох одежды, потом тяжёлый вздох. Через несколько секунд Роман появился на кухне.

Он был в той же рубашке, в которой Вера видела его вчера. Только теперь ткань помялась на локтях и спине, а ворот был расстёгнут сильнее. Щетина на подбородке потемнела. Волосы, обычно аккуратно уложенные даже в выходные, выглядели растрёпанными. Он не был похож на мужчину, счастливо проведшего первую официально разрешённую ночь с молодой любовницей. Скорее на человека, который плохо спал в неудобном месте и с утра уже успел провести несколько неприятных разговоров.

Роман остановился в дверях.

— Привет, — сказал он и тут же поморщился, будто сам услышал неуместность собственного приветствия. — Ты как?

Вера посмотрела на него поверх чашки.

— Великолепно.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

Роман прошёл к кофемашине. Всё делал так, как делал каждое утро: открыл шкаф, достал синюю чашку, нажал кнопку, подождал, пока машина прогреется. Вера следила за ним, испытывая странное чувство, похожее на наблюдение за вором, который почему—то знает расположение всех вещей в доме. Вот Роман достал сахар. Вот положил ложку справа. Вот машинально вытер пальцем каплю воды возле раковины. Всё принадлежало ему и одновременно перестало принадлежать буквально за сутки.

— Где ты был? — спросила Вера.

Роман замер на мгновение, но сразу продолжил возиться с кофе.

— Уехал в гостиницу.

— Почему не к Полине?

Он поставил чашку на стол чуть громче необходимого.

— Потому что я решил, что сейчас это будет неправильно.

Вера невольно усмехнулась.

— Сейчас.

— Да, сейчас.

— А вчера в маминой спальне было правильно?

Роман закрыл глаза.

— Вера, я приехал поговорить, а не продолжать вчерашний скандал.

— Какой скандал?

Он посмотрел на неё.

— Не начинай цепляться к словам.

— Мне просто интересно, что именно ты называешь скандалом. Я не кричала, ничего не разбила и даже Полину не ударила. Хотя, судя по твоей реакции, должна была ещё и извиниться перед ней.

Роман сел напротив. Он сделал глоток кофе, но почти сразу поставил чашку обратно и сцепил руки перед собой. Вера знала эту позу. Так он сидел на переговорах, если собирался сообщить человеку что—нибудь неприятное и хотел заранее показать серьёзность намерений.

— Я понимаю, что тебе больно, — начал он.

— Нет.

— Что — нет?

— Ты не понимаешь.

Роман чуть нахмурился.

— Хорошо. Возможно, не до конца. Но я понимаю, что произошло ужасно и что вчера всё выглядело…

— Прекрати говорить «выглядело».

— А как мне говорить?

— «Было». Не выглядело ужасно, Роман. Было ужасно. Есть разница.

Он некоторое время молчал, потом коротко кивнул.

— Хорошо. Было ужасно.

— Спасибо.

— Ты сейчас хочешь только обвинять меня?

Вера опустила чашку на блюдце.

— Я пока вообще ничего не хочу. Ты приехал поговорить, вот и говори.

Эта возможность явно облегчила ему задачу. Роман выпрямился и провёл ладонью по лицу, будто собирая мысли. За окном проехала машина, потом где—то этажом выше залаяла собака. Дом жил обычной жизнью, и Вере казалось почти неприличным, что стены не трещат и посуда не падает с полок после того, как люди за этим столом собираются обсуждать конец тридцатилетнего брака.

— Я давно чувствовал, что между нами что—то изменилось, — сказал Роман. — Не вчера и не месяц назад. Давно. Мы с тобой очень близкие люди, Вер. Наверное, самые близкие друг другу. Но близость бывает разной.

Вера смотрела на него.

— Продолжай.

— Мы стали… — он замялся, подбирая выражение, — скорее семьёй в каком—то другом смысле. Партнёрами. Друзьями. Людьми, которые прекрасно знают друг друга и привыкли жить вместе.

— Мужем и женой?

— Формально — да.

— Формально.

Роман сразу понял, что слово неудачное.

— Ты понимаешь, о чём я.

— Нет. Объясни.

Он раздражённо выдохнул.

— Вера, мне пятьдесят восемь. Я не хочу притворяться, что всё должно оставаться неизменным только потому, что мы прожили вместе почти тридцать лет.

— А кто притворялся?

— Мы оба.

Вера почувствовала, как под столом пальцы ног сжались внутри домашних тапок.

— За меня не говори.

— Хорошо, я говорю за себя. Я давно не чувствовал себя рядом с тобой мужчиной.

Фраза была подготовлена заранее. Вера поняла это сразу. Не обязательно именно этими словами, но Роман явно уже проговаривал подобное — самому себе, Полине, возможно, кому—нибудь ещё. Фраза была гладкой, законченной и слишком удобной.

— А кем ты себя чувствовал? — спросила она.

— Мужем в бытовом смысле. Родным человеком. Человеком, который отвечает за семью.

— Отвечает.

— Да.

— Очень ответственно вчера получилось.

Роман сжал челюсти.

— Если ты будешь каждую мою фразу превращать в издёвку, мы никуда не придём.

— А куда нам надо прийти?

Он ничего не ответил. Вера посмотрела на него и неожиданно почувствовала усталость. Не ту, физическую, которая осталась после бессонной ночи, а какую—то старую, едва ли не многолетнюю. Роман всегда любил разговоры, которые должны были куда—нибудь прийти. К решению, примирению, договорённости, удобной формулировке. Вера раньше ценила эту его способность. Сейчас впервые подумала, что, возможно, некоторые вещи нельзя привести к красивому заключению.

— Полина появилась не потому, что с нами всё было прекрасно, — продолжил он уже осторожнее. — Она появилась в момент, когда я давно чувствовал пустоту.

Вера коротко кивнула.

— Значит, всё—таки из—за меня.

— Я этого не сказал.

— Пока нет.

— Не передёргивай.

— Хорошо. Расскажи про пустоту.

Роман провёл пальцем по краю чашки.

— Я не знаю, как объяснить так, чтобы ты сейчас не услышала обвинение.

— Попробуй.

— Мне не хватало тебя.

Вера даже не сразу поняла услышанное.

— Меня?

— Да.

— Я вроде бы жила здесь.

— Физически.

Он произнёс это осторожно, но поздно. Вера уже увидела направление, куда поворачивает разговор.

— А эмоционально? — спросила она.

— Ты сама знаешь.

— Нет, Роман, сегодня я решила отказаться от обязанности знать за тебя. Поэтому рассказывай.

Он поднял глаза.

— Последние годы всё крутилось вокруг другого. Сначала твои ученики, потом Соня, потом Нина Сергеевна. Особенно последний год.

Вот теперь Вера замерла.

Имя матери легло между ними маленьким тяжёлым камнем.

— Мама болела.

— Я знаю.

— Нет, мне кажется, ты сейчас собираешься рассказать что—то, из чего следует, что не знаешь.

— Я не обвиняю тебя в том, что ты была рядом с ней.

— Пока.

Роман ударил ладонью по столу, но не сильно, скорее от бессилия.

— Да перестань ты всё время ждать от меня самого худшего!

Вера посмотрела на его руку. Обручальное кольцо всё ещё было на пальце. Она заметила его только сейчас. Обычное широкое кольцо из белого золота, которое они покупали вместе после двадцатилетия брака взамен старых тонких колец. Роман носил его вчера, когда застёгивал платье на спине Полины. Носил, когда целовал её плечо. Возможно, носил и тогда, когда впервые ложился с ней в постель.

— Сними кольцо, — сказала Вера.

Роман не понял.

— Что?

— Кольцо сними.

Он посмотрел на собственную руку.

— Сейчас обязательно?

— Очень.

Роман несколько секунд сидел неподвижно, потом потянул кольцо. Оно снималось туго. Пришлось прокрутить его несколько раз, и Вера вдруг вспомнила, как два года назад он поправился после съёмок и жаловался, что кольцо давит. Тогда она предложила отнести его ювелиру, а Роман отказался, пошутив, что лучше похудеет, чем расширит символ семейной верности. Забавная была шутка. Теперь металл наконец прошёл через сустав, и Роман положил кольцо на стол.

Оно оказалось рядом с кольцом Веры.

Два маленьких металлических кружка лежали возле сахарницы, почти соприкасаясь краями.

— Довольна? — спросил он.

— Нет.

— Тогда зачем?

— Чтобы хотя бы одна вещь на этом столе перестала врать.

Роман отвернулся. Несколько секунд он смотрел в окно, потом снова повернулся к Вере и, кажется, заставил себя успокоиться.

— Я не собираюсь выставлять тебя виноватой.

— Прекрасно.

— Но я хочу, чтобы ты услышала одну вещь. Наш брак не разрушился вчера.

Вера медленно кивнула.

— Когда?

— Что?

— Когда он разрушился?

— Я не могу назвать дату.

— А измена может?

Роман чуть напрягся.

— Мы опять…

— Нет, теперь мы как раз пришли туда, куда ты хотел. Ты говоришь, что наш брак давно умер. Значит, когда ты начал спать с Полиной, он уже был мёртвым. Мне интересно, когда это произошло.

— Вера, какая разница?

— Для меня большая.

Он взял чашку и выпил уже остывший кофе почти до конца. Вера не торопила. У неё вдруг появилось очень ясное ощущение, что именно сейчас нельзя помогать ему формулировать ответ. Пусть скажет сам. Пусть выберет месяц, день или хотя бы время года и положит его между ними собственными руками.

— Мы сблизились весной, — наконец сказал Роман.

Вера не сразу отреагировала.

— Весной.

— Да.

— Какой месяц?

— Я не помню точно.

Она посмотрела на него долгим взглядом.

— Роман.

— Что?

— Ты режиссёр, который может через пятнадцать лет вспомнить, в какой день актёр опоздал на съёмочную площадку на сорок минут. Не оскорбляй меня.

Он стиснул зубы.

— В конце апреля.

Вера услышала.

И ничего не почувствовала.

Сначала.

Конец апреля. Простые два слова, которые не должны были обладать никакой физической силой. Но за ними сразу начали открываться дни. Не абстрактная весна, не неопределённые «последние месяцы», а вполне конкретное время.

В конце апреля Нина уже почти не вставала самостоятельно.

Вера помнила очень хорошо.

Мать тогда ещё жила у себя, категорически отказываясь переезжать к дочери или в хорошую клинику, хотя врач всё настойчивее говорил, что одной ей оставаться нельзя. Вера приезжала утром перед занятиями, готовила завтрак, раскладывала таблетки, потом возвращалась вечером. Несколько раз оставалась ночевать прямо на диване в гостиной, потому что Нине становилось страшно. Мать никогда не признавалась в страхе открыто. Просто примерно в одиннадцать вечера спрашивала: «Ты сегодня очень занята утром?» — и Вера понимала, что уехать нельзя.

— Конец апреля, — повторила она.

Роман молчал.

— Мы тогда ездили в больницу на обследование.

— Вер…

— Двадцать седьмого. Я помню, потому что мама ещё ругалась, что пропустит какую—то передачу. Потом её положили на три дня.

Роман посмотрел в стол.

— Возможно.

— Возможно?

— Я не помню даты болезни Нины так же хорошо, как ты.

— А дату первой ночи с Полиной?

Он резко поднял глаза.

— Зачем ты это делаешь?

— Что именно?

— Выстраиваешь календарь.

— Потому что ты только что сказал, что наш брак умер раньше твоей измены. Я хочу посмотреть на труп.

Эта фраза заставила его замолчать.

Вера встала из—за стола. Сидеть вдруг стало невозможно. Она прошла к холодильнику, открыла его, хотя ничего оттуда не требовалось, посмотрела на продукты и снова закрыла. Потом подошла к окну. Во дворе женщина в красной куртке гуляла с маленькой белой собакой. Собака остановилась возле дерева, женщина ждала, рассматривая телефон. В мире всё было настолько спокойно, что Вере захотелось ударить ладонью по стеклу, просто чтобы хоть что—нибудь изменилось.

— Первый раз когда? — спросила она, не оборачиваясь.

За спиной Роман тяжело вздохнул.

— Я не хочу обсуждать подробности.

— Не подробности. Дату.

— Какая тебе от этого польза?

— Никакой. Назови.

— Я сказал — конец апреля.

— Где?

— Это уже подробности.

Вера повернулась.

— Роман.

Он посмотрел на неё, и в его лице наконец появилось настоящее раздражение.

— В гостинице после съёмок. Довольна?

— Нет. Как называлась?

— Ты издеваешься?

— Нет. Мне интересно, может быть, я в тот день ещё тебе звонила.

Роман встал.

— Хватит.

— Почему?

— Потому что это уже болезненное самокопание. Ты пытаешься сделать себе хуже.

Вера посмотрела на него почти с удивлением.

— Вот даже как.

— Да.

— Как заботливо.

— Вера, я не твой враг.

— Пока плохо получается.

Роман отошёл к кухонному островку и упёрся ладонями в столешницу. Он стоял спиной к ней. Вера заметила складку на его рубашке и внезапно вспомнила ночь двадцать восьмого апреля. Мать тогда впервые не смогла самостоятельно дойти до ванной. Вера подняла её с кровати, обняла за талию и почти несла несколько метров. Нина злилась, ругалась, требовала отпустить её и едва не упала. Позже, уже около часа ночи, когда мать уснула, Вера вышла на кухню и позвонила Роману.

Он не ответил сразу.

Потом перезвонил.

Сказал, что задерживается.

Вера закрыла глаза.

Нет.

Это ещё ничего не доказывало.

— Двадцать восьмого апреля ты где был? — спросила она.

Роман медленно повернулся.

По выражению его лица Вера сразу всё поняла.

Вот теперь пришла боль.

Не громкая. Не та, от которой падают, кричат или хватаются за грудь. Просто внутри живота что—то сжалось в маленький, тяжёлый узел, и Вера вдруг почувствовала себя очень старой.

— Ты помнишь, — сказала она.

Роман не ответил.

— Я звонила тебе из маминой кухни.

— Вера…

— Ты перезвонил около часа спустя.

— Возможно.

— Нет. Не «возможно». Я помню. Мама тогда уснула, а я сидела возле холодильника на полу, потому что боялась её разбудить. Я позвонила тебе и сказала, что мне страшно.

Роман опустил глаза.

— Я помню разговор.

— Где ты был?

Тишина.

Вера почувствовала, как начинают дрожать пальцы.

— Где ты был, Роман?

Он ответил тихо:

— С Полиной.

Несколько секунд Вера не могла произнести ни слова.

В памяти всплыло всё сразу. Холодный кухонный кафель под ногами. Материнский ночник в коридоре. Собственный шёпот, потому что Нина спала в соседней комнате. Роман тогда говорил спокойным голосом. Спросил, вызвать ли врача. Сказал, что утром обязательно приедет. Потом добавил: «Поспи хоть немного, ты себя так угробишь». Вера ещё удивилась, почему у него такой глухой голос. Решила, что устал.

Он был с Полиной.

— Ты разговаривал со мной от неё? — спросила Вера.

— Не из квартиры.

Откуда?

— Я вышел.

Она прижала пальцы ко лбу.

Даже эта маленькая деталь была чудовищной. Роман вышел куда—то — в гостиничный коридор, на балкон, на улицу, — чтобы жена не услышала молодую женщину рядом. Потом советовал ей отдохнуть.

— А утром приехал к маме, — сказала Вера.

Роман молчал.

— Ты принёс круассаны.

Он поднял глаза.

— Да.

— Мама ещё пошутила, что ты хороший зять.

Вера сама не заметила, как засмеялась. Смех был негромкий, но теперь Роман испугался его по—настоящему.

— Вер, пожалуйста.

— Она назвала тебя хорошим зятем, а ты за несколько часов до этого трахал Полину.

— Прекрати.

— Почему?

— Потому что это мерзко.

Вера остановилась.

— Мерзко?

Роман понял ошибку мгновенно.

— Я не это имел в виду.

— Нет, скажи ещё раз.

— Я сказал о том, как ты сейчас говоришь.

— А как мне говорить об этом красиво?

— Я не прошу красиво.

— Может быть, «у вас случилась близость»? Так лучше? Пока я вытирала маме рот после лекарств, у вас случалась близость. Пока я меняла ей постель, потому что она уже почти не вставала, ты снова чувствовал себя мужчиной.

— Хватит! — Роман повысил голос.

Вера замолчала.

Он стоял у кухонного островка тяжело дыша. На виске пульсировала тонкая синяя жилка. Так бывало на съёмках, если кто—нибудь несколько раз подряд повторял одну и ту же ошибку.

— Я не изменял тебе потому, что Нина болела, — произнёс он, стараясь говорить медленнее. — Не переворачивай мои слова.

— Тогда почему ты упомянул её?

— Потому что последний год ты практически исчезла из нашей жизни.

— Она умирала.

— Я знаю!

— Похоже, нет.

— Я тоже её любил, чёрт возьми!

— Тогда особенно удачно выбрал время.

Роман провёл обеими ладонями по лицу.

— Ты хочешь услышать честно? Хорошо. Да, мне было одиноко. Да, я понимал, почему ты всё время рядом с ней. Да, я не имел права требовать, чтобы ты бросила больную мать и развлекала меня дома. Я ничего этого не требовал. Но от того, что причина была уважительной, мне не становилось менее одиноко.

Вера смотрела на него.

— Ты сейчас действительно это сказал.

— Да.

— Значит, пока я была рядом с умирающей мамой, тебе не хватало внимания.

— Это упрощение.

— В отличие от твоей измены, которая, разумеется, очень сложная.

— Ты не хочешь понимать.

— Нет, Роман. Я слишком хорошо поняла.

Он сел обратно, будто ноги устали держать.

— Полина не возникла потому, что я решил найти молодую женщину на замену. Мы много работали вместе. Разговаривали. Она слушала меня. Ей было интересно то, что я делаю.

Вера почувствовала новое, почти болезненное любопытство.

— А мне не было?

— Когда—то было.

— Когда—то.

— Не делай вид, что последние годы ты жила моими фильмами.

— Я никогда ими не жила.

— Вот именно.

— А должна была?

Роман помолчал.

— Нет.

— Тогда что ты сейчас мне предъявляешь?

— Ничего я не предъявляю.

— Ты только что сказал, что Полина слушала тебя.

— Потому что это правда.

— Я тоже слушала. Двадцать девять лет. Я слушала про каждого актёра, который тебя бесил, про каждую сцену, которую ты не мог снять, про каждый фестиваль, где тебе неправильно дали зал, про каждого идиота—продюсера и каждого критика, который не понял твой великий замысел. Я читала сценарии, когда Соня была маленькая и просыпалась каждые два часа. Я ездила с тобой на премьеры после собственных занятий, потому что ты говорил, что тебе спокойнее, когда я в зале. Я слушала тебя после провалов и после успехов. Просто последние три месяца жизни моей матери я не могла слушать тебя круглые сутки.

Роман опустил голову.

— Я не говорил «круглые сутки».

— Нет. Ты просто нашёл человека, который мог.

— Это произошло не так.

— А как?

— Постепенно.

Вера неожиданно кивнула.

— Конечно. Самые мерзкие вещи обычно именно так и происходят. Никто не просыпается утром с мыслью: сегодня предам жену. Сначала просто разговоры после работы. Потом кофе. Потом жалобы на то, что жена стала далёкой. Потом оказывается, что рядом есть молодая женщина, которая видит в тебе великого мужчину, а не человека, забывающего купить молоко.

Роман поднял на неё взгляд.

— Ты намеренно пытаешься меня унизить.

— Нет. Я просто впервые не пытаюсь тебя оправдать.

Несколько минут они молчали. Кофе Романа окончательно остыл. Вера заметила, что он всё равно периодически берёт чашку, делает маленький глоток и морщится, но не идёт приготовить новую. Он всегда ненавидел холодный кофе. Сегодня, видимо, это было наименьшей из неприятностей.

— Что ты хочешь делать дальше? — спросил он наконец.

Вера посмотрела на два кольца возле сахарницы.

— Не знаю.

— Нам надо решить хотя бы основные вещи.

— Какие?

Роман чуть оживился, словно получил возможность перейти от неприятной морали к вопросам, которые действительно можно решить.

— Где кто будет жить. Что мы скажем Соне. Как вести себя с прессой, если кто—то узнает. Про фильм тоже надо поговорить отдельно.

— Конечно.

Он услышал иронию, но решил не реагировать.

— Я могу пока пожить в гостинице или в квартире при студии.

— Как тебе удобно.

— Тебе не нужно никуда уезжать.

Вера подняла глаза.

— Что?

— Оставайся здесь.

— Он сказал это мягко. Почти великодушно.

Несколько секунд Вера не понимала, что именно её так задело, а потом разобралась.

— Спасибо.

Роман насторожился.

— За что?

— Что разрешил.

— Я не это имел в виду.

— А что?

— Господи, Вера, не надо искать оскорбление в каждом слове.

— Квартира наша общая.

— Я знаю.

— Тогда почему ты говоришь, что я могу здесь остаться?

— Потому что я не собираюсь из—за развода устраивать войну за имущество!

Первый раз слово прозвучало вслух.

Развод.

Вера почувствовала его почти физически.

— Значит, развод, — сказала она.

Роман замер.

— Я думаю, да.

— Думаешь?

— Ты после вчерашнего представляешь другой вариант?

Вера посмотрела на него.

— Нет.

Другого варианта она действительно не представляла. Но услышать это от Романа оказалось совсем не так, как решить самой. Ещё вчера утром они были мужем и женой. Теперь он сидел за их кухонным столом, предлагал оставить ей квартиру и обсуждал развод с деловитостью человека, который освобождает дату в календаре.

— Давно решил? — спросила она.

— О чём?

— Развестись.

— Я думал.

— С Полиной?

Он отвёл взгляд.