Развод: Сними Платье Моей Матери!

— Полина тут ни при чём, — вмешался Роман.

Вера медленно повернула голову к нему.

— Конечно.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

— Решение принимал я.

— Какое именно? Спать с ней или надеть на неё это платье?

Он снова промолчал.

Полина опустила руки вдоль тела. Вера увидела её пальцы — длинные, тонкие, с коротким светлым маникюром. Мать терпеть не могла такой цвет лака. Называла его «ногтями покойницы» и всю жизнь красила ногти либо прозрачным, либо тёмно—красным. Вера понятия не имела, почему эта бессмысленная подробность всплыла сейчас, но именно она вдруг сделала происходящее окончательно настоящим. Полина не была образом, кошмаром или случайным отражением в материнском зеркале. Это была живая женщина со своими ногтями, волосами, сапогами в прихожей и отношениями с Романом.

— Давно? — спросила Вера.

Роман посмотрел на неё настороженно.

— Мы поговорим об этом дома.

— Нет.

— Вера.

— Я спросила: давно?

Он не ответил. Полина едва заметно повернулась к нему, и этого оказалось достаточно. Они знали ответ оба.

Вера почувствовала, как что—то неприятно поднимается к горлу. Не слёзы. Тошнота. Она сглотнула и подошла к туалетному столику. Руки двигались сами. Вера взяла материнский флакон духов, переставила его дальше от помады Полины, потом подняла фотографию Нины и несколько секунд смотрела на неё. Мать на снимке была лет на двадцать моложе Полины, в обычной белой рубашке, без грима, с полотенцем на голове. Кто—то сфотографировал её дома, когда она ела яблоко и пыталась закрыться ладонью от камеры.

— Этот снимок откуда? — спросила Вера.

Роман посмотрел на фотографию.

— У меня был в телефоне.

— Я тебе его не отправляла.

— Ты показывала альбом.

— Значит, переснял.

— Какая сейчас разница?

Вера положила фотографию обратно.

— Для тебя, видимо, никакой.

— Ты сейчас ищешь дополнительные причины разозлиться.

— Дополнительные?

— Я не так выразился.

— Нет, Рома. Ты впервые сегодня очень точно выражаешься.

Роман глубоко вдохнул. Его терпение заканчивалось, и Вера видела это по тому, как напряглась кожа вокруг рта. Странно, но именно сейчас ей стало почти любопытно. Муж стоял перед ней пойманный с любовницей в квартире её умершей матери и всё равно постепенно начинал раздражаться на жену за неправильное поведение. Тридцать лет назад Вера бы не поверила, что подобная человеческая способность вообще существует.

— Хорошо, — сказал он. — Хорошо. Давай честно. Да, между мной и Полиной отношения. Я должен был сказать тебе раньше. Я собирался. Я поступил неправильно, и я это признаю. Но фильм существует отдельно от наших отношений. Полина получила роль не потому, что мы вместе.

Полина при этих словах подняла глаза.

Вера заметила.

— Правда?

— Да.

— А она знает?

— Что?

— Что роль никак не связана с тем, что вы вместе.

— Вера, прекрати.

— Мне кажется, ей интересно.

Полина побледнела.

— Роман говорил, что рассматривает меня ещё до… — начала она и остановилась.

— До чего? — спросила Вера.

— До наших отношений.

— Ну вот, — сказал Роман слишком быстро. — Именно об этом я и говорю.

Вера кивнула.

Ей вдруг стало очень холодно. В комнате было тепло, батарея возле окна работала, Полина стояла с голыми плечами и не мёрзла, но Вера ощутила холод от ступней до плеч. Она обхватила себя руками и только тогда заметила, что всё ещё одета в тонкий тёмный жакет, в котором вела занятия. Чужая женщина была в платье её матери. Муж — в рубашке, которую Вера сама гладила вчера вечером. Она одна выглядела здесь так, словно случайно зашла не туда между уроками.

— Нина Сергеевна сама хотела, чтобы фильм был честным, — осторожно произнесла Полина.

Вера медленно повернула к ней голову.

Роман едва заметно поморщился. Очевидно, он понял, что актриса выбрала не лучший момент для самостоятельной импровизации.

— Ты её знала? — спросила Вера.

Полина растерялась.

— Нет. Лично нет.

— Тогда откуда знаешь, чего она хотела?

Роман рассказывал.

Вера посмотрела на мужа.

— Конечно.

— Вер, не надо делать из Полины врага.

— Почему ты всё время рассказываешь мне, что не надо делать?

— Потому что ты сейчас в шоке.

— А ты?

Роман не понял вопроса.

— Что?

— Ты сейчас в шоке?

— Я понимаю, что ситуация тяжёлая.

— Нет, это я понимаю. Я спрашиваю, ты в шоке?

Он посмотрел на неё несколько секунд.

— Нет.

— Вот и я вижу.

Вера подошла ближе к Полине. Та невольно отступила на полшага, и платье снова зашелестело. Серебряные пластинки поймали свет от лампы, разбросав на стене маленькие подвижные блики. Так же они блестели на старой видеозаписи, где Нина спускалась по лестнице после вручения премии. Вере было девятнадцать. Она сидела дома перед телевизором и ужасно злилась, потому что мать пообещала взять её с собой, а потом решила, что дочери нужно готовиться к экзамену. Через два дня Нина вернулась, бросила это платье на кресло и спросила: «Ну что, французская филология всё ещё важнее шампанского?» Вера обиделась и не разговаривала с ней до вечера. Теперь она отдала бы половину жизни за ещё один такой бессмысленный день.

Полина следила за ней широко раскрытыми глазами.

Вера протянула руку и коснулась серебряной ткани возле талии.

— Она здесь порвана, — сказала Вера.

Полина вздрогнула и посмотрела вниз.

Возле бокового шва действительно торчала маленькая серебряная пластинка, отогнувшаяся наружу.

— Я не…

— Не двигайся.

Вера осторожно поправила пластинку ногтем. Руки почему—то не дрожали. Она знала это платье лучше Полины, знала, где подкладка тоньше, где когда—то заменяли крючок, где Нина сама подшила край после второй церемонии. Вера медленно провела пальцами по ткани и остановилась на талии молодой женщины.

— Сними, — сказала она.

Полина замерла.

— Что?

— Платье. Сними.

Роман сделал шаг к ним.

— Вера, не надо устраивать…

Она резко повернулась.

— Даже не заканчивай.

Он остановился.

Вера посмотрела ему прямо в глаза. За тридцать лет она много раз видела Романа злым. Видела его пьяным один—единственный раз после провала первой большой картины, видела больным, растерянным после смерти собственного отца, счастливым после рождения Сони, перепуганным, когда дочь в семь лет потерялась на пляже, и совершенно разбитым после того, как Нина умерла в больнице, а Вера вышла в коридор и сказала, что всё. Она знала этого мужчину во всех возможных состояниях. Сейчас перед ней было что—то новое, и новое заключалось даже не в измене. Роман смотрел на неё так, будто уже заранее решил, какие из её чувств разумны, а какие нет.

— Это платье моей матери, — сказала Вера. — Ты привёл сюда женщину, с которой спишь, надел на неё мамино платье и теперь собираешься объяснить мне, какие эмоции я имею право испытывать. Ещё одно слово о том, что мне не надо делать, и я не знаю, что произойдёт дальше. Поэтому просто замолчи.

Полина первой отвела глаза.

Роман остался стоять.

Вера снова повернулась к актрисе.

— Сними платье.

— Хорошо, — тихо сказала Полина.

Она потянулась к застёжке на спине, но пальцы не доставали.

На несколько секунд возникла чудовищная нелепость: любовница мужа стояла перед женой в платье умершей матери и не могла из него выбраться.

Роман двинулся было помочь.

— Не трогай её, — сказала Вера.

Он застыл.

Вера обошла Полину и сама расстегнула застёжку.

Ту самую, которую совсем недавно застёгивал Роман.

Пальцы встретились с нагретым металлом. Одна застёжка, вторая, третья. Полина стояла неподвижно, чуть опустив голову. Когда платье освободилось, она придержала его руками на груди.

— Ванная там, — сказала Вера. — Если вдруг забыла дорогу в квартире женщины, которую собираешься играть.

Полина вздрогнула, но ничего не ответила. Она собрала ткань и ушла в ванную. Серебряное платье исчезло за дверью, оставив Романа и Веру одних в спальне Нины.

Он дождался, пока дверь ванной закроется.

— Ты довольна?

Вера даже не сразу поняла вопрос.

— Что?

— Ты её унизила. Легче стало?

Она посмотрела на мужа и почувствовала, как внутри что—то окончательно встаёт на своё место.

— Ты сейчас серьёзно?

— Она не виновата в том, что мы с тобой…

— Не договаривай.

— Вера, мы всё равно должны поговорить.

— Обязательно.

— Но не сейчас.

— Почему?

— Потому что ты не слышишь ничего, что я говорю.

Вера снова рассмеялась, и теперь смех получился почти нормальным.

— А я должна?

— Я не говорю, что должна. Я говорю, что есть вещи сложнее простой схемы «муж изменил, жена поймала».

— Сложнее?

— Да.

— Конечно, Рома. У нас же кино.

Он сжал губы.

— Вот это сейчас совершенно лишнее.

— А что не лишнее?

— Фильм.

Вера перестала улыбаться.

Роман подошёл ближе, но теперь между ними оставалось примерно два шага. Наверное, он инстинктивно чувствовал, что касаться её нельзя.

— Фильм нельзя уничтожать из—за того, что произошло между нами, — сказал он. — Я не прошу тебя сейчас понять меня как мужа. Я прекрасно понимаю, что ты не можешь. Но ты знаешь, сколько лет я думаю об этой картине. Ты знаешь, насколько Нина Сергеевна важна для меня не только как твоя мать.

— Была.

Роман нахмурился.

— Что?

— Важна была. Она умерла.

— Я знаю.

— Иногда у меня возникают сомнения.

— Это несправедливо.

— Правда?

Он тяжело выдохнул.

— Да, чёрт возьми. Несправедливо. Я любил её.

Вера посмотрела на фотографию матери возле зеркала.

— Поэтому привёл сюда Полину?

— Потому что Полина будет её играть.

— И поэтому спишь с ней?

Роман закрыл глаза на секунду.

— Мы снова возвращаемся к одному и тому же.

— Странно, правда? Я только пять минут знаю, что мой муж мне изменяет, а уже повторяюсь.

— Я не прошу тебя простить.

— Ты вообще пока ничего у меня не просил.

Роман посмотрел на неё внимательнее.

И тогда Вера увидела это. Очень маленькое движение. Настолько привычное, что другой человек мог бы не заметить. Роман слегка поджал нижнюю губу и перевёл взгляд на туалетный столик, где лежала фотография Нины. Он готовился попросить. Вот теперь.

— Фильм уже далеко зашёл, — сказал он. — Очень далеко. Есть люди, договорённости, деньги, сроки. И есть вещи, которые без тебя мы просто не сможем сделать правильно.

Вера молчала.

— Какие вещи?

Роман, видимо, принял вопрос за признак того, что она готова разговаривать.

— Полине нужно понимать Нину не как икону. Манеру речи, движения, какие—то мелочи. Как она держала сигарету до того, как бросила курить. Как смеялась, когда действительно было смешно. Что делала руками, если нервничала. Есть сотни деталей, которые не найдёшь в старых фильмах.

Вера смотрела на него.

Роман продолжал:

— Ты знаешь её лучше всех.

Вот оно.

Удар пришёл не через измену. Даже не через Полину. Не через платье.

Через это.

Роман стоял перед женой, которую только что поймали на его связи с молодой актрисой, и всё равно рассчитывал, что она поможет этой молодой актрисе научиться быть её матерью.

— Ты хочешь, чтобы я её готовила? — спросила Вера.

Роман сразу понял, как прозвучало сказанное, но отступать было поздно.

— Не готовила. Помогла с деталями.

— В чём разница?

— Вера…

— Ты хочешь, чтобы я сидела с ней и рассказывала, как мама смеялась?

— Не сейчас.

— Как держала чашку?

— Когда всё успокоится.

— Каким голосом говорила со мной?

— Я не собираюсь заставлять тебя.

— Как она плакала, когда умер папа?

— Господи, нет, конечно!

— Что любила есть? Как спала? Как ругалась? Как смотрела на мужчину, если была влюблена? Это всё ведь детали, Рома. Живой человек. Ты именно это говорил?

— Я говорил про работу.

— А я про маму.

Он стоял молча.

Дверь ванной открылась.

Полина вышла в своих джинсах и тонком светлом свитере, который, видимо, принесла с собой. Без платья она сразу стала меньше. Обычная молодая женщина, красивая, испуганная, с плохо уложенными после переодевания волосами. В руках она держала серебристую ткань.

Вера подошла.

Полина протянула ей платье.

— Простите, — тихо сказала она.

Вера взяла его обеими руками.

Ткань была тёплой.

Это оказалось почти невыносимо.

Мамино платье сохранило тепло чужого тела.

Вера прижала его к груди и впервые за всё время почувствовала, как глаза наполняются слезами. Она быстро моргнула. Плакать перед ними не хотелось. Не потому, что это было слабостью. Просто эти двое уже получили от неё слишком много на сегодня.

Полина посмотрела на Романа.

— Я поеду.

Роман кивнул.

— Я позвоню.

Вера закрыла глаза на мгновение.

Даже это.

Я позвоню.

Не «мы поговорим». Не «извини». Ничего. Просто привычная фраза между людьми, которые продолжают свои отношения и уже знают, что будет после того, как законная жена покинет комнату.

Полина взяла сумку со стула. Уже у двери она остановилась.

— Вера Андреевна, я понимаю, что вы сейчас меня ненавидите.

Вера открыла глаза.

— Нет.

Полина растерялась.

— Что?

— Я тебя почти не знаю. Для ненависти этого мало.

Молодая женщина побледнела.

— Я не хотела…

— Не надо.

Полина прикусила губу.

— Я правда…

— Иди.

На этот раз она послушалась.

Через несколько секунд из прихожей донёсся звук открывающейся двери. Потом щёлкнул замок.

В квартире стало тихо.

Роман и Вера остались вдвоём.

Тридцать лет брака и серебристое платье Нины между ними.

— Я отвезу тебя домой, — сказал Роман.

Вера посмотрела на него.

— Нет.

— Ты сейчас не в состоянии вести машину.

— А ты в состоянии?

Он поморщился.

— Не начинай.

— Вот опять.

— Что?

— «Не начинай». «Не кричи». «Не унижай». «Не смешивай». Ты за последние десять минут столько раз объяснил мне, чего я не должна делать, что я уже начинаю забывать, кто из нас кого здесь поймал.

Роман отвернулся к окну.

За стеклом виднелся соседний дом, кусок серого неба и голые ветви старого дерева. В детстве Вера сидела на этом подоконнике и читала французские книжки, пока мать готовилась к спектаклю. Сейчас ей вдруг захотелось открыть окно, чтобы впустить холодный воздух и выгнать из комнаты запах Романа, Полины и её собственный страх. Но платье было в руках, и Вера боялась положить его на кровать.

— Мы поговорим вечером, — сказал Роман.

— Нет.

Он повернулся.

— Что значит нет?

— Значит, не сегодня.

— Вера, нам нельзя оставлять всё вот так.

— Почему?

— Потому что это…

Он не нашёл подходящего слова.

— Неправильно? — подсказала Вера.

Роман посмотрел на неё устало.

— Потому что нам нужно решить, что делать дальше.

— Ты уже решил.

— Это не так просто.

— Для тебя, наверное.

— Для тебя тоже.

Вера покачала головой.

— Нет. Мне сейчас как раз очень просто.

Она подошла к шкафу, где висел пустой тканевый чехол, расстегнула молнию и осторожно убрала внутрь платье. Серебряная ткань легла складками. На секунду Вера задержала ладонь на ней, затем закрыла чехол.

Роман наблюдал.

— Я заберу его, — сказала Вера.

— Конечно.

Она посмотрела на него.

— Спасибо за разрешение.

— Господи, Вера.

— Не произноси здесь это имя. Мама всегда говорила, что ты становишься особенно невыносимым, когда начинаешь призывать Господа свидетелем собственной невиновности.

Роман дёрнул уголком рта. Не улыбнулся, просто старая привычка тела попыталась ответить на знакомую фразу Нины.

Это движение оказалось хуже всего.

На мгновение перед Верой снова появился её муж. Тот самый. Человек, который сидел с Ниной на кухне, спорил до ночи, таскал Соню на плечах, держал Веру за руку в роддоме и однажды ехал через весь город за забытым шарфом, потому что она мёрзла. Все эти люди не исчезли. Они находились здесь, внутри одного тела, рядом с мужчиной, который несколько минут назад целовал Полину в плечо.

Вот почему было так больно.

Если бы Роман всегда был мерзавцем, всё оказалось бы значительно проще.

Вера достала из шкафа длинную сумку для платья, которую мать использовала в поездках, положила чехол внутрь и застегнула. Потом взяла фотографию с туалетного столика.

— Эту тоже заберу.

Роман кивнул.

— Вера…

Она повернулась к нему.

Он стоял посреди спальни Нины, засунув руки в карманы брюк. Так он всегда делал, когда не знал, куда девать руки.

— Мне жаль, что ты увидела это так.

Вера долго смотрела на него.

— А мне жаль, что это вообще было что увидеть.

Роман опустил глаза.

Она ждала продолжения. Может быть, сейчас он скажет: мне жаль, что я сделал это. Мне жаль, что предал тебя. Мне жаль, что привёл её сюда. Что угодно.

Он молчал.

Тогда Вера взяла сумку с платьем и вышла из спальни.

В прихожей сапог Полины уже не было. Остались только ботинки Романа. Рядом с ними стояли туфли Веры. Она надела их, не садясь, сунула фотографию в сумку с тетрадями и накинула пальто. Роман вышел следом.

— Я всё равно тебя отвезу.

— Нет.

— Не упрямься.

Вера застыла с рукой на пуговице.

Потом медленно подняла голову.

Роман понял раньше, чем она сказала.

— Хорошо, — произнёс он. — Извини.

Вера застегнула пальто.

— Ключ.

— Что?

— От квартиры.

Он нахмурился.

— Вера, сейчас?

— Сейчас.

— Это же просто ключ.

— Именно.

Роман несколько секунд стоял неподвижно, потом достал связку. На ней было пять или шесть ключей, маленький металлический брелок от машины и чёрная пластиковая метка студии. Он нашёл нужный и снял его с кольца.

Когда Роман протянул ключ, Вера раскрыла ладонь.

Металл упал в неё с тихим звоном.

Так мало весила вещь, которая тридцать лет означала «ты свой».

Вера сжала пальцы.

— Остальные потом заберёшь, — сказала она.

— Какие остальные?

— Домой приедешь — поймёшь.

Он посмотрел на неё внимательнее.

— Что ты сейчас решила?

Вера взялась за дверную ручку.

— Пока ничего.

Это была неправда.

Решение уже существовало, просто она ещё не могла назвать его словами. Оно было слишком большим для того состояния, в котором она находилась. Но одна вещь стала абсолютно ясной: мужчина, стоящий сейчас в прихожей её матери, больше не имел права входить сюда своим ключом. Всё остальное, вероятно, придёт следом.

Она открыла дверь.

— Вера.

Она обернулась.

Роман стоял на пороге коридора.

— Фотография всё—таки нужна, — сказал он после короткой паузы. — Та, из Монпелье. Если найдёшь потом…

Несколько секунд Вера просто смотрела на него.

Он понял.

Поздно, но понял.

— Забудь, — сказал Роман.

Вера медленно кивнула.

Вот теперь всё стало окончательно ясно.

Не потому, что он изменил.

Не потому, что молодой женщине было тридцать один.

Не потому даже, что Роман надел на любовницу платье её покойной матери.

А потому, что спустя несколько минут после того, как рухнула их тридцатилетняя жизнь, какая—то часть его сознания всё ещё продолжала помнить о фотографии, нужной художнику к шести часам.

Вера вышла на лестничную площадку и закрыла дверь.

Лифт ехал долго. Она стояла перед металлическими створками, держа в одной руке сумку с материнским платьем, а в другой — ключ, который забрала у мужа. Слёзы наконец начали течь, но Вера не вытирала их. Здесь никто не видел. Здесь можно было не сохранять лицо, не объяснять Полине, что ненависть требует знакомства, не слушать Романа и не определять, что из его поступков относится к искусству, а что — к браку.

Лифт открылся.

Вера вошла внутрь, нажала первый этаж и увидела себя в мутном зеркале на стене кабины. Пятьдесят пять лет. Тёмные волосы, в которых уже приходилось закрашивать седину у корней. Размазанная тушь под правым глазом. Пальто застёгнуто неровно. На плече висит сумка с тетрадями, потому что ещё час назад она была преподавателем французского языка и думала о вечернем ужине.

А теперь в другой руке находилось платье её матери, которое несколько минут назад носила любовница мужа.

Вера посмотрела на собственное отражение и вдруг совершенно ясно поняла одну вещь, настолько простую, что её даже не требовалось проговаривать вслух.

Утром она вышла из дома женой Романа Ярова.

Назад вернётся уже другая женщина.

Глава 2. Пока ты была рядом с ней

Ночью Вера почти не спала. Она легла около двух, предварительно проделав все те бессмысленные вещи, которые человек делает перед сном даже тогда, когда понимает, что никакого сна не будет: умылась, почистила зубы, поставила телефон на зарядку, проверила входную дверь, выключила свет в коридоре и даже зачем—то расправила покрывало на той половине кровати, где обычно спал Роман. Только после этого она заметила собственное движение и несколько секунд стояла, придерживая край ткани обеими руками. Подушка мужа оставалась вмятой с предыдущей ночи, на тумбочке лежала книга, которую он читал уже недели три, а рядом стоял стакан с засохшим на дне белёсым следом от воды. Роман не вернулся домой. Не позвонил, чтобы сказать, где останется, и Вера ему тоже не звонила. За тридцать лет они не раз ночевали отдельно из—за съёмок, поездок, больниц, командировок и семейных обстоятельств, но впервые она не знала, в каком доме проснётся её муж, и впервые не испытывала никакого желания это выяснять.

Платье Нины Вера повесила в маленькой комнате, которую много лет называли гостевой, хотя гости оставались там в лучшем случае пару раз в год. Чехол не помещался в обычный шкаф по длине, поэтому она закрепила его на дверце и несколько раз проверила молнию, словно чужое тело всё ещё могло оставаться внутри. Даже после того, как Полина сняла платье, ткань сохраняла её тепло, и это ощущение преследовало Веру всю дорогу домой. Уже в квартире она не выдержала, вынула платье из чехла, осторожно разложила на покрывале и долго осматривала подкладку, застёжки, боковые швы. Серебряная пластинка возле талии действительно держалась хуже других, но ничего непоправимого не случилось. Вера поправила нитку тонкой иглой, найденной в старой шкатулке, и только закончив работу поняла, насколько чудовищно выглядит всё происходящее: муж изменяет ей, а она среди ночи чинит материнское платье после его любовницы. От этой мысли Вера рассмеялась, но смех быстро закончился, оставив после себя сухую боль в горле.

Телефон лежал рядом и несколько раз оживал от сообщений. Первым написал Роман: «Ты добралась?» Вера прочитала и не ответила. Через двадцать минут пришло следующее: «Давай завтра спокойно поговорим». Потом, уже ближе к полуночи: «Я не хочу сейчас делать всё ещё хуже». Вера долго смотрела на последнюю фразу, пытаясь понять, каким способом он собирается определить границу, после которой станет хуже. Молодая любовница в платье умершей матери, видимо, находилась где—то ещё до этой воображаемой черты. Может быть, существовал целый список поступков, которые Роман считал допустимыми, пока все участники вели себя достойно и не осложняли ему жизнь громкими сценами.

Она так и не спросила, где он ночует. Логичным ответом была Полина, и именно поэтому знать наверняка не хотелось. Вера не представляла, живёт ли актриса одна, есть ли у неё квартира, собака, соседка, привычка спать с открытым окном или оставлять чашки возле кровати. До вчерашнего дня вся эта информация не имела для неё никакого значения, а теперь могла внезапно оказаться частью жизни Романа. Человека, с которым Вера прожила почти тридцать лет, вполне возможно, сейчас впускали в другую спальню, давали ему другое полотенце, ставили возле кровати стакан воды. Страшнее самой постели почему—то казались именно эти мелочи. Секс ещё можно было представить вспышкой глупости, страсти, возраста, страха перед старением — чем угодно. Но собственная зубная щётка в чужой ванной уже означала бы устройство новой жизни.

Около трёх часов Вера всё—таки уснула, но уже в половине шестого проснулась от привычного ощущения, что Роман встал раньше неё. Несколько секунд она лежала с закрытыми глазами и слышала что—то похожее на движение по кухне, пока не поняла, что шумит вода в батарее. За окном только начинало светлеть. Вторая половина кровати оставалась пустой и холодной. Вера перевернулась на спину, положила ладонь на живот и стала разглядывать потолок, на котором от редких машин ползли слабые полосы света. Ни плакать, ни злиться уже не получалось. Организм, измученный вчерашним потрясением, будто решил экономить силы и на несколько часов просто выключил всё лишнее.