Серебрянск, императорские слёзы

— Не, предлагаю получить удовольствие на ходу, — предложила Василиса, подхватив друзей под руки и увлекая прочь от белых стен тюрьмы.

— А меня это место натолкнуло на интересную мысль, — слизнула потёкшую сливочную каплю с вафельного конуса Вера. — В такой тюрьме должен был быть врач, так?

— К чему ты клонишь? — прищурилась от яркого солнца Василиса.

— К тому, что у императора он тоже был! Но мы почему-то совершенно не рассматриваем эту версию. — Вера уселась на край фонтана, сняла босоножки и опустила ноги в воду. На осуждающий взгляд Василисы лишь пожала плечами. В конце концов, чем она хуже всех этих детей, уже сидящих в огромной мраморной раковине? Павел, хмыкнув, сел рядом, но разуваться не стал.

— Заметь, сестрёнка, что версии — это твоя прерогатива, а мы с Василисой всего лишь свита. Так что там с врачами?

— Их было двое: Евгений Боткин и Владимир Деревенко. — опустила ладошку в воду и сделала угрожающее лицо в знак того, что видит, как один из мальчишек готовится их обрызгать. Мальчишка сделал вид, что ей показалось, и отвернулся. Вера улыбнулась и продолжила: — Так вот, Боткин, как человек слова, оставив собственных детей, поехал с императором в Тобольск и, в теории, мог помочь с уводом ценностей из-под носа охраны.

— Чую, что сейчас будет «но» … — достала из сумочки прозрачный пакетик Василиса, аккуратно постелила на бортик и села.

— Есть, — согласилась Вера. — В Тобольске он поселился в доме Корнилова, и к нему кто только не ходил лечиться. Да и по свободе перемещения он был не так ограничен, как императорская семья, так что в теории мог передать драгоценности кому угодно.

— Но… — поторопила подругу Василиса, не любившая долгих прелюдий.

— Евгения Сергеевича расстреляли вместе с императорской семьёй в Ипатьевском подвале. А сокровища, что были спрятаны в доме, нашли в тысяча девятьсот тридцать третьем году. Ужинцева указала на схрон во время одного из допросов. А дальше вы уже знаете: почти ничего из тех сокровищ в России не осталось, большинство было распродано большевиками по бросовым ценам.

— Так, а второй фигурант? — ловко поймал кинутый в его сторону мяч Павел и отправил его обратно ребятишкам.

— А вот второй, Владимир Николаевич Деревенко, был хирургом и занимался лечением непосредственно наследника. И вот тут есть сюрприз.

Василиса с Павлом пересели поближе и едва не столкнулись головами с Вериной.

— Как и Боткин, — голос Веры стал чуть выше, и заговорила она быстрее, — Деревенко добровольно последовал за семьёй в ссылку. И так же был поселен в доме Корнилова, но есть один подтверждённый факт, что именно его Николай Второй попросил тайно вынести из дома шкатулку, которую царь называл «самым ценным для них». Деревенко рискнул и выполнил просьбу. Когда он спросил императора о содержимом, думая, что там драгоценности, царь ответил: «Здесь самое ценное для нас: письма Григория».

— И? — Василиса от нетерпения разве что не пускала дым из ушей.

— Их не нашли, — улыбнулась Вера. — Более того, Деревенко пригласили лечить жену председателя Уралсовета и в благодарность за исцеление освободили.

— И он уехал за границу, прихватив заветный сундучок, или два? — хмыкнул Павел и ойкнул. Надувной мячик всё же прилетел по его затылку.

— Ладно, пойдёмте, — рассмеялась Вера, вылезая из фонтана.

— Но ты не прав, — продолжила девушка, после того как обулась и взяла друзей под руки, — Владимир Николаевич остался в молодой Советской России, читал лекции в институте, активно оперировал. Но увы, в тридцать первом был арестован по обвинению в попытке свержения Советской власти. Признал вину и был приговорён к пяти годам ограничения свободы, но его не посадили, только выслали в Луганск, где он вскоре и умер.

— Не понимаю, как это вяжется с твоей монастырской версией, — потёр подбородок Павел.

— Да напрямую, — усмехнулась Вера. — В дневниках Маланьи упоминается некий доктор, передавший с нарочным некую мазь от болезней суставов. И думается мне, что это был Деревенко. А раз передал мазь, то кто мешал передать сундучок-другой с чем-то иным?

— И ты это поняла только сейчас? — хмыкнула Василиса.

— Ну да, — пожала плечами Вера. — Понимаешь, до этого я думала, что всё шло напрямую через Ужинцеву, и даже не рассматривала вариант, что могло быть ещё одно лицо.

— Я вообще не понимаю, откуда в этой кудряшестой голове столько информации, — поцеловала подругу в висок Василиса.

— Память хорошая, — прищурилась на солнце Вера. — Я в школе уроки вообще не учила, кроме математики. Запоминала всё, что рассказывала учительница, и потом пересказывала. К тому же у меня за плечами две библиотеки. Одна, правда, детская. Но в ней было полно и взрослых книг. И я всё записала на корочку. — Вера освободила руку и сделала круговой жест над своей головой.

— И всё же, чем эта информация может нам помочь? — Павел огляделся в поисках кафе.

— Тем, что я могла ошибаться. Может, клад надо искать совсем не в Серебрянске, а идя по следам доктора.

— Так, подруга, ты определись, — развернула Веру к себе лицом Василиса, — за двумя зайцами погонишься…

— На волка наткнёшься, — закончил фразу Лермонтов, возникший за спинами друзей как «чёрный плащ» из мультика.

— Упс… — вздрогнув, рассмеялась Вера. — Я так заикой стану. А куда вы провалились? Оставили нас на произвол судьбы.

— Простите, великодушно, — Лермонтов театрально приложил руку к груди и изобразил глубочайшее сожаление. — Дела государственной важности. Но я услышал часть вашего разговора и должен огорчить: докторская линия — тупиковая.

— Это почему же? — насторожилась Вера, и в голосе её послышались нотки, которые Василиса трактовала как «спасайся кто может, я всё равно права».

— Потому что Деревенко, каким бы замечательным хирургом он ни был, в Луганске умер в тридцать втором. От воспаления лёгких. И перед смертью сжёг все бумаги, что привёз с собой из Тобольска.

— Вот прям все-все? — Вера приподняла одну бровь. — И кто, позвольте полюбопытствовать, это подтвердил?

— Его дочь, — невозмутимо ответил Лермонтов, доставая из кармана мятную конфету. Неспешно развернул фантик, отправил конфету в рот, оглянулся в поисках мусорки, сделал знак «я сейчас».

— Если верить её дневникам, — продолжил майор, вернувшись, — то отец перед смертью нервничал и сжёг в печке все документы, что были в доме.

Василиса присвистнула. Павел задумчиво посмотрел на Лермонтова, затем перевёл взгляд на Веру.

— Получается, что вопрос императорских сокровищ не закрыт? — хмыкнула Вера. — И поимка Бати…

— Поимка Бати — первоочередная задача. Но если мы что-то найдём, то это станет приятным бонусом. А доктор, — провёл ладонью по волосам Лермонтов и посмотрел на Веру с лёгкой, почти незаметной насмешкой, — я уверен, что если Деревенко и вынес что-то из императорского дома, то явно не письма Распутина.

— А что же ещё? — нахмурилась Василиса.

Лермонтов пожал плечами, сощурился, глядя куда-то поверх голов своих собеседников. Над городом начали сгущаться сумерки, один за другим начали зажигаться фонари.

— Николай Второй был совсем не дурак. Распутин был мёртв. Да, письма могли иметь политическое значение, но не личное. А отрекшемуся от престола, опальному царю, чья жена надеется увезти из России детей, сходя с ума от беспокойства за них, и вдруг решает спасти переписку? Не находите это странным?

— Нахожу, — согласилась Вера. Будь она на месте императора, однозначно постаралась бы спасти то, на что можно купить еды и снять домик у моря, а это лучше делать за деньги или бриллианты. Письма побегу вряд ли помогут.

— Что ж, тогда возвращаемся к первоначальному плану, — попробовал подбодрить Веру Павел.

— А как думаете, священники писали дневники? — прикусила губу Вера.

— Чего? — недоверчиво посмотрела на подругу Василиса.

— Деревенко, как и все люди того времени, был верующий, и наверняка перед смертью соборовался. Как думаете, — повернулась Вера к Лермонтову, — можно запросить у епархии такие сведения?

— Попробуем, — кивнул майор. — А пока что нам надо обговорить, что вы будете рассказывать на завтрашней встрече с журналистами.

— С кем? — вновь переглянулись друзья.

Лермонтов лишь хмыкнул, развернул вторую мятную конфету и терпеливо начал излагать свой план.

Глава 7 (похищение)

…Сегодня мы вчетвером сделали то, что иначе нельзя было бы назвать иначе как маленькой шалостью ‒ впервые за долгие месяцы.

Знаю, маменька ещё будет огорчена и взволнована, когда увидит фотографии. Но, Господи, какое же это облегчение ‒ сбросить с себя эти вечные платки и шляпки, что мы носим уже несколько недель! Жарко, душно, и всё время чувствуешь, как ветер касается голой кожи на голове, которую никогда и не видел никто, кроме нас самих да горничных.

Это было необходимо. Болезнь, что скосила нас всех зимой, была ужасна. Корь, тиф, воспаление ‒ я помню, как в бреду мне казалось, что мир рушится, и, очнувшись, я поняла: так оно и случилось. А после, когда жар спал, мы с ужасом смотрели друг на друга: волосы лезли клочьями. Мари старалась не заплакать от обиды, Анастасия, наоборот, хохотала, но у неё всегда такой странный способ справляться с бедой. Татьяна, моя Таня, у которой были такие красивые волосы… она держалась лучше всех, но я видела, как она смотрит на своё отражение.

Мы решили обрить головы все вместе. Наша маленькая победа. И общая тайна. Маменька переживала, что нас обрили наголо, но это было необходимо ‒ после кори стали сильно выпадать волосы. Жаль, она не увидела, как мы, стоя перед зеркалом, смотрели на свои отражения ‒ смешные, похожие на мальчишек, и всё же такие же, как всегда. Я, Татьяна, Мария и Анастасия ‒ОТМА. Мы ‒ это мы, с волосами или без.

Сегодня, когда мы вышли в сад, месье Жильяр захотел нас сфотографировать. Мы были в шляпках, и он, наверное, думал, что так и нужно. Но я, сама не знаю почему, вдруг подала знак. И мы сбросили шляпы. Он протестовал, разводил руками, но мы стояли на своём — смеялись, глядя на его растерянное лицо, и уже предвкушали, как покажем эти снимки маменьке с папой. Я знаю, папенька, возможно, улыбнётся, а маменька вздохнёт, но что поделать ‒ мы остаёмся собой.

Жильяр чуть позже признал, что это выходка была похожа на «действие бьющей ключом молодости». Он прав. В этой нашей клетке, под арестом, в этом лете, когда мы не знаем, что будет завтра, иногда так хочется забыться. Забыть, что мы теперь не Великие Княжны, а просто заключённые. Забыть про отречение отца, про то, как мир перевернулся, и про то, что наша жизнь больше не принадлежит нам.

В такие мгновения ‒ смеха, общей шалости ‒ я чувствую себя почти счастливой. Почти свободной. Как будто мы снова маленькие, в Ливадии, до всех этих ужасов. Когда мы стоим вчетвером, лысые, беззащитные перед фотокамерой, я чувствую: нас не сломить. Не болезнью, не ссылкой. Пока мы вместе — мы сильны. Даже если через год, через два, через десять лет, глядя на эти снимки, я буду вспоминать этот день и эту странную, горькую свободу…

* * *

Вера закрыла тетрадь и посмотрела на сидящих в студии людей. Все такие разные. Кто-то улыбался, другой шептался с соседями, но были и те, кто услышал. Для них Вера и зачитала отрывок из дневника княжны Ольги, чтобы показать, что девочки были такими же людьми, что и все остальные. Да, родились во дворце, но шалили, радовались жизни и строили планы на будущее, как и все.

— Замечательно! — сложила ладошки у груди миниатюрная ведущая. — Чувствуется, что вы, Вера, глубоко погрузились в историю нашей родины и стараетесь относиться к событиям того времени не предвзято. Однако наши зрители интересуются и тем, как проходят поиски утраченных сокровищ семьи Романовых. Вы надеетесь найти в нашем городе новые зацепки или уже знаете, где искать корону императрицы Александры Фёдоровны?

— К сожалению, я не могу раскрывать все аспекты наших поисков, — Вера указала рукой на сидящих рядом Василису и Павла, — во избежание мародёрства. Но ваш прекрасный город действительно подсказал несколько направлений, которые мы активно проверяем.

— Ваши друзья утверждают, что вы невероятно везучие в поисках кладов. И в подтверждение этому предлагаю посмотреть короткий ролик из музея города Серебрянск, в котором недавно открылась выставка сокровищ, более ста лет считавшихся легендой. Внимание на экран.

Свет в студии погас, на экране возникла Маргарита Львовна, хранительница музея. По экрану поплыли картины, кубки, украшения, старинные монеты, крупным планом показали кукол. На заднем фоне мелькнул дед.

В носу Веры защипало. И через мгновение до девушки дошло, что это не от слёз.

— Горим! — раздался чей-то вопль, и тут же сработала противопожарная сирена. Вспыхнул и погас свет.

— Спокойно, — раздался голос из динамиков, — это не учения. Выходим по эвакуационным указателям. Лифтом не пользоваться. Спускаемся по лестнице. Всё под контролем. Без паники.

Павел подхватил девушек под руки и повёл к выходу. Едкий дым быстро распространился по студии, вызывая кашель и слезотечение.

— Тихо, девочки, — Павел проследил, чтобы и Вера, и Василиса крепко держались за поручни. — Спускаемся. Всё хорошо.

— Я ничего не вижу, — обмотала шарфик вокруг головы Василиса.

— Вот, наденьте, — возник рядом человек в форме пожарного, протянув друзьям респираторы. — Идите за мной.

Вера сделала пару вздохов и поняла, что проваливается в темноту.

* * *

Солнечный свет был таким ярким, что даже через закрытые веки причинял боль. Вера пошевелилась, но тело не слушалось. По ощущениям всё вокруг двигалось и шумело. Или это в её голове шумело? Заставила себя открыть глаза. Огляделась. Она лежала на заднем сиденье машины, которая, судя по всему, куда-то очень быстро ехала. Приподнялась на локте, выглянула в окно и снова зажмурилась из-за мельтешения деревьев.

— Очнулась? — произнёс знакомый голос. — Вот и молодец. А будешь вести себя правильно, получишь конфетку.

— Чего? — схватилась за голову Вера. При попытке сесть сильно закружилась голова.

— Эк тебя плющит. Ща, погоди, приторможу.

Машина съехала на обочину и остановилась. Хлопнула дверца. Вера почувствовала, как её вытаскивают из машины, но не стала сопротивляться. Стошнило.

— На, умойся и прополощи рот, но не пей. Хуже будет.

Вера взяла протянутую бутылку и налила воды в ладонь, провела по лицу. Посмотрела на стоящего человека. Коренастый, коротко стриженный, бульдожье лицо.

— Вы? — попыталась встать Вера.

— Сиди. — не дал подняться ей Батя. — Дыши глубже. Я тебе пока расскажу правила поведения.

— А где Василиса, Пашка? — завертела головой девушка.

— Да всё хорошо с ними. Отделались лёгким испугом, — сплюнул в сторону Батя. — Не будешь бычить, и с тобой ничего не случится. А теперь подними ручку и потрогай шею. Не жмёт?

Вера послушно провела рукой под шеей и ощутила ошейник с круглыми холодными вставками.

— Что это? — вновь посмотрела на Батю девушка.

— Страховка, — пожал плечами Батя. — Отойдёшь от меня дальше, чем на пятьдесят метров ‒ получишь разряд током. Попробуешь снять ‒ получишь током. Не станешь слушаться ‒ получишь током. И бонус ‒ небольшой заряд взрывчатки. Если что ‒ останешься без головы. Так что советую быть предельно вежливой, понятливой, не совать нос куда не нужно и уж тем более не пытаться связаться с друзьями. С ними всё в порядке! — цыкнул на Веру Батя, заметив, что та вновь открыла рот, чтобы задать вопрос про Ваську с Павлом.

— Всё, отдохнула. Лезь в машину.

— Меня будут искать.

— Уже ищут. Болваны. — хмыкнул Батя, заводя мотор.

— И куда вы меня везёте?

— Домой. В Серебрянск. Не радуйся так. Никто тебя там не признает.

Батя протянул Вере зеркало. Из которого на неё уставилась ошарашенная, коротко стриженная, блондинка с дурацким пятном на щеке. Девушка попыталась его стереть, краем рубашки. Не получилось. Присмотрелась внимательнее и охнула.

— Не боись, это хна. Месяца через три сойдёт. Так что вглядываться в тебя особо никто не станет.

— Сколько я была в отключке?

— Четырнадцать часов.

— Ох, ё…

— Ничего, через пару часов доедем до хостела, пожрём, помоешься. Выспишься. Станешь как новенькая.

— Но…

— Веди себя хорошо и не задавай вопросов. — Батя вполне выразительно провёл рукой под щетиной и дёрнул головой, показывая, что будет, если девушка не замолчит.

Вера отложила зеркало и уставилась в окно, пытаясь понять, насколько серьёзно говорил Батя о взрывчатке и токе. И если второе ещё можно было проверить и пережить, то второе внушало обоснованные опасения. Вера вновь посмотрела на своего похитителя. Батя спокойно вёл машину, и даже, кажется, что-то довольно насвистывал.