Поля Елисейские. Книга памяти

Василий Яновский

Поля Елисейские. Книга памяти

© Яновский В.С., наследники

© Коростелев О.А., наследники, комментарии

© Мельников Н.Г., предисловие, комментарии

© Бондаренко А.Л., художественное оформление

© ООО “Издательство АСТ”

Незамеченный писатель

Василий Семенович Яновский (1906–1989) – один из тех писателей русского зарубежья, кого смело можно отнести к “незамеченному поколению”. Так, с легкой руки В.С. Варшавского, принято называть генерацию “эмигрантских сыновей”, пришедших в литературу в двадцатые годы прошлого столетия. “Большинство из них родилось в первом десятилетии века. Они успели получить в России только начальное воспитание и попали в эмиграцию недоучившимися подростками. Старшие из них прошли в рядах Добровольческой армии страшный опыт Гражданской войны. Большинство же покинуло родину почти детьми. Они еще помнят Россию и на чужбине чувствуют себя изгнанниками. В этом их отличие от последующих эмигрантских поколений. Но воспоминаний о России у них слишком мало, чтобы ими можно было жить. В этом их отличие от поколений старших”.[1]

Равнодушное непонимание издателей и редакторов толстых журналов, вплоть до середины тридцатых годов отдававших предпочтение маститым литераторам, составившим себе имя еще до эмиграции, отсутствие развитого книжного рынка и своего читателя, наконец, тяжелое материальное положение, а иногда и просто нищета, убивающая саму физическую возможность заниматься литературой, – все это предопределило творческую судьбу большинства молодых писателей “русского рассеянья”.

По воспоминаниям Юрия Терапиано, “подавляющее большинство знало не только бедность, не только работу на фабрике или в бюро, но и длительную безработицу с жалким пособием для безработных (эти годы были как раз годами большой безработицы во Франции и тяжелого положения иностранцев). Страдали также от хронического недосыпания те, которые имели работу: литературные собрания всякого рода начинались и кончались поздно, а утром нужно было рано вставать; так у меня, например, тянулось пять лет, пока я работал в бюро известной распространительной французской фирмы «Ашет». Трудно было также – работавшим – постоянно «перевоплощаться» из «трудящегося» в «писателя» или в «поэта» и обратно”.[2]

Особенно тяжело приходилось прозаикам. Ведь, как известно, для того чтобы написать крупную вещь, например роман – наиболее востребованный на литературном рынке жанр, – требуется не только досуг, но и уединение, хотя бы временное освобождение от необходимости зарабатывать на хлеб насущный. Такой возможностью обладали немногие счастливчики. Прожить на литературные заработки эмигрантскому писателю было невозможно. В эмиграции даже авторы с мировым именем (Бунин, Мережковский, Шмелев) едва сводили концы с концами. Гонорары за журнальные публикации были мизерными; издательский бизнес после кратковременного расцвета начала 1920-х годов дышал на ладан. Издать книгу начинающий писатель мог разве что за свой счет – прекрасно понимая, что в условиях всеобщего обнищания потенциальных читателей затраты не окупятся.

Положим, новичкам в литературе всегда было нелегко, и пробиться на вершины литературного Олимпа дано далеко не всем. Однако могли ли даже самые талантливые и пробивные писатели поколения “эмигрантских сыновей” мечтать о стартовых условиях, созданных, скажем, для их американских или английских сверстников, которые после двух-трех успешных книг становились вполне обеспеченными людьми? И речь идет отнюдь не о поставщиках легковесного чтива. И даже не о писателях, ставших светскими знаменитостями, вроде Фрэнсиса Скотта Фицджеральда или Эрнеста Хемингуэя. Вспомним, что даже такой “трудный” и явно некоммерческий автор, как Томас Вулф, получив Гуггенхаймовскую стипендию за дебютный роман “Взгляни на дом свой, ангел” (1929), смог в течение года жить за пределами Соединенных Штатов и, путешествуя по Европе, спокойно работать над очередной нетленкой, которую, кстати, потом целый год шлифовал и отделывал редактор издательства “Скрибнерс”.

Иной удел был уготован молодым писателям русского зарубежья. За редким исключением они были лишены не только материального поощрения или психологической поддержки со стороны “старших”, нои живого читательского отклика.

“Выключенные из цепи поколений, они жили где-то вне истории, сбоку <…>. Непосредственно даны были только одиночество, бездомность, беспочвенность…” По всем статьям это было поколение неудачников, так и не нашедших дорогу к широкому читателю – в лучшем случае ставших кормом для историков литературы. Немногие удачи – Владимира Набокова или Нины Берберовой, под старость добившихся международной известности, – лишь подтверждают грустное правило. К тому же не будем забывать, что оба счастливчика демонстративно отделяли себя от “эмигрантских сыновей”, да и были овеяны лучами славы лишь после того, как первый из русского писателя перековался в американского, а вторая опубликовала английский перевод своей автобиографии “Курсив мой”.[3][4]

В 1990-е годы, на излете книжного бума, посмертного признания удостоились еще два представителя “незамеченного поколения”: “монпарнасский царевич” Борис Поплавский и Гайто Газданов. Пусть их известность не перешла за границы России, зато на родине они стали, что называется, “культовыми авторами” для литературных гурманов.

Судьба Василия Яновского сложилась менее счастливо. О его произведениях в разные годы весьма сочувственно отзывались такие литературные тяжеловесы, как Георгий Адамович, Владислав Ходасевич, Уистен Хью Оден и Сергей Довлатов, однако имя Василия Яновского по-прежнему “до странности мало говорит современным русским читателям”, хотя он – цитирую довлатовское предисловие ко второму изданию “Полей Елисейских” – “бесспорно принадлежит к числу самых талантливых, глубоких и уж во всяком случае – наиболее оригинальных прозаиков первой эмигрантской волны”.[5]

Со времени, когда Довлатов писал свой хвалебный отзыв о “Полях Елисейских”, прошло тридцать лет, но с тех пор мало что изменилось в писательской репутации Василия Яновского. Даже во время кратковременного всплеска интереса к литературе русского зарубежья, пришедшегося на конец восьмидесятых – первую половину девяностых, произведения писателя не заинтересовали издателей и редакторов толстых журналов и не нашли широкого отклика среди литературоведов.

Практически незамеченным прошло и двухтомное собрание его сочинений, при моем скромном участии выпущенное в 2000 году. Характерно, что даже спустя [6]три года автор статьи о Яновском, вошедшей в биобиблиографический словарь, не только не включил двухтомник в пристатейную библиографию, но и ничтоже сумняшеся заявил: “«Поля Елисейские» – это единственная пока книга писателя, изданная на родине”.[7]

По-прежнему один из самых оригинальных прозаиков первой эмигрантской волны, написавший более десяти романов, множество рассказов, публицистических статей и эссе, известен пока лишь как автор одной-единственной книги: “скандальных” воспоминаний “Поля Елисейские”, давно расхватанных на цитаты специалистами по литературе русского зарубежья. И прежде чем мы перейдем к ней – несколько слов о творческом пути ее создателя.

* * *

Покинув Россию четырнадцатилетним подростком, проведя всю свою жизнь на чужбине, перейдя в конце своей писательской карьеры на английский, Василий Яновский вынес из России “ровно столько, чтобы отравить себе безмятежное существование на трезвом Западе” и навсегда остаться глубоко русским человеком, сохранившим верность великой русской культуре и русскому языку, тому “звучному и варварскому, мощному и необъезженному языку”, на котором написаны лучшие его произведения.

Первые прозаические опыты Яновского относятся ко времени его пребывания в Варшаве, куда он прибыл в 1922 году, нелегально перейдя вместе с отцом и двумя сестрами советско-польскую границу. В Польше он пишет несколько рассказов, в том числе и “Рассказ о трех распятых и многих оставшихся жить” – о разбойнике Варавве, счастливо избежавшем распятия на кресте.

В 1926 году начинающий писатель переезжает во Францию и поселяется в Париже – городе, которому суждено было сыграть особую роль в его судьбе. До конца жизни с щемящим чувством ностальгии он вспоминал неповторимую атмосферу Парижа двадцатых-тридцатых годов – тот магический воздух свободы, “который так потрясающ для русской души и в то же время кажется нам родственным”.[8]

Вскоре после переезда во Францию Яновский втягивается в бурную жизнь русского литературного Парижа: сближается с поэтами-монпарнасцами Борисом Поплавским, Валерианом Дряхловым, Виктором Мамченко, Павлом Бредом (этот экзотический псевдоним принадлежал весьма эксцентричному поэту-дилетанту Павлу Горгулову, который прославился не своими стихами – откровенно бездарными, судя по единодушным отзывам современников, – а бессмысленным убийством французского президента Поля Думе`ра); выступает с чтением своих произведений на литературных собраниях Союза молодых писателей и поэтов и разного рода художественных вечерах; становится постоянным автором журнала “Числа”, ставшего рупором эмигрантской молодежи; заводит знакомства среди эмигрантских писателей “старшего” поколения. Особенно значимым для начинающего писателя было знакомство с Георгием Викторовичем Адамовичем, общепризнанным законодателем мод на Монпарнасе, мэтром молодых парижских литераторов, которого, как позже подчеркивал Яновский, “в первую очередь надо благодарить за возникновение и развитие особого климата зарубежной литературы”. Критические статьи и эссе Адамовича, с их апологией “человеческого документа” и неприязнью к формалистическим “вывертам”, безусловно, во многом сформировали эстетическое сознание начинающего прозаика.

Не менее важным для Василия Яновского было и общение со сверстниками, молодыми русскими литераторами, завсегдатаями монпарнасских кафе, готовыми до утра рассуждать о блаженном Августине, Достоевском, Блоке, о “Закате Европы” Шпенглера, яростно спорить, перескакивая с одной темы на другую, о литературных новинках, свежем “четверговом” выпуске “Последних новостей”, о политике, религии, философии, России и пр., и пр.

Активно участвуя в литературной жизни русского Парижа, Яновский поступает на медицинский факультет Сорбонны (в 1937 году он получает степень доктора медицины). До конца жизни прозаик совмещал писательскую деятельность с врачебной практикой. Выбранная профессия повлияла на формирование творческого “я” писателя, пожалуй, не меньше, чем философские труды высоко почитаемых им Николая Федорова и Анри Бергсона или проза Селина и Кафки. Врачебный опыт наложил глубокий отпечаток на многие произведения Яновского и обусловил характерные особенности его творческой манеры: откровенные, без боязни слов натуралистические описания, пристальное внимание к физиологии человека (то, что в рецензии на одну из книг Яновского Михаил Осоргин назвал “клиническим нецеломудрием”), жесткая правдивость в освещении таких сторон человеческой жизни, как насилие, голод, страх, физические страдания, парализующие духовное “я” человека, и т. п.[9]

Эти черты уже в полной мере проявились в автобиографической повести “Колесо”, одной из главных тем которой стала “спокойная, бесстрастная жестокость мира”, безжалостно калечащая людские судьбы. В 1930 году, при содействии Михаила Осоргина, повесть вышла отдельной книгой в издательстве “Новые писатели” и была переведена на французский язык, получив заглавие “Sachka L’Enfant qui а Faim”. В центре повествования “Колеса” – судьба рано осиротевшего мальчика Саши, как и тысячи его сверстников, ввергнутого в кровавый хаос Гражданской войны. Обреченный, в условиях всеобщего одичания и разгула низменных страстей, на отчаянную борьбу за существование, он не раз оказывается в критических ситуациях, из которых далеко не всегда выходит без внутренних потерь. Так, например, доведенный до крайней нужды, он связывается с компанией карточных шулеров, а один раз чуть не совершает убийство с целью ограбления. Как отмечал один из рецензентов, “инстинкт звериного самосохранения душит человеческие порывы его мягкой и в известном смысле даже музыкальной души”. Однако, несмотря на все жизненные тяготы и потрясения, несмотря на постоянные столкновения с людской подлостью и жестокостью, мучительно взрослеющий герой “Колеса” преодолевает в себе низменное, животное начало и, наряду с “каким-то смутным стремлением пострадать за правду”, сохраняет человечность и веру в добро.[10][11]

Теме людского страдания – одиночества, нищеты, нравственной деградации в условиях одуряюще монотонного труда за кусок хлеба – посвящены довоенные рассказы Яновского “Тринадцатые”, “Документ”, “Рассказ медика”, “Розовые дети”, “Вольно-американская” и роман “Мир” (Берлин, 1931). В них “с кропотливой и безжалостной правдивостью” (по выражению Г. Адамовича) повествуется о беспросветном существовании опустившихся русских эмигрантов, после разрыва с родиной не сумевших найти себе место в жизни и затерявшихся в “сорных лабиринтах” большого современного города (в обобщенном образе которого едва угадываются черты Парижа).

Роман “Мир” и большинство рассказов исполнены отчаяния, пронизаны нигилистическим отрицанием “бессмысленного балагана” жизни; критики отмечали в них многочисленные психологические неувязки, “нарочитость физиологических нагромождений” и, главное, постоянные срывы в стиле. Все это создало писателю репутацию последователя Арцыбашева и Леонида Андреева, не способного к глубокому осмыслению и творческому преображению действительности, у которого “ткань искусства все время рвется, и сквозь нее проступает быт, жизнь, сырой материал”.[12][13]

Этой нелестной репутации Яновский обязан и весьма сдержанным приемом следующей книги писателя, повести “Любовь вторая” (Париж, 1935). В ней он попытался преодолеть трагическую безысходность прежних писаний, взяв тему религиозного преображения. По общему приговору рецензентов (отметивших “напористую талантливость”, “внутреннюю серьезность”, “сердечную правдивость и глубокую человечность”, с которой была написана повесть), с темой этой Яновский не справился – прежде всего потому, что духовное просветление главной героини (бедной девушки-эмигрантки, прошедшей суровую жизненную школу одинокого и полунищего существования на чужбине) было изображено психологически неубедительно и оставляло впечатление авторского насилия над материалом. “Религиозный экстаз героини Яновского едва ли обоснован с достаточной художественной убедительностью. Правда, тема религиозного возрождения – чрезвычайно трудная, не удавшаяся даже таким великим мастерам, как Достоевский: выхода нет, но герой берет Евангелие и с ним уходит – за пределы литературы. Неуловимая граница между художественным творчеством и религиозной тенденцией стирается, а между тем именно в умении найти здесь тончайшую меру и должно заключаться искусство”.[14][15][16]

Тем не менее “Любовь вторая” ознаменовала перелом в художественном сознании и мировоззрении писателя, отразила его стремление выйти из тупика бесплодного нигилизма и потребность “обрести нечто, не убегающее, не скользящее вместе со всей окружающей мнимой действительностью”, найти “спасительный клапан, пусть мнимый, но всё же дающий людям возможность существовать”.[17]

Подобным “спасительным клапаном” для Яновского стала его деятельность в религиозно-философском обществе “Круг”, которое было организовано в 1935 году по инициативе И.И. Фондаминского, мечтавшего о возрождении духовного союза русской интеллигенции и основании “Ордена воинов-монахов, пламенно верующих в правду христианского учения и готовых на жертву и подвиг для освобождения России”.[18]

Как и замышлял Фондаминский, “Круг” стал местом встречи двух эмигрантских поколений и в какой-то степени помог преодолеть отчуждение “эмигрантских сыновей” – литераторов-монпарнасцев, увлеченных учением гностиков и склонных “толковать христианство в духе восточного дуализма, отрицающего мир и историю”, – от “отцов”, среди которых тон задавали близкие “Новому граду” Г.П. Федотов, К.В. Мочульский, мать Мария, Н.А. Бердяев и другие мыслители, исповедующие идеалы социально активного, творческого христианства.[19]

Идеологические установки “Круга” и “Нового града”, равно как и философские концепции Анри Бергсона и Н.Ф. Федорова (знакомство с работами этих мыслителей оказало огромное влияние на мировоззрение писателя), легли в основу наиболее значительного довоенного произведения Василия Яновского, романа “Портативное бессмертие”. Рассказывая о борьбе идеального содружества (полумонашеского ордена Верных) – ни много ни мало – за нравственное возрождение человечества и установление Царства Божия на земле, автор романа затронул важную проблему: о способах достижения этой цели. Один из Верных, “современный Савонарола” Жан Дут, изобретает особые омега-лучи, лучи любви: при попадании в зону их действия все живое “подвергается чудесному влиянию, претерпевает райское изменение”. Однако у Жана Дута и его единомышленников, считающих, что наука и техника могут и должны способствовать установлению царства божественной гармонии и всеобщего счастья, появляется яростный противник, член того же общества Верных Свифтсон. С точки зрения Свифтсона и немногих его сторонников, для утверждения христианских идеалов нельзя пользоваться никакими другими методами, кроме религиозной проповеди: настоящее духовное преображение человечества возможно лишь с помощью самостоятельной внутренней работы каждого человека. Механическое воздействие на человеческую душу (пусть и осуществляемое с благими намерениями) воспринимается им как насилие, лишающее человека свободной воли. Как проницательно указывал Владимир Варшавский: “Это осуждение опыта Жана Дута равняется, в сущности, осуждению всей демократической и технологической цивилизации, так как несомненно, что под видом чудодейственных лучей в романе аллегорически изображен современный машинизм, способный при соответствующей социально-нравственной реформе привести не к «производству» любви, конечно, а к устранению материальных препятствий, обрекающих людей на подчинение законам звериного существования и мешающих освобождению любви, заложенной в глубине сердца каждого человека”.[20]

Стоит отметить, что трогательно-беспомощная утопия о преображении человечества “лучами любви”, воскрешающая в памяти ветхозаветные пророчества Исайи о грядущей на нашей многогрешной земле абсолютной гармонии: о волке, мирно лежащем возле ягненка, младенце, беспечно играющем над норой аспида, – захватывает лишь периферию сюжета “Портативного бессмертия”. В центре авторского внимания – мятущаяся душа неприкаянного русского эмигранта, представителя “святого рыцарства” мечтателей, “шатунов-неудачников, художников”, мучительно переживающего ущербность своего одинокого “я”, утратившего смысл жизни, покинутого среди враждебно-равнодушного мира “других”, человека кризисной предвоенной эпохи, подсознательно ощущающего симптомы близкой катастрофы привычного мироуклада.

И философская проблематика, и формально-композиционные особенности романа свидетельствуют о возросшем писательском мастерстве Яновского, сумевшего творчески усвоить и переработать разнородные литературные влияния. По мрачному колориту отдельных эпизодов, показывающих конвульсии большого города (символ бездуховной европейской цивилизации XX века) и призрачную, бессмысленную жизнь его обитателей, задавленных рутиной монотонного труда и убожеством обывательского быта, “Портативное бессмертие” родственно многим выдающимся произведениям французской литературы того времени, прежде всего романам “Путешествие на край ночи” Л.-Ф. Селина и “Тошнота” Ж.-П. Сартра.

Из русских произведений, не только созвучных тематике “Портативного бессмертия”, но и повлиявших на его генезис, стоит отметить в первую очередь романы Ф.М. Достоевского, Бориса Поплавского (“Аполлон Безобразов”, “Домой с небес”) и скандально прогремевшую в литературном мире русского Парижа “поэму в прозе” Георгия Иванова “Распад атома”. С произведениями Поплавского и Иванова роман Я[21]новского роднят бесфабульное построение, мощная лирическая стихия, обилие эмоциональных монологов и философских медитаций героя-повествователя. Его раздумья и воспоминания, сопровождающиеся прихотливыми ассоциативными скачками, растворяют в себе приметы конкретной реальности, неимоверно расширяя духовные координаты пространства и времени, сопрягая в единое целое сиюминутные впечатления и образы далекого прошлого.

Роман “Портативное бессмертие” появился в печати перед самой войной и, по сути, остался не замеченным и эмигрантскими читателями, и критиками: “тень Гитлера уже падала за Рейн”, “в воздухе пахло кровью”, и русскому литературному Парижу, доживавшему свои последние дни, было совсем не до утопий о младенце и аспиде, мирно уживающихся друг с другом.

Во время Второй мировой войны Василий Яновский навсегда покидает Европу. За день до подхода немцев, 12 июня, писатель уезжает из обреченного Парижа. Ему удалось перебраться на территорию свободной зоны, в Монпелье, далее – в Касабланку (Марокко), откуда в июне 1942 года на борту португальского парохода он вместе с супругой Полиной (урожд. Перельман) и малолетней дочерью отплывает в США.

Очутившись в Америке, Яновский, как и многие русские эмигранты, приехавшие туда из залитой кровью Европы, был, по его собственным словам, “потрясен”: настолько разительно отличались привычки, психология, образ жизни и культурные традиции американцев от европейских (а тем более русских!). “В Америке всем нам предстояло выдержать еще раз экзамен, – пишет Яновский в своей «книге памяти» «Поля Елисейские». – Задача заключалась в том, чтобы сохранить личную классификацию при общей ревизии ценностей. И впервые за мною не было ни кружка, ни общества, ни другой объединяющей силы”.

Вакуумное состояние интеллектуального одиночества, в котором подобно многим русским эмигрантам оказался Яновский, помогла преодолеть работа в экуменическом обществе “Третий час”, возглавляемом известным публицистом русского зарубежья Еленой Александровной Извольской. Вместе с Извольской, теософом Ирмой де Манциарли, композитором Артуром Лурье и бывшим лидером “младороссов” Александром Казем-Беком (после войны уехавшим в СССР и благополучно устроившимся там при Московской патриархии) Яновский принял активное участие в организации этого религиозно-философского общества. С 1946 года при “Третьем часе” выходил одноименный журнал, в котором было опубликовано несколько статей Яновского (в журнале также печатались работы Н.Ф. Федорова, Н.А. Бердяева, Пьера Тейяра де Шардена, Жана Маритена и других выдающихся европейских мыслителей). “Общая ревизия ценностей” коснулась и личной жизни писателя. Вскоре по прибытию в Новый свет он расстается с женой и связывает свою судьбу с Изабеллой Михайловной Левитиной (урожд. Гольдбиндер; 1913–2004).

Зарабатывая на жизнь медициной, Яновский не переставал писать художественную прозу. Правда, почти все его вещи, написанные в Америке, ждала трудная издательская судьба. Из-за яростных нападок многих сотрудников “Нового журнала” на роман-притчу “Американский опыт” главный редактор, Михаил Карпович, вынужден был приостановить его публикацию, которая в результате растянулась почти на три года. Отдельной же книгой роман вышел только в 1983 году в нью-йоркском издательстве “Серебряный век”.[22]

Не лучшей была участь и других произведений Василия Яновского.

“Портативное бессмертие”, выпущенное в 1953 году “Издательством имени Чехова”, вызвало незаслуженно пренебрежительные отзывы эмигрантских критиков, один из которых, В.А. Рудинский, назвал роман “претенциозной, пошлой и антихудожественной книжкой” (при этом, разумеется, не утруждая себя хотя бы элементарным анализом, подтверждающим подобную оценку) и высказал мнение, что для издательства и для литературной репутации писателя “было бы лучше, если бы этот опус не появлялся в свет”. Когда же “Издательство имени Чехова” закрылось и права на его книги перешли к издательству “YMCA-Press”, нераспроданный тираж “Портативного бессмертия” был сожжен. Роман “Заложник”, с большими сокращениями напечатанный в “Новом журнале” (1960. № 60, 61; 1961. № 62, 63), так и не был опубликован полностью и к тому же не нашел положительного отклика в эмигрантской прессе. Роман “По ту сторону времени” (первоначальное название, по имени главного героя, “Корней Ямб”) и вовсе был отвергнут редактором “Нового журнала” Романом Гулем и в результате впервые вышел в английском переводе.[23][24]

Неслучайно относительно недавно опубликованные фрагменты из дневников Яновского поражают обилием ламентаций вроде: “Опять на распутье. Печатаю отрывки «Заложника». Ни отзвука” (26 января 1961 года); “Год как дал Гулю роман – нет ответа. Господи, покарай хама!” (19 декабря 1962 года); “Гуль позвонил вечером. Отказал печатать «Корнея Ямба». Что же это такое?” (1 октября 1963 года); “На каком языке писать? Для какого читателя? Для какого издателя?” (22 февраля 1964 года); “Нищета, негритянки: не хотят платить. Статейка моя тоже брошена мне назад в морду… Роман швыряют назад. Русский писатель без языка, без читателя, без издателя. Американский доктор среди бушменов; христианин без благодати. Хочется отстраниться (навсегда и от всего!)” (30 июля 1964 года).[25]