Альфа. Присвоенная волком

Я был холоден и бесстрастен, как сама смерть.

Я замер, чувствуя, как тишина поглощает каждую мелодию леса, каждый вздох ночного ветра. Я знал, что для них мои слова звучат как сталь, со скрежетом врезающаяся в их инстинкты, в их жажду крови и свирепую природу. Мой запрет противоречил самой сути многих из них, но они понимали: моя воля была мощнее их природы. Мой закон — выше их желаний.

Я чувствовал напряжение в толпе, каждый взгляд, обращённый на меня, был полон глухого, подавленного страха и — в то же время — восхищения. Они знали: перед ними не просто альфа. Перед ними воплощение силы, воли и древней безжалостности, которую не сломит ни мольба, ни бунт. Я был создан не для того, чтобы слушать, а для того, чтобы приказывать и безраздельно править.

Молодой волк по имени Лоренцо, стоящий у края стаи, вдруг едва заметно пошевелился, не выдержав давления тяжёлого взгляда. Это движение было почти незаметно, но я уловил его. Во мне вспыхнуло холодное презрение, почти неразличимое, но жгучее. Я подошёл к Лоренцо, медленно, будто смакуя каждый шаг, и вся стая, как по команде, напряглась, чувствуя, что грядёт неизбежное.

— Ты что-то хотел сказать, Лоренцо? — голос был обманчиво спокойным, почти ленивым, но в моих интонациях проскальзывала угроза, скрытая под налётом холода.

Лоренцо замер, глядя на меня, не в силах произнести ни слова. В его взгляде читалась смесь страха и стыда, но где-то в глубине плескался огонь, тот самый, что порой загорается в тех, кто не способен покорно склонить голову. Но я уже не видел перед собой живого существа, волка, члена стаи. В этот миг я видел перед собой только зерно сомнения — маленькую тень бунта, которую нужно было вырвать с корнем, прежде чем она окрепнет и заразит других.

Мгновение — и рука, ловкая и сильная, взлетела, обхватив шею Лоренцо. Один рывок — и молодой волк оказался на коленях, задыхающийся, беспомощный перед силой своего альфы. Вокруг воцарилась напряжённая тишина, в которой слышно было только тяжёлое дыхание и хрип молодой жертвы в моих руках.

— Запомни, Лоренцо, — произнёс я, наклоняясь к его лицу так близко, что наши взгляды встретились, — я терплю ошибки. Иногда. Я даже прощаю слабость. Но сомнение? Никогда.

Я отпустил его, резко, словно сбросил с себя ненужный груз, и Лоренцо, едва удержавшись на ногах, отошёл назад, стараясь не поднимать взгляда. Теперь в его глазах было только смирение — и ледяной страх. Я вернул его в то состояние, в котором он должен был находиться: полного подчинения и покорности.

Я оглянулся, давая остальным понять, что это была не просто демонстрация. Это был урок, которым я выжигал в их памяти простую, но вечную истину: сомневаться во мне — значит навлекать на себя мой гнев. А мой гнев был силой, с которой они не могли справиться. Они не знали, насколько жесток я могу быть, но инстинктивно чувствовали, что каждый, кто осмелится бросить мне вызов, будет раздавлен, как хрупкая ветка под тяжестью волчьей лапы.

Вокруг царила тишина, только где-то вдалеке раздался крик ночной птицы, пронзительный и тягучий, словно предупреждение. Волки молчали, затаив дыхание. Я стоял перед ними, взгляд, по-прежнему ледяной и безразличный, скользил по лицам подчинённых, как охотничий нож, выбирающий себе следующую жертву.

— Вы — моя стая, — сказал я тихо, но каждое моё слово падало, как раскалённые угли, обжигая уши каждого волка. — Ваша жизнь — моя собственность. Ваши желания — моя воля. Мы выживаем не благодаря силе каждого из вас. Мы выживаем благодаря силе стаи. И эта сила исходит от меня. Поэтому запомните: любая мысль, противоречащая моим приказам, — это не просто ошибка. Это предательство. И я клянусь, предателей среди нас не будет.

Мои слова обрушились на их головы. В них не было пафоса, не было ярости. Только холодный, убийственный расчёт и железная уверенность. Волки, замерев, слушали, понимая, что этот зверь — их господин, их бог и их проклятие.

Я выпрямился, фигура — высокая, сильная, вся наполненная тем могучим спокойствием, которое бывает у хищника, знающего свою власть. В глазах моих теперь не было ни следа недовольства — лишь удовлетворение от того, что моё слово вновь было выжжено в сознании каждого. Я знал, что моя власть, моя воля — единственная преграда между этими волками и первобытным хаосом. Я удерживал их на краю бездны, направляя, подавляя, контролируя. И они понимали, что любой другой альфа сломался бы под тяжестью этой ответственности.

Я был другим. Я был для них не просто лидером, но самой смертью, медленной, хладнокровной и неумолимой, которая пришла в их мир, чтобы удержать их в узде.

Глава 5

Рафаэль

Я стоял на опушке, погружённый в темноту, и холодный воздух леса плыл вокруг меня, проникая под кожу, заполняя лёгкие. Ветер принёс с собой запах хвои, сырой земли, ночного неба. Этот запах вонзался в сознание, вытеснял всё остальное, растапливал последние остатки человеческого — всё то, что было костью и плотью, поддающимся контролю. Лес звал меня, как зовёт кровожадная пучина своих утопленников.

Я медленно сбросил с себя одежду, чувствуя, как каждая мышца под кожей напрягается, как будто сопротивляясь неизбежному. Сначала рубашка — ткань с шорохом упала на землю, как отжившая своё старая кожа. За ней последовала остальная одежда. Оголённое тело вздрогнуло от прикосновения ночного воздуха, но я едва заметил это. Я смотрел на свои руки, белеющие в сумерках, как чужие. Ещё мгновение — и они будут бесполезны, забудут, как держать меч, как сжиматься в кулак. Останутся лишь лапы с острыми когтями.

Это чувство всегда приходило как тяжесть в груди, как затихающая тишина перед грозой. Я в последний раз вдохнул холодный воздух, полный запахов леса и ночи, и отпустил… контроль. Отпустил ту жалкую нить, что удерживала меня в форме человека. И оно началось.

Всё происходило быстро, болезненно, но в то же время удивительно знакомо. Хруст костей раздался в тишине, резкий, почти гулкий — звук ломаемых палок под сапогом, но это ломалось собственное тело, подчиняясь зову древней магии, всплывшей откуда-то из глубин моего существа. Кости хрустели и меняли форму, растягивались и изгибались под непреодолимым давлением, как будто в них одновременно вкручивали сотни невидимых винтов. Жгучая, пульсирующая боль прокатилась по телу волнами, захватывая каждую мышцу, каждое сухожилие. Но я не издал ни звука, не проронил ни стона — это был мой ритуал, моё посвящение, моё проклятие.

Рёбра разошлись, грудная клетка расширилась, словно в ней должно было поместиться что-то большее, чем человеческие лёгкие. Пальцы искривились, вытянулись в длинные, изогнутые когти. Я почувствовал, как моя челюсть ломается и удлиняется, как зубы обостряются, становясь кинжалами, идеально приспособленными для разрывания плоти. Кожа покрылась жёсткой, густой шерстью, чёрной, как сама ночь, которая окутывала меня, как тяжёлая пелена.

Это было и болью, и освобождением одновременно. Я чувствовал, как тело больше не принадлежит человеческим законам, как оно поддаётся дикой, древней силе, отзываясь на зов инстинкта, который шептал мне о крови, о ярости, о том, что есть лишь один закон — закон зверя.

И вот я стоял на четырёх лапах, тяжёлый, могучий, огромный. Я был волком, и весь мир предстал передо мной в новом свете. Зрение стало острее, ночное небо засияло оттенками тёмно-синего и серебристого. Воздух был полон запахов — запахов земли, деревьев, животных, даже далёких ручьёв, что пробивались сквозь корни и камни. Я знал теперь каждую тропу, каждую щель в скалах, каждую тень — всё стало моими владениями, моими охотничьими угодьями.

Человек во мне исчез, растворился. Остался только волк.

Мир вокруг изменился. Обрёл новую яркость, новые детали, новые смыслы. Каждый звук стал чётче, каждый запах приобрёл остроту, от которой кружилась голова. Я слышал, как в кустах шелестит мышь, как хрустят под когтями корни деревьев, как далеко-далеко, на другой стороне леса, кто-то — может быть, олень, а может, просто глупая птица — бежит от чего-то невидимого. Для меня теперь не существовало преград, не существовало границ. Лес стал моим владением, моим миром, моей охотой.

Сердце билось ровно и уверенно, каждое движение было выверенным и точным, как удар хищника, который знает, что может взять всё, что пожелает. Я рванулся вперёд, беззвучно, плавно, как тень, что скользит по земле, не нарушая покоя ночи. Я не просто бежал — я сливался с лесом, становился моей частью, душой. Плавное движение лап по земле, легчайший шелест ветра, который скользил между деревьев, — всё это было единым потоком, единым дыханием. Я не охотился — я просто был.

Охота для меня была чем-то большим, чем простой инстинкт выживания. Это было выражение моей сущности, моей силы, моей воли. В эти моменты я чувствовал себя хозяином мира, полновластным правителем, которому не нужны законы, кроме одного — закона крови. Никто и ничто не могло преградить мне путь, остановить или укротить меня. Я был альфой, диким и неукротимым, и в этом мире, полном серых теней и бледных силуэтов, не было никого, кто мог бы сравниться со мной по мощи и жажде власти.

Адреналин струился по венам, как огонь, заполнял всё моё существо, подталкивал, разжигал, требовал. Я ощущал этот первобытный, древний зов в каждом нерве, в каждом вздохе. Слишком долго мне приходилось сдерживаться, слишком долго я носил на себе маску человека. Теперь маска сорвана, сброшена, и перед лесом, перед ночью предстал истинный хищник, король, для которого не существует преград, и мир, наполненный запахами и звуками, принадлежал только мне.

Я знал, что всё живое в радиусе моих чувств ощущает меня — каждый зверёк, каждый хищник. Они боялись, прятались, прижимались к земле, не смея подать голоса, не смея нарушить мою безмолвную поступь. Они знали, что я пришёл за ними, и неважно, на кого падёт взгляд. Я был альфой, и в эту ночь лес был моей игрушкой.

Я, не сбавляя скорости, рванул вглубь леса, туда, где звуки становились приглушённее, а запахи — насыщеннее. Я был королём в этом царстве ночи и мрака, единственным, кому принадлежали и власть, и свобода.

Глава 6

Аделайн

Наутро адвокат привёз соглашение о погашении долгов после заключения брака. Я перечитала его дважды и подписала, понимая, какой ценой сохраняет семейное дело. Дату свадьбы назначили на конец следующей недели. Когда адвокат уехал, слуга передал: Рафаэль ждёт меня в кабинете. Я даже не подошла к зеркалу. Последнее, чего хотелось после этой подписи, — стараться понравиться будущему мужу. От воспоминания о его словах за ужином лицо горело.

Сердце стучало всё громче, пока я шла по длинному, почти бесконечному коридору, мимо каменных стен, освещённых лишь мягким светом редких свечей. С каждым шагом пол казался всё более скрипучим, воздух всё более густым. Я пыталась успокоить своё дыхание, но мысли не давали мне покоя.

«Ты ничего ему не должна. Ты здесь ради своей семьи, ради того, чтобы защитить свое имя и их память, сберечь свое наследие, а не потому, что он может управлять тобой». Повторяя это, я почувствовала, как гнев внутри медленно сменяется решимостью. Я не собиралась уступать. Я не позволю ему думать, что это так просто.

Дверь в кабинет Рафаэля была массивной, сделанной из тяжёлого тёмного дерева. Я толкнула её, и, стоило мне сделать первый шаг внутрь, как меня окружила давящая атмосфера комнаты. Всё в кабинете было организовано безупречно: большие книжные шкафы, громоздкий стол из тёмного дерева, кожаные кресла, окна, плотно закрытые тяжелыми тёмными шторами. Комната казалась лишённой света и тепла, будто отражала самого Рафаэля — властного и непреклонного.

Рафаэль сидел за столом, расслабленно откинувшись в кресле. Его поза была спокойной, даже ленивой, но напряжённость, исходящая от него, было невозможно не почувствовать. Он смотрел на меня, не моргая, и его ярко-зелёные глаза блестели хищно и опасно. Казалось, что он видел меня насквозь, читал мысли ещё до того, как я успевала их озвучить. Было в нем что-то звериное, что-то нечеловеческое… как и его дикая красота. От этого взгляда по спине пробежал холод, но я не позволила себе ни малейшего признака слабости.

— Аделайн, — наконец произнёс он, и его голос, глубокий, с лёгким, почти незаметным оттенком сарказма, разбил тишину. — Я рад, что ты нашла время для нашей беседы.

Я прищурилась, стараясь сохранять твёрдость, и сделала шаг вперёд.

— Не думаю, что мне был предложен выбор, — ответила я, стараясь придать голосу твёрдость, но мои слова прозвучали резковато. Я сразу поняла, что Рафаэль заметил моё колебание — едва уловимый изгиб его губ это подтвердил.

— Возможно, — проговорил он, медленно выпрямляясь, — но выбор у тебя был, когда ты подписала договор. Теперь у тебя есть только обязательства.

Он говорил спокойно, но в каждом слове была угроза. В его голосе не было ни просьбы, ни малейшей попытки сгладить резкость. Он будто бы бросал мне вызов, как волк, показывающий клыки.

Я почувствовала, как гнев поднимается внутри меня. Я подошла ближе и остановилась, глядя на него с вызовом.

— Вы считаете, что имеете право решать, что мне делать? — проговорила я, и голос, хотя и дрожал, звучал твёрдо. — Этот брак — результат старых договорённостей, и я здесь не потому, что согласна с ними, а потому, что это единственный способ спасти наследие и все дело моей семьи. Но не думайте, что вы можете контролировать меня.

Рафаэль вскинул брови, и в его глазах мелькнуло нечто похожее на забаву. Он поднялся со стула и медленно подошёл ко мне. Когда он остановился напротив, нас разделяло всего несколько шагов, и я осознала, насколько он высок, насколько силен. Я невольно напряглась, пытаясь не показать, насколько близость этого человека выбивала меня из равновесия.

— Ты считаешь, что я хочу контролировать тебя? — сказал он, и его голос стал мягче, но в этой мягкости была скрытая угроза. — Я установил условия, и они были приняты. Если ты думаешь, что можешь нарушить их — ты глубоко заблуждаешься. Всё здесь принадлежит мне, — он слегка наклонился вперёд, не отрывая взгляда от глаз, — в том числе и ты.

Я почувствовала, как ярость и страх смешались в груди, вызывая прилив горячей волны к лицу. Я выпрямила спину, не отводя взгляда.

— Если вы рассчитываете, что я просто подчинюсь… то вы явно переоцениваете себя, — произнесла я медленно. — Я не привыкла, чтобы мной командовали.

Рафаэль ухмыльнулся, его глаза блеснули, и эта улыбка была наполнена почти животной, хищной уверенностью.

— Забавно, — сказал он тихо, и его голос был подобен шелесту листьев в преддверии шторма. — Я не привык, чтобы кто-то ставил под сомнение мои решения. Не привык, чтобы кто-то сопротивлялся. Но, возможно, в этом и будет своя прелесть научить тебя подчиняться.

Я хотела бросить ему что-то в ответ, но слова застряли у меня в горле. Я чувствовала себя, как мышь, загнанная в угол, и его взгляд, цепкий и проницательный, словно протыкал меня насквозь.

— Думаешь я позволю себя учить покорности? — сказала я, наконец, после долгого молчания. — Думаешь, мы в средневековье… — я махнула рукой, не находя слов, чтобы выразить, как сильно меня отталкивает вся эта ситуация. — Если бы не моя семья, я бы никогда не согласилась.

Рафаэль смотрел на меня, и в его взгляде не было ни капли сожаления или понимания.

— Твои желания здесь не имеют значения, — ответил он, и его слова были словно удар. — Ты подписала договор. Ты согласилась. Теперь ты здесь, и у тебя есть лишь два пути: смириться или столкнуться с последствиями.

Я не могла поверить своим ушам. Его холодность, эта уверенность, что всё будет так, как он скажет, вызывали во мне протест. Я шагнула к нему, сжав руки в кулаки, и вскинула подбородок.

— Я не стану вашей игрушкой, — бросила я, глядя на него в упор. — Мое дело выйти за вас замуж. Ничего другого вы от меня не получите!

Рафаэль, казалось, удивился моей дерзости, но затем его лицо приобрело более жёсткое выражение, и он сделал шаг вперёд, сокращая дистанцию. Дыхание сбилось, когда он оказался слишком близко, его тёмный взгляд словно обволакивал меня.

— Ты должна кое-что запомнить, выучить наизусть, Аделайн, — прошептал он, его голос был едва слышен, но в нём сквозила неприкрытая угроза. — Здесь ты играешь по моим правилам. Как бы сильно ты ни сопротивлялась, ты будешь моей. Это было решено задолго до твоего появления.

Глава 7

Аделайн

Рафаэль стоял напротив меня, холодный и неподвижный, словно вырезанный из камня.

— Теперь о порядке в доме, — произнёс он с нетерпением, пододвигая ко мне папку. — Прочти до конца, прежде чем спорить.

Он протянул мне папку с документами, и я почувствовала, как ледяной укол страха пронзил сердце. Пальцы Рафаэля, крепко державшие папку, словно подчеркивали мою беспомощность, мою полную зависимость от него. Я осторожно взяла папку, чувствуя вес её содержимого. Этот свод законов — не просто правила, это моё будущее, написанное чужими руками, не оставляющее места для сомнений и вольности.

Он наблюдал за мной с почти безжалостной прямотой, и меня охватила дрожь, когда я развернула первый лист. Прямо на первой странице был написан заголовок: «Законы семьи Монтальво для супруги главы рода». Каждое слово словно отбрасывало тень, утверждая свою власть, своё требование подчинения.

Я медленно пролистала страницы, и с каждым пунктом отчаяние разливалось по телу холодными волнами. Первый пункт: «Жена обязана отражать достоинство семьи Монтальво в каждом жесте, каждом слове, каждом своём поступке.» Меня охватило ощущение клетки, из которой нет выхода. Здесь не было места для моих собственных желаний, для моей личной свободы.

Дальше: «Внешний вид супруги должен соответствовать строгим традициям семьи. В любой момент времени она обязана выглядеть так, чтобы олицетворять честь и величие рода.» Это было как удар — моя личность, моя сущность теперь просто фасад, который должен соответствовать требованиям. То есть и трусы мне тоже будут выбирать? Куда я попала? Что это за тирания?

Я перевернула ещё страницу. «Передвижения супруги внутри поместья ограничены. До свадьбы она не может покидать его территорию без ведома главы семьи.» Слова словно зазвучали в голове, эхом отдаваясь болью: «Не может покидать…» Я вдруг почувствовала, что это не просто ограничения, это ловушка, из которой не сбежать. Моё пространство, моя свобода — всё теперь контролировалось этим домом, его законами и, конечно, Рафаэлем.

Пальцы задрожали, но я быстро скрыла это, крепче сжав страницы. Я подняла глаза на Рафаэля, с трудом удерживая в них твёрдый взгляд. Мне хотелось кричать, разорвать эти страницы, бросить их к его ногам. Но он не отводил взгляда, его глаза были холодны и проницательны, как у хищника, который знает, что его жертва поймана, что у меня нет шансов вырваться.

— Это — всего лишь начало, — сказал он, его голос был тихим, но твёрдым. — Семья Монтальво веками соблюдала эти правила. Они не подлежат изменению. А теперь ты можешь идти к себе в комнату. С расписанием дня тебя ознакомит донья Исабель.

Я сжала зубы, чувствуя, как слова застревают в горле, словно камни. Я не хотела подчиняться, не хотела становиться частью этого мрачного сценария, написанного задолго до меня. Но каждый взгляд Рафаэля говорил о том, что от меня не ждут согласия. Здесь, в этом доме, моё будущее уже решено. Я развернулась и пошла прочь. Несколько раз заблудилась, прежде чем попала к себе в комнату.

А когда оказалась внутри, открыла папку и бегло пробежалась глазами по правилам. Каждый пункт был пронумерован и выделен жирным шрифтом.

Протокол общения

В присутствии главы семьи или старших членов рода супруга обязана придерживаться определённых формулировок. Ей нельзя спорить, прерывать, повышать голос или выражать несогласие публично, чтобы не подрывать авторитет главы. Все возражения могут обсуждаться только наедине и с его разрешения.

Ритуалы и участие в церемониях

Супруга обязана посещать все традиционные церемонии семьи, не пропуская ни одного важного события. Отказ или пропуск расцениваются как неуважение к предкам и корням семьи, что считается серьезным проступком. В таких случаях её могут ограничить в привилегиях или подвергнуть особым дисциплинарным мерам.

Строгий дресс-код

Супруга обязана следовать утверждённому стилю одежды, который выбирает глава семьи или уполномоченная личность (например, домоправительница). Её наряды, украшения, цветовые сочетания и даже прически должны соответствовать принятым стандартам. Это правило действует и для неофициальных случаев — даже в своей комнате она обязана поддерживать презентабельный вид.

Ограничение социальных связей

Ей запрещено вступать в контакт с посторонними без разрешения. Все визиты, телефонные звонки и переписка контролируются, и разрешение на них выдаёт глава семьи. Её круг общения ограничен только проверенными и одобренными людьми, и она обязана докладывать о каждом контакте.

Запрет на личные счета и финансы

Супруга не имеет права на личные финансовые активы. Все её расходы контролируются семьёй, и только глава решает, какие средства и на что она может тратить. Она обязана отчитываться за каждую трату и не может вести никакую экономическую деятельность.

Запрет на использование фамилии в личных целях

Ей строго запрещено использовать фамилию Монтальво для получения привилегий или покровительства вне семьи. Она обязана быть представителем рода, но её статус не должен использоваться для личной выгоды или для продвижения личных интересов.

Поддержание безупречной репутации

Репутация — одна из важнейших составляющих. Супруге запрещается участвовать в любых скандалах, интригах или действиях, которые могут нанести ущерб имиджу семьи. Даже её мимика и жестикуляция должны быть сдержанными и благопристойными. Она не должна привлекать к себе внимание ни одним необдуманным поступком.

Чёткие временные рамки

Все её действия, перемещения и даже время отдыха подчиняются строго определённому расписанию. На личные прогулки, отдых и прочие занятия отводится определённое время, и все нарушения этого графика караются.

Запрет на воспоминания о прошлом мужа

Супруге запрещено обсуждать или задавать вопросы о прошлых отношениях, браках или семьях мужа. Темы из жизни главы семьи, которые были до её вступления в дом, считаются запретными и подлежат уважению и сохранению в тайне. Любое упоминание считается недопустимым вторжением в личное пространство главы и влечёт за собой последствия.

Обязательство иметь наследников

Одна из основных обязанностей супруги — дать семье наследника. Она должна принять и поддерживать традиции рода и в этом аспекте, и её здоровье, время и жизнь подчинены этой цели.

Последний пункт напрягал больше всего остального.

Но это не брак — это тюрьма, это пожизненное заключение. Кем они себя возомнили эти Монтальво!

Я едва успела отступить в сторону, как высокая фигура появилась в дверях моей комнаты без стука. Женщина средних лет с идеально уложенными седыми волосами и строго поджатыми губами. Лицо её было суровым и холодным, словно выбитым из мрамора. Донья Исабель. Легенда этого дома, живая тень Рафаэля, которой, казалось, достаточно одного взгляда, чтобы пригвоздить к месту любого, кто переступил порог поместья.

— Сеньорита Аделайн, — её голос прозвучал низко и сухо, отчего у меня по спине побежали мурашки. Донья Исабель осмотрела меня с ног до головы, словно проверяла, достойна ли я стоять на этом ковре, дышать воздухом этой комнаты. В каждом её движении ощущалась острая холодная враждебность, прикрытая тонким слоем профессиональной вежливости. В её взгляде было что-то, что разом указывало: ты здесь чужая.

Я стояла, будто пригвождённая к полу этим пронзительным, осуждающим взглядом. Я знала, что могу развернуться и уйти, но ноги не двигались, а слова, которые вертелись у меня на языке, казались слишком неуместными, слишком бесполезными под гнетом этого молчаливого присутствия.

— Вам следует ознакомиться с правилами, установленными для новых членов семьи, — начала донья Исабель, её интонация была ровной, но в голосе слышался ледяной оттенок. Она продолжала говорить, не сводя с меня внимательного, почти оценивающего взгляда. — Как будущей супруге сеньора Монтальво, вам предстоит освоить традиции и правила дома, чтобы избежать неловких инцидентов.

Её слова были произнесены чётко, с едва заметным нажимом на «неловких инцидентов», отчего у меня возникло чувство, что любая ошибка, любой неверный шаг будут немедленно замечены и жестоко наказаны.

— Дом… требует определённого порядка, — продолжала донья Исабель, делая паузу после каждого слова, словно вколачивая их прямо в сознание. — Мы гордимся традициями и не привыкли к изменениям. Вы должны быть осторожны в своих действиях и поступках, чтобы не нарушить вековые устои.