Двое на печи, не считая собаки

На сковороде, которая уже хорошо прогрелась на печи, зашипела капля свиного сала. Я положила первую лепешку, и тут же по избе пополз аромат жареного теста. У меня тут же свело желудок, а от вида шлейфа плавящегося сыра потекли слюнки.

Гордей привстал, облокотившись на стол. Его ноздри чуть расширились, уловив запах. Он ничего не говорил, но его внимание было приковано к сковороде, где жарилась лепешка.

Я перевернула, и снизу открылась идеальная корочка – хрустящая, с темно-золотыми кружевами.

Первую лепешку я положила на деревянную доску, разрезала ножом на несколько секторов и, не дожидаясь, протянула один Гордею. Пар еще шел, сыр тянулся тонкой, ароматной нитью.

Он взял осторожно, обжегся, слегка втянул воздух, но не отложил, а откусил. Замер. В его глазах промелькнуло удивление, которое тут же сменилось удовольствием. Он медленно прожевал, чувствуя хруст теста, упругость и соленость сыра.

– Ну? – не выдержала я, сама отламывая кусочек. Горячее тесто обжигало пальцы, а сыр обволакивал язык.

Сначала он доел свою порцию, и только потом ответил:

– Пойдет! – сказал он довольно коротко, в голосе проскользнула некая теплота. – Очень даже пойдет! И холодным есть можно.

– Можно, – кивнула я, потянувшись за еще одним куском.

Наши пальцы соприкоснулись, и я отдернула руку. Еще чего, глупости какие!

Видимо, и его это напугало, потому что руку он убрал так же быстро.

– Хорошая еда поднимает настроение, – потянулся он за столом. – А еще разгоняет мысли. Готова начать работу?

Конечно, хотелось заняться домом, да привести его в порядок, но работа есть работа.

– С чего начнем?

Глава 8

– А начнем мы с пропажи подростков.

Я немного опешила, не ожидая, что разговор начнется с моих проблем.

– А как же посох?

– Это подождет пару дней. А вот если у меня не будет помощника, то вряд ли я посох смогу найти. Так что давай, рассказывай, как все было.

Я смотрела на него и тяжело вздохнула. Вот если бы у меня осталось хоть что-то из памяти настоящей Аленки, было бы гораздо проще. Но воспоминаний не было, поэтому и рассказывать было нечего.

– Не помню, – честно призналась я. Честность – всегда лучше вранья. Особенно когда и сказать-то нечего.

– Это уже интересно. Память стереть мнемот мог. Но вот откуда он в ваших местах?

Я только плечами пожала. Кто такой мнемот, я не знала и уж точно не знала, откуда он пришел. Поэтому решила, что начальству столичному будет виднее. Глазками хлопнула и продолжила смотреть на него. Гордей постучал пальцами по столу.

– У тебя были в последнее время какие-нибудь стрессы?

– Родители умерли, – вспомнила я то, что говорил Иван. – Друзья пропали, а я и не знаю куда.

Он кивнул чему-то своему и поднялся.

– Мне нужно отойти, проверить кое-что. Я отойду ненадолго, а ты можешь возвращаться в съезжую избу, обязанности выполнять.

– Угу, – кивнула я, прикидывая, какие у меня еще могут быть обязанности, кроме сидения в избе да карауливания корово-крадов.

Дождавшись, когда он уйдет, я быстро подхватила еще одну лепешку и выскочила следом. Поземка легко бежала по дороге, заметая мои следы. Я же шла в лес. Это было первое, что должна была сделать лесная ведунья. Я ничего не помнила из жизни Аленки, но прекрасно помнила то, чему учила меня бабушка. Если ты благоволишь лесу, лесная ведунья поможет тебе и ягоды найти, и дорожку покажет, коли заблудился. А Аленка была ведуньей как раз, значит, должна была иметь связь с лесом.

Первые деревца, еще недоросший молодняк, встретили меня, поглаживая по рукам. Узнали, значит. Я приложила руку к первому большому дереву и позвала:

– Лешенька, ты меня слышишь?

Он услышал. Пришел по первому зову, представ передо мной лихим парнем – с рубахой навыпуск да в теплых валенках. Простой такой, свой, родной.

– Слышу тебя, Аленка, – начал он, улыбнувшись. Да так улыбнулся, что сердечко мое растаяло да затрепетало, как бабочка. – Давно тебя не было. Стряслось что?

Леший подошел и стал смотреть на меня глазами, похожими на два лесных озера, в которых отражались верхушки сосен.

– Беда, Лешенька, – выпалила я, чувствуя, что на душе становится легче от одного его вида. Леший – часть леса, его душа; с ним можно было не притворяться. У лешего с лесной ведуньей связь прочная, вечная. – Пропали ребята, с которыми я недавно гуляла. И ничего не помню, словно память кто-то выскоблил.

Леший нахмурил брови, да вся его веселая, озорная улыбка с лица сбежала.

– Память… – протянул он задумчиво. – Лес помнит все, да не в нашем лесу вы гуляли, а на западном периметре. Там места гиблые, связь с ними тонкая. Не чувствую я ничего, да и лесной дух ничего не говорит. Тумана тогда было много, странного. Не простой туман, чужой. Может, он память и затуманил?

– А откуда туман пришел?

– Со стороны Запредельного озера. – Леший приложил руку к земле, словно прислушиваясь. – Твои друзья к озеру тебя звали, а ты словно и не слышала: стояла в сторонке, смотрела в одну точку. А потом развернулась и пошла прочь, на крики друзей не отвечала.

– Словно подменили меня, да?

Леший кивнул и убрал руку, прерывая связь с лесом.

– Ты в деревню ушла, а друзья твои к озеру пошли, тому, что со стороны болот.

– И что с ними, Лешенька? Живы они?

– Лес не видит, Аленка, – покачал он головой. – Не видит он смрад болот: там болотницы и болотники живут. И озера он не чувствует: там Водяной правит. Чужая это вотчина, не наша. Да и ты… неправильно ты поступаешь, Аленка. Горе твое уважаю, но лес ты бросила, оттого многое в нем происходит не с ведома. Одному мне не управиться, помощь ведуньи нужна. А твои способности ведьмы только помочь могут.

Повернулась я, да на друга другими глазами посмотрела.

– Ведьмы?

– А то я не заметил! – леший сложил руки на груди и отвернулся в сторону. Обиделся. – Ты не только зверей и птиц стала слышать, но и людей видишь насквозь. Думаешь, я не заметил? Видишь правду и ложь, зло видишь в людях. Это от леса отдаляет, Аленка. Ты здесь нужна, лесная хозяйка. Люди – они зло, люди только проблемы лесу приносят.

Я постояла и посмотрела в землю, обдумывая, что сказать. С лешим ссориться нельзя: он единственный друг надежный для лесной ведуньи. Но если про ведьму он прав, то Аленка не была такой – недавно стала. Не от этого ли загрустила, не от этого ли развернулась да от озера прочь пошла? Слишком много вопросов. Да и этот мнемот-бегемот еще.

– А мнемотов в лесу нашем не видно было?

– Эти даже при большом желании кромку леса не переступят. Как демоны и аспиды. Такие лес уничтожить могут – нет им доступа.

– Хорошо. – Кивнула я, да возвращаться собралась.

– К своему собралась?

– К кому? – развернулась я, уже собравшись уходить.

– К гостю твоему, что по лесу топает аки медведь на пасеке? Он тебе, Аленка, не помощник: он из другого теста сделан. Из того, что по законам силы живет, а не по законам леса. Сила у него большая, но противоречит нашей. Не пара он тебе.

– Разберусь, – бросила я. – А где он, говоришь, топает?

– Так чай, в стороне озера и топает.

– Ладно, уведу его подальше.

– Твоя воля, – вздохнул леший, махнув на меня рукой. – Только вот что… – Он шагнул ко мне, от него пахло мхом, прелой листвой и деревом. – Память твоя не просто стерта – прикрыли ее, как листвой засыпали, чужим наваждением. Чтобы ты не смотрела куда не надобно, оттого и не помнишь ничего. Потому к воде не ходи: как нахлынет, с ума сойти можно, коли не держаться за что-то настоящее очень крепко.

– Спасибо, Лешенька, – поклонилась я ему.

Он отступил, и фигура его стала терять четкость, растворяться между деревьями.

– И сожги пучок полыни на берегу, прежде чем к воде спуститься. Это туман чужой разгонит на некоторое время.

– Где бы взять его только, – развела руками. – Нет у меня в тереме никаких запасов.

– К Яге иди, она подсобит. Только возьми… как обычно.

И исчез. И что взять – непонятно, где Ягу искать – неясно. Знаю только то, что Гордей топает аки слон в посудной лавке: веточки ломает, тропки не выбирает, прется напрямую – от этого ягодные кусты ломаются, по весне не взойдут.

И вот его выгонять из леса моего нужно, пока работы он мне не прибавил.

Глава 9

– Вот так и знала, – пробормотала я себе под нос, пробираясь через снег и наступая на знакомые следы валенков, глубоко утопшие в сугробах. Они были грубые, неуклюжие, словно медведь потоптался. На его пути обнаружился сломанный куст брусники, притоптанные побеги малины, даже одна молодая березка стояла переломленная, словно этот медведь навалился на нее всем весом.

Екнуло сердце от обиды: лес – не столичный проспект, здесь каждый куст дышит, каждое дерево на счету. Особенно зимой, когда и так всем тяжело живется. Я шла все быстрее, сильнее злясь с каждым шагом.

И вот увидела его. Гордей стоял на краю небольшой поляны спиной ко мне и смотрел вдаль, где между деревьями проглядывала свинцовая полоса Запредельного озера. Он стоял неподвижно, но по фигуре было видно, что напряжен, как и вся природа вокруг.

– Эй! – крикнула я во весь голос. – Ты что в моем лесу хозяйничаешь?

Он повернулся ко мне, но на лице его не было ни капли смущения – только полная собранность и настороженность.

– Тебя искал.

– Меня здесь нет. И не было бы, если бы ты весь лес на уши не поднял своим приходом. Искал меня – ищи там, где оставил. Лес-то ломать зачем? У тебя глаз нет, чтобы тропу выбрать?

Он взглянул на поломанную березку, но не сразу понял, из-за чего я злюсь.

– Ты из-за нее?

– Столичные мажоры, – фыркнула я, подходя к деревцу.

Руки приложила и начала читать заговор, который еще бабка моя зачитывала, когда ветер ломал деревья в саду. Выплела из ленты косу и подвязала сломанный ствол.

– Виноват, – коротко произнес он за моей спиной. Правда, ни оправданий, ни жалости в голосе не было. Как и наглости столичной. Вину не чувствовал, но урок извлек. Ну, хотя бы с этим будем работать – не все сильно запущено. – Ты чувствуешь, что от озера словно зовет кто-то, тянет туда?

Я прислушалась и почти сразу ощутила. Это был не зов в прямом смысле: зимний лес оставался тихим. Но была тяга – тяжелая, наваливающаяся на грудь камнем, сжимающая сердце тоской. То самое чувство, о котором говорил Леший.

Я сглотнула, сунула руку в карман и нащупала последний кусок лепешки, успевший остыть на холоде.

– Чувствую. Но это что-то местное, родное.

Я ощущала: то, что тянет туда, не могло прийти извне. Так же, как я чувствовала лес, едва переступив его порог, так же чувствовала и то, что было в стороне озера.

– Ты не должна туда ходить, – строго сказал он, глядя на меня.

– Сам же пришел сюда. Как говоришь, за мной. А теперь – не ходить?

– Здесь что-то не так. Подростки пропали не просто так: это была хитро спланированная ловушка. И расставлена она была не на них, а на тебя. Я проверил по своим каналам: во всех местах, где пропадали люди, это были лесные ведуньи.

Ледяные пальцы сдавили мне горло. Леший говорил про чужеродный туман, застилающий память, а Гордей – про ловушку для ведуний. Может, непреодолимая тяга и туман – начало той самой западни, в которую попадали другие?

И тут мне стало жалко ребят. Я их не знала, но за молодежь всегда переживала. А уж как оказалась сама в молодом теле, да узнала, что это друзья мои были, еще сильнее стало больно. Ловушка была для ведуньи, а попались в нее обычные дети. Нет, совсем мне это не нравится, да и не по-человечески это – друзей в беде бросать.

– Нужно туда пойти. Только подготовиться надо хорошенько. Веточку полыни сжечь перед тем, как ступить на берег озера.

– Возвращаемся?

Я только головой помотала.

– Нет у меня дома трав таких.

Да и никаких нет. А я еще Мирославе обещала укроп для ребенка взять. Да и вообще надо посмотреть, чем эта баба Яга богата: может, разживусь другими травами, нужными в хозяйстве. Я ж еще с детства помню – бабушка моя травницей была, много рассказывала про народную медицину.

– Надо идти к бабе Яге.

Сама сказала – и быстро на Гордея взглянула. Не засмеет ли? Вдруг в его столичной сказке таких не бывает? Но нет: лишь покачал головой да согласно кивнул.

– Странная ты, Аленка.

Я вскинула на него вопросительный взгляд. Неужели заподозрил что-то? Смотрю на него, а у самой сердце бешено заходится от страха.

– Много про тебя слышал, прежде чем приехать. Много про тебя говорили: про отсутствие знаний лесных ведуний, про то, что обязанности не соблюдаешь, про истеричность да характер заносчивый.

И главное – сказал и стоит, смотрит. Словно реакции моей ждет. А чего ждет-то? Истерики? Не помню я уже, как истерики закатывать. С первым мужем закатывала, со вторым научилась подход другими способами искать. Вот и стою – смотрю на него.

Главное – не моргнуть первой.

– К Яге надо идти, – повторила я.

– Кто такая? – согласился перевести тему Гордей.

Память начала выдавать то, что я знала: костяная нога, ступа, избушка на курьих ножках. И цена, которую данная сказочная личность запрашивала за свои услуги.

– Она знает многое о лесе, может заглянуть под воду и дать то, что позволит подойти к озеру. Вот только плату она обычно запрашивает…

Я посмотрела исподлобья на Гордея, но тот, видать, совсем не читал сказок в детстве.

– Что просит? – поторопил меня Гордей.

– Обычно она добрых молодцев на лопату сажает да в печь засовывает.

– Непрактично, – не моргнув глазом, ответил мой сыскарь.

Я бровь вздернула. Этот сухарь столичный и бабу Ягу мерить по эффективности будет?

– Такой подход даст мало, в первую очередь этой пожилой женщине. Можно запросить золото, товары или пропитание.

– Вот ты и будешь пропитанием, – зашипела я, разворачиваясь и шагая обратно.

На этот раз я вела его по звериным тропам, едва заметным посреди снега. Он шел след в след, стараясь не ступать в сторону. Молчание было напряженным, но уже менее неловким. Когда злишься, остается мало времени на расшаркивание.

Когда мы вышли из леса, стало уже темно. Окна моей избы светились теплым желтым светом. Неужели забыла свет выключить? Хотя какой там свет в избе-то?..

Глава 10

– Мирослава?

Когда я открывала дверь, у меня было какое-то нехорошее предчувствие. Нет, я не думала, что ко мне забрались грабители. Грабить будут только свои, а все свои в курсе, что у Аленки дом запущен и пуст. Но вот предчувствие было недоброе.

Девушка подняла голову и радостно мне улыбнулась, откинула косу и с интересом посмотрела на Гордея.

– А я немного прибраться решила, порядок навести. Гости у тебя, а дом не обжит, к людям порядочным не приспособлен.

И вот во мне вздыбилась девичья гордость – руки зачесались космы ей поотрывать. А сама думаю: права ведь она. Дом запущен хуже некуда, самой тошно было бы жить, не то что гостей приводить. Ничего я не сказала, прошла в дом да посмотрела на труды ее. Девушка хорошо постаралась: пол был вымыт, в печи чугунок покряхтывал, а на столе уже тарелки стояли да крынка с молоком.

– Благодарствую, Мирослава, – сказала я, оглядывая дело рук ее. – Ты столько сделала для меня, а Митяйку-то где оставила?

Засмущалась отчего-то девушка, взгляд отвела, стала руки полотенцем вытирать.

– Да с Димитром оставила.

Склонила я голову набок, глядя на нее. И житейская моя мудрость подсказывала, что не все ладно в ее словах.

– И Димитр так просто отпустил тебя к местной ведунье, которую только сегодня за шиворот к колодцу отволокли?

Совсем пятнами красными покрылось ее лицо, взгляд еще ниже опустился. Рядом стоял Гордей и с интересом наблюдал за нашим разговором. Так увлекся, что даже валенки не снял – с них сейчас ручьем снег на пол стекал.

– Он хороший, – проговорила она.

– Хороший. – Кивнула я, обходя комнату и садясь за стол.

– А Димитр у нас кто? – не вовремя встрял в разговор Гордей.

Мирослава оживилась, щеки разрумянились, постыдные пятна прошли.

– Так купец он, возит товары на рынок да почтовые посылки.

– Почтовые, говоришь? – задумался он на секунду. – А где дом твой?

– Так вон, на соседней улице, с красным петушком.

Гордей, не заходя в дом, снова накинул тулуп и открыл дверь.

– Скоро вернусь. Вы тут по-женски поболтайте, а мы там по-мужски.

И вышел.Посмотрела я на девицу, а она глаз с двери не сводит.

– Димитр, – напомнила я ей о муже. Она тут же встрепенулась, дернулась да глаза отвела от двери. – Сидит сейчас с ребенком?

Она кивнула.

– Хороший отец.

– Хороший. А чего у тебя дом не украшен?

Я осмотрела избу – украшений и правда не было.

– А праздник-то какой?

– Так Коляда же скоро! – Мирослава смотрела на меня как на ненормальную. – Ты что, жениха встретить не хочешь?

После двух мужей как-то не хотелось. Но не признаваться же ей в этом, поэтому я просто пожала плечами. Но Мирослава так легко не сдавалась, и я еще долго сидела на лавке, выслушивая лекции о том, как нужно обзавестись мужем и как в деревне без мужика плохо. Знаю, слышала. Вот только она с нашей советской закалкой не встречалась. А уж коли мне дан второй шанс, то свою жизнь на стирку чужих трусов я спускать не намерена! Но приходилось сидеть и слушать, чтобы подозрений не вызывать.

– В самую темную ночь ты должна подойти к окну и посмотреть на улицу. Среди узоров ты увидишь лицо своего суженого!

Я продолжала сидеть на лавке, подтянув колени к груди, и пыталась не заснуть от нудных наставлений Мирославы. Разговоры о том, что нужно найти мужа, причем обязательно зимой, чтобы весной уже свадьбу сыграть, утомляли. И вот уже второй час я слушала, как правильно выбирать мужа – ночью, через промерзшее окно.

Хоть бы Гордей быстрее вернулся.

– Мирослава, – не выдержала я, – это же глупость. Ночью в окно ничего не видно.

– А вот ты иди и посмотри.

Я нехотя встала, сунула ноги в валенки и подошла к окну. Сквозь мутное стекло я четко видела две вещи: ночь и ни одного жениха. Правильно, какой идиот будет ходить в трескучий мороз ночью по улице? Да и кому нужен жених с отмороженными причиндалами?

Но я продолжала стоять у окна. Так было удобнее: Мирослава думает, что я жениха высматриваю, и не будет приставать с глупыми расспросами. Да и смотреть, как ночью деревня укрывается толщей снега, тоже было интересно.

А деревня к вечеру погрузилась в тихий сумрак. Над избами легла мягкая темная пелена, и лишь в редких оконцах теплились огоньки – словно последние угольки домашнего очага, сторожившие покой хозяйских душ. Птицы давно спрятали головы под крыло, умолкли, а деревья, нахмурив голые ветви, стояли настороженно, вслушиваясь в дыхание ночи.

Над землей разливалась глубокая тишина – сама Матушка-Ночь накрыла все вокруг своим теплым, лоскутным покровом. Но вот – чу! Раздался легкий хруст под ногами.

Зима шла по деревенским околицам – неспешно, величаво. Она трогала лапы елей, вздымая с них серебряные перья инея, гладила пересохшие колодезные жерди, намораживала тропинки от избы к избе. Подол ее белой, пушистой свиты шелестел по утоптанной земле, и на месте каждой лужицы рождался зеркальный лед. Мороз крепчал, термометры в окнах медленно ползли вниз – все встречало свою давно ожидаемую владычицу.

На плече у Зимы висела большая заплечная котомка, расшитая серебряными нитями. В ней хранились морозные духи с запахом рассветной стужи, сосульки разной длины, вьюжная мука. Похоже, крышечка одной скляницы была плохо закрыта, и потому за владычицей тянулась легкая метелица – белый шлейф, что разносился по тропам, засыпая крылечки и изгороди.

Я потерла глаза, вглядываясь в темноту ночи. Показалось. Ведь показалось же? Не может же посреди ночи по улице ходить женщина в одном платье. Мороз на улице лютый, даже скотину не выгоняют, а тут – без валенок, без шубы, в одних черевичках. Я снова потерла глаза, но образ женщины пропал.

Вот привидится же. Это от постоянного высматривания женихов, не иначе. Надо завязывать с этим и браться за работу.

Глава 11

Я шагнула в сторону от окна, но образ женщины в белом платье снова показался.

Нет, ну так совсем не пойдет! Какая-то ненормальная фифа из столицы приехала да пошла шляться по улицам. Небось невеста этого Гордея за ним потащилась в наши дебри. А мне потом что? Поутру бежать, багром вылавливать красотку из реки? Ни за какие коврижки – я завтра выспаться хочу!

Я схватила дубленку, сунула ноги в валенки, накинула платок на голову и выскочила за дверь. Колючий ветер бросил в лицо иголки снежинок. Свет шел только из окон домов, поэтому женщину было сложно разглядеть, но я заметила длинный подол белого шлейфа, скрывшийся за ближайшим домом. Поправив платок, бросилась в ту сторону.

Перед поворотом поскользнулась и растянулась на дороге, проехав по раскатанному льду. Перечислив всю деревенскую детвору, которая устроила здесь целый каток – поименно и по батюшке, – поднялась на ноги, но тут же шлепнулась снова.

Просто потому, что колени подкосились.

Не каждый день увидишь, как по дороге бегает круглый белый шерстяной комок. Да и шерсть у него была такая густая и пушистая, что я невольно запахнула дубленку – от короткого ворса особого тепла не было.

– Нашел его? – спросила женщина мохнатого звереныша.

Тот только покачал своей большой пушистой головой и понуро ее опустил.

– Этого старого идиота нужно срочно найти! – гневалась женщина, поцокивая каблучком по ледяной глыбе, на которой стояла. – Чую, что он где-то здесь! Найти и вернуть! Устроил себе, видите ли, отпуск. Да в какое время? Мало ему летних месяцев?! Нет, надо было сейчас все бросить!

Я вжалась в ближайший сугроб, с интересом разглядывая незнакомку. Кажется, ей совсем не было ни холодно, ни страшно. Зверя она не боялась, обращаясь с ним как с домашним питомцем. Интересно, кого она потеряла?

– Я ему устрою… потом, когда вернется. А сейчас давай все проверим.

Она развернулась – и вокруг разлетелась снежная вьюга.

– Ты подготовил околицу и старый хутор?

Маленький пушистик опустил голову и виновато потерся носом о подол ее платья.

– Тогда поспеши. Возьми сосульки из моей котомки и укрой ими колодцы да заборы. У часовенки Святой Ксении насыпь побольше мягкого снега – она любила, когда ее кутали в белое тепло. На мельничных крыльях прихвати мороз, укрепи их. А на речку лед нагони – пусть успокоится, путникам путь верно держит.

Она поставила котомку на землю. Зверек юркнул внутрь: что-то зазвенело, загремело – и через миг он уже стоял с полным набором волшебных принадлежностей. Махнув хвостом, он стрелой метнулся к заносам.

– А теперь проверю соседние деревни, – сказала женщина, повернулась вокруг своей оси и тут же исчезла. На ее месте остался лишь вихрь белых снежинок.

Я натянула съехавший валенок и подошла к месту, где она стояла. Даже следов от туфелек не осталось. А может, их уже замел снег.

– Ты что на морозе делаешь? – раздался за спиной знакомый голос, и твердая рука ухватила меня за локоть, пытаясь оттащить к дому.

– Пусти! – отбивалась я. Так хотелось найти хоть одну деталь, доказывающую, что женщина в платье была здесь. Но ведь скажешь кому – не поверят.

– Ты чего здесь делаешь? Метель разыгралась, дорогу домой потом не найдешь!

– Тебя о том же хотела спросить, – огрызнулась я, направляясь к берегу реки. Кажется, женщина отправила существо к околице.

– Куда ты, дуреха? Заблудишься!

Но я продолжала идти, несмотря на метель. Я почти дошла, но Гордей схватил меня за руку и силой потащил обратно.

– Отпусти! – пыталась вырваться я, но он держал крепко и упорно тянул к дому. – Там женщина в платье. Ты никого из своих девушек здесь не ждешь?

Гордей остановился, посмотрел на меня, протер рукой щеки, залепленные снегом, потом приложил ладонь ко лбу.

– Вот находятся же такие… потом от лихорадки лечи.

Он снова потащил меня, но я уперлась и указала вперед, где уже виднелась кромка воды.

– Вон! Теперь ты мне веришь?

Вот только на берегу была не женщина, а тот самый мохнатый зверек. Он спустился к самой воде, где между двух камней шумел темный холодный ручеек. Зверек вынул прозрачный шарик и бросил его в воду – тот зашипел, словно горькое зелье, и ушел в глубину.

Зверек отпрянул – и тут же по глади поползли тонкие морозные паутинки. Они тянулись одна к другой, срастаясь в прочные льдины. Те наползали, утрамбовывались – и вскоре река легла под ледяным панцирем.

Зверек достал легкую инеевую шаль и набросил ее на мельничный шест. Дерево тихо скрипнуло, и по нему пополз серебристый иней. То же он проделал и со вторым крылом мельницы.