Двое на печи, не считая собаки

– Тебя там посадник ждет, допрос учинять будет.

Да я и сама видела, что допрос будет с пристрастием, поскольку из избы уже вышел мужчина лет пятидесяти, лысый, толстый, с огромным кошелем на поясе. Посадник, в общем.

– Не буду я ее допрашивать сегодня. – Он толкнул в сторону Ивана, даже столичного Гордея не пожалел, шагнул ко мне, за локоть ухватил, да так, что не вырваться. Синяки еще останутся. – Пойдет она со мной к Щуке. Там будем решать.

– Суда не было! – Побледнел Иван, пытаясь остановить посадника, но куда там.

Гордей же даже не пытался остановить, лишь смотрел в сторону забора, покрытого льдом. Сильно покрытого, прямо неестественно. Но то лед, эка зимой невидаль. А все остальные на меня смотрели, с интересом наблюдая за тем, что дальше будет. А дальше посадник тащил меня по деревне, по всем улицам, да к колодцу, вокруг которого заборчик был и цветы возложены. Словно утопился кто-то, а там памятник воздвигли. Колодец не пригоден, так что добру пропадать – сварганить культурную достопримечательность, да экскурсии водить.

Но тут из колодца вынырнула щука, да уставилась на меня своими рыбьими глазами.

– Здравствуй, Аленушка.

– Здравствуй, щука, – почувствовала я себя немножечко Алисой.

– Не щука, а Матушка Щура! – взвизгнула та, нырнула, да достала корону и на голову водрузила. – Допрыгалась, мелкая ведунья?

Допрыгалась, это точно, рыбы уже говорящие мерещатся. Моргнула пару раз, но образ щуки с короной на голове не исчез.

– Вот, Матушка Щура, – заговорил посадник, толкая меня к колодцу так сильно, что я упала, на коленях проехалась, да прямо перед щукой и остановилась. – Не говорит, паршивка, что с нашими детьми случилось! Небось и порешила сама всех, да в костре сварила.

– Не колдунья она, а ведунья, – кинулся на мою защиту Иван. – Лесная ведунья, с травками разговаривает, да с зайчиками. Она же лесу отдана, нет ей дела до людей.

Но посадник только глазами сверкнул, да пальцем в меня ткнул.

– Ведьма! Докажи это. А как докажем, что она ведьма, то и наказать сможем!

Похолодело у меня в груди все, да и в ногах тоже, на снегу же стояла. Вот почему ворон был против того, что я показала свою силу, пусть и случайно. Это сила ведьмовская была, а Аленку только как ведунью знали. И ведьм здесь, видать, как во всех сказках, не очень любят.

– Не делала я ничего! – закричала я, вскакивая. – Никого не трогала. Хоть на детекторе лжи проверьте!

– Вот! – Снова ткнул в меня пальцем посадник. – Слова ведьмовские.

Сплюнула три раза за глупость свою. Надо же было сморозить такую фразу несовременную.

– Раз ты волшебная, вот и скажи, вру я или не вру. Можешь?

Щука кивнула, а я подошла ближе и руку подняла, клятву принося.

– Не трогала, не обижала и не убивала я никого, ни сына его, ни других ребят.

Смотрела на меня щука выжидающе, затем вердикт вынесла.

– Правду говорит.

И сказала это с таким сожалением, зараза мокрая!

– Но чую я, что с тропинки ты своей сошла.

Я замерла. Неужели видит она, что в теле Аленки уже не она? Но рыба сидела в своем колодце и молчала.

– Хочешь все вернуть как было?

И вот смотрит на меня щука. Я смотрю на нее. Подвох чую. Как есть – подвох. А голос так и начинает за меня говорить.

– Хочу.

И вертится на подсознании желание, что сейчас она все изменит, и окажусь я снова в кровати, а на мне внуки прыгают с требованием сказку снова почитать. Но и ощущение опасности есть. Такое же как на Апражке в перестроечные времена, когда в стаканчики поиграть предлагают. Вертится оно, но формы не находит. Да и поздно уже.

– Исполнено, – говорит щука, а сама так хитро улыбается, то у меня возникает стойкое желание на сковородку ее положить. – С этого момента вернешься ты на путь свой, Аленушка, сестра Иванушки.

И – прыг в колодец. Корона только где-то внизу звякнула.

Оборачиваюсь, и тишина вокруг. Все смотрят и глаза отводят, как только на них смотрю. Ох, недоброе мне щука загадала. Что там было в сказке про Аленушку и Иванушку?

Вспомнила и сама побледнела. Как только Аленушка любовь свою нашла, ведьма ее околдовала, заставила камень на шею повязать, да утопила ее в озере.

Вот и приплыла ты, Алена Александровна.

Глава 5

Вокруг все стояли молча. На меня смотрели. Да так жалостливо, что самой тошно стало. Вот только посадник этот зыркал улыбкой да такой, что радость мести за весту чувствовалась. Гордей наблюдал за немой сценой с оскалом хищника. Его взгляд скользнул с моего испуганного лица на перекошенное лицо Ивана, на самодовольную ухмылку посадника, подошел, взял меня за локоть, но не грубо, а жестко, без возможности вырваться, и повел прочь от колодца.

– Иван, проводите нас, – сбросил он на ходу.

Братец мой двоюродный поплелся следом. И чувствовала я, что нет в нем больше той силы и мощи, которая была, когда меня ругал на спанье на рабочем месте.

Я же семенила рядом с Гордеем, да и отпустила себя, тело свое, давая вести куда ведут. А сама думала, что делать с этим что-то надо. Топиться в мои планы совсем не входило, как и отвечать за пропажу подростков, которую на меня навешать собрались. А еще этот нахал, который вот так тащит меня за руку.

Выдернула руку, поправила дубленку, да нос кверху задрала.

– Сама дойду. – И первая прошла в съезжую избу, благо дошли уже.

Тепло там было, печка протопилась, можно было и дубленку скинуть, и валенки. Перед дверью остановилась, потопав ногами, снег с валенок стряхивая. Надо бы рабочую обувь какую завести, чтобы в валенках по избе не расхаживать.

– Странная ты, Аленка, – подал голос Иван, – никогда чистоплотностью особой не отличалась, а тут даже снег стряхиваешь.

– Так товарищ из столицы как-никак. У них, небось, в лаптях то в дома не входят.

И покосилась на ноги сыскаря столичного. А там – сапожки кожаные. Нет, наверняка, утепленные, в столице тоже, чай, не лето. Но уж больно холодно они выглядели для наших-то снежных зим. Подняла глаза – а на нем куртка кожаная с воротником меховым. И прошел сыскарь этот сразу к огню, да руки почти синие туда протянул. То есть без варежек ходит, да и шапки на нем не видать, уши тоже в цвет рук синюшных окрасились.

Вздохнула, да к Ивану повернулась.

– Вань, а ты бы гостю нашему одежонку нашел. Местную. – Многозначительно покосилась я на Гордея, который у огня грелся.

Хорошо, что Иван не совсем дурак оказался, быстро смекнул, да в сени выскочил.

– Так что вас, Гордей, не знаю как по батюшке, привело к нам?

– По батюшке и не надо, можно просто Гордей. Дело государственной важности привело. Но смотрю, у вас тут и без меня дел хватает.

– Угу. – Кивнула я и за свой стол, на котором проснулась, села. – Вы уже обратно собираетесь?

– Немного задержусь. С делами помогу местными, а вы мне с государственными.

Сжала кулаки, да делать нечего. С самого детства знала, что высоким начальникам хамить не следует, а следует угождать. Так они быстрее уезжают в свои палаты каменные с золотыми унитазами.

– И с чем же вам помочь?

Гордей поднялся от печи, да за стол ко мне подсел. Ровно напротив, что видела я глаза его, черные, глубокие, как ночь перед рассветом. И засмотрелась так, что чуть нить рассказа не потеряла.

– Дело важное, – начал он, – поэтому разглашению не подлежит. Положи руку, Алена, ведунья лесная, да принеси клятву, что тайну эту никому не скажешь.

И положил передо мной камень какой-то, светящийся. Я руку сразу и отдернула. Знаю я ваши эти штучки! Там потом с оборотной стороны камня мелким почерком что-нибудь нацарапано будет, а я и не увижу.

– Слово даю. Пионерское.

– Какое? – Гордей глаза сощурил и руку ко мне протянул.

А я руку отдернула, в клятвенное положение поставила и отрапортовала.

– Я, вступая в ряды помощников Гордеевых, столичных следователей, перед лицом своих товарищей. – Тут я покосилась на ворона, который все так же на окне сидел. – Торжественно обещаю: любить свою Родину, жить, учиться и бороться, как завещал…

Тут я осеклась, ибо клятву до конца не продумала.

– … как завещал отец мой родной, да Иван, работу мне дающий, хранить тайну столичного расследования.

Гордей смерил меня взглядом, да руки убрал, лишь усмехнулся.

– Интересные у вас, ведуний, клятвы.

Я аж выдохнула.

– Не столичные, – буркнула в ответ, глядя, как Гордей из полы кожаного пальто своего достает бумаги и передо мной раскладывает.

– Узнаешь? – сунул он мне в руки бумагу, на которой посох был нарисован, дедморозовский.

– Посох? – уточнила я, да угадала, кивнул Гордей и следующую бумажку мне в руки сунул.

– А этого узнаешь?

Смотрело на меня с листа чудище какое-то. В русских народных такого точно не было, это надо было вспоминать все новомодные книги внуков моих.

– Эльф? – угадала я, когда из-под шапки увидела длинные, остроконечные уши.

– Он самый. Зовут Малой. Разыскивается по подозрению в хищении посоха Деда Мороза.

Я аж присвистнула. Это они вот так фотороботы составляют. В принципе ничего, запарно только, видно же, что от руки угольком нарисовано. Это чтобы даже по деревне расклеить, сколько рисовать то придется? Пригляделась я к рисунку, да ткнула пальцем, внимание Гордея привлекая.

– Он же ребенок совсем.

– Подмастерье, – не согласился со мной сыскарь столичный. – В фазу взрослости вошел, у лучших эльфов обучался. Так что достаточно взрослый для того, чтобы посох украсть.

– И кто ему это позволил? Взрослых рядом не было, чтобы остановить да образумить?

– Не было, – скрипнул зубами Гордей. Да так скрипнул, что я за его эмаль волноваться стала. – Выгадал он день, когда старший Эльф выходной взял. Один в году. Ждал, наверное, долго.

– Старший эльф точно долго ждал. – Накрутила я прядь волос на палец. Это ж что за эксплуатация труда такая? Один выходной в год?! Да так дети не только посохи начнут красть, а что еще похуже.

– Похуже уже и началось, – не дал мне договорить Гордей. – По всей стране пошли проблемы. На севере дожди нескончаемые, на юге снегом все посадки замело, вместо подарков людям отдарки приходят.

– Погоди, – перебила его уже я. – Отдарки – это как?

Посмотрел на меня Гордей как на несмышленыша, но пояснил.

– На Новый год люди подарки заказывают. А вместо получения на почте морозной им приходится свое вдвойне платить: то ты платила за то, чтобы привезли, а это плати, чтобы получить.

– Обидно. Почта она такая, – вздохнула я, – придешь оплаченное получить, а с тебя еще возьмут. Говорят: а тот наложенный платеж он был только чтобы платеж наложить, а сам платеж – это уже сызнова плати.

– И у вас такое тоже творится?

– Такое везде творится, – снова вздохнула я.

– Вот и будем разбираться.

Тут в избу ворвался Иван с ворохом одежды. Скинул все на лавку, да довольный предложил.

– Вот, берите, а то замерзнете в наших снегах-то. Не по погоде вы одеты, да не по-нашенски. Чураться вас народ будет в городском одеянии.

Гордей поднял шапку-ушанку, да с подозрением взглянул на меня.

– Одевайте-одевайте. – Кивнула я. – Хотите здесь работать – одевайтесь по сезону. Это у вас там дожди, а у нас зима самая настоящая.

– А где… – начал спрашивать Гордей, но Иван его перебил.

– Так вы дойдите до избы, где проживать будете, да переоденетесь там, вещи свои разберете. – Он оглядел избу, но ничего не нашел.

– Нет вещей, надолго задерживаться не собирался.

– Ну вот, тогда мы вам подсобили немного. А старые вам Аленка и постирает.

Я при этих словах хотела огреть братца своего двоюродного, но почувствовала, что щеки наливаются краской. Сознание матерое по голове бы надавало, а тело юное стыдиться вздумало. Но мозг – он же над телом власть завсегда имеет.

– Это я что, бегать по всей деревне должна, да рабочее время тратить на стирку портков мужика заезжего?

Вроде и правильно все сказала, по делу, а щеки еще пуще загорелись. Теперь, кажись, от своих собственных фраз.

– Зачем бегать? Он же у тебя в избе жить будет.

Вот тут и у мозга моего опытного, и у тела молодого желание и действия объединились. То есть ударила я его тем же поленом, что с утра Гордей получил.

– Это ты чего удумал, ирод?

Иван потер ушибленное плечо, да шаг к двери ближе сделал.

– Так свободных изб нет в деревне. А ты одна со смерти родителей живешь, у меня не изба, а хоромы.

Метнула я взгляд на Гордея убийственный, а тот, словно невзначай, достал корочку столичную, и стоит, словно протирает.

– Хорошо, – процедила я сквозь зубы, – пусть живет. Только стирать я ему ничего не буду.

И подобрала со скамьи всю одежду, да и вручила обратно Ивану.

– Иди, неси гостю дорогому все в избу мою.

А сама тихо следом выскользнула. Я ж не знаю, где изба-то моя.

Глава 6

На самом деле быть в теле молодой девчонки оказалось делом интересным. Давно я забыла, как оно, когда не болят суставы, нет одышки и сердце не заходится. Поэтому по дороге до моей избы прыгала, приплясывала и кидалась снежками в проходящих мимо мальчишек. Те, сначала удивленно поглядев на меня, быстро включались в игру, образуя целую баталию на улице.

– Развеселилась ты, Аленка. – Подмигнул мне Иван. – Давно тебя такой не видел. Неужто приезд столичного мужика на тебя такой эффект возымел?

И не сказал, вроде, ничего, а снежком в нос все равно получил. Хотел было ответить, но вещи в руках мешали, поэтому только пальцем погрозил, да пошел вперед. Зато Гордей сильно отстал, то ли боялся под град снежковый попасть, то ли наблюдал за мной внимательно. Скорее второе, потому что глаза его черные, глубокие, как ночь перед рассветом, с меня не сводились.

– Что смотрите, товарищ следователь?

– Изучаю, с кем работать придется.

– Нравится?

Ох, и разошлась я. Тело молодое управлять мною вздумало, флирт включился, игра в снежки все мозги повыветрила. А с ним осторожно мне надо быть, он проницательный, по глазам видно. Черным, глубоким, как ночь перед рассветом. Да тьфу меня, у молодости тоже отрицательные черты есть, оказывается. Мозгов не достает.

– Нравится, – быстро ответил Гордей, да улыбнулся так… по-человечески.

И щеки у меня запылали, не от тела моего реакции, а сама уже засмущалась. Как молодуха, ей Богу. Отвернулась и пошла дальше, весело напевая и чувствуя всю мощь тела своего молодого.

Иван остановился около резного терема. Думала ошибся, но нет, на крыльцо поднялся, да дверь плечом толкнул. Не запирают тут, значит, воровства нет, доверяют друг другу. И плохо это, не укрыться ни от кого будет.

– Аленка, иди господину постели в гостевой. И приберись, у тебя там, небось, пауки паутину свили. Вы извиняйте, она последнее время вся в расстройствах была, когда ребята-то пропали.

– Пропали, – подтвердил Гордей, заходя в терем. – Хороший дом, добротный. Да не велик ли для одной ведуньи лесной, такой… – посмотрел он на меня и культурно добавил, – молодой.

– Это дом от родителей остался, а как сгинули, так и одна Аленка живет здесь. Все женихать не можем ее.

Женихать они меня собрались! Фыркнула и пошла искать спальню гостевую с пауками на стене. Не на ту напали! У меня после двух мужей такие требования, что закачаешься, не каждый мужик сдюжит.

Спальню я нашла. Явно гостевая, ибо в Аленкиной одежда валялась на полу, на стульях и столах. Даже на дверце шкафа. Быстро собрала и на кровать закинула. Уборку позже наведу. Генеральную. Хорошо, что Аленка в другие помещения не заходила, потому уборка в гостевой ограничилась протиранием пыли и пола.

Гордей зашел, осмотрелся, да и выдал:

– Изба хороша, терем целый. Но хозяйки в нем нет.

И покосился на меня, явно ответа ожидая. А я что? Я здесь тоже в первый раз, даже осмотреться не успела. Стою, смотрю. И он смотрит.

– Обедом-то покормишь? – вкрадчиво спрашивает. – Али не умеешь?

Ничего не ответила, из комнаты его вышла, да и пошла на кухню, новые технологии осваивать. Из технологий была только печь, чугунок, да ухват. Еды не было.

Я посмотрела по всем полкам, в печь заглянула, которая, кстати, холодная была, как сугроб, под пол заглянула. Да, Алена, хозяйкой ты еще той была. Или на работе все время проводила, что домой даже ночевать не приходила, или тоска тебя мне неведомая сжирала так, что дом ты забросила. А про паутину Иван прав был: таковая имелась, да украшательством в каждой комнате висела.

Гордей спустился, переодевшись в выданную ему одежду. Иван явно снимал со своего плеча, поэтому худой и поджарый Гордей немного в ней утонул: штаны чуть ли не падали, рубаха свободно свисала, закрывая руки полностью. Как у Пьеро, ей Богу.

– Иди сюда, горемычный, – сказала я и, не дожидаясь, сама подошла, стянула со своего платья ленту алую, да штаны подвязала, заправив под ленту и рубаху. Поправила, сделав немного навыпуск. Сделала шаг назад, оценила свое творение: довольно модно и современно. По моим меркам.

– Благодарствую. – Губы его чуть дрогнули. – Так что у нас с едой?

– Вопрос на триста, – хмыкнула я.

– Не понял.

– Это значит, нет еды. – Развела я руками.

– Совсем?

– Совсем.

– Где взять знаешь?

Сознаваться, что ничегошеньки я не знаю, было стыдно, поэтому откровенно нагло кивнула.

– Иди за едой, а я печь растоплю. А то дом выморозила совсем.

И на стол упала монетка. Серебряная. Насколько помню, такие дорого ценились. Быстро схватила и за дверь выскочила. Если деньги останутся, надо будет коврик купить домой и на работу.

По улице шла, оглядываясь по сторонам, ища, у кого бы спросить дорогу. И тут мне навстречу собака выскочила. Большая такая, тощая, как Гордей этот, и такая же недобрая. Встала и оскалилась на меня.

– Ласка, ты чего? – За ней выскочила молодая женщина и схватила собаку за ошейник. – Ой, Аленушка, ты здесь. А я думаю, чего Митяйка мой замолчал, неужто ты идешь. А и, правда, ты. Не знаю, что это Ласка сегодня злая, всегда же тебя любила.

Аленку, может, и любила, а вот Алену Александровну в моем лице, не признала. И правильно сделала, если честно. Одна она знает, что не Аленка я вовсе. Хорошо только, что говорить не умеет.

Я подошла ближе, протянула руку собаке, та внимательно принюхалась, всю руку обнюхала, к ноге перешла.

– Митяйка как? – решила я немного разнообразить молчание, за которое мы обе не сводили глаза с собаки.

– Хорошо, спать начал по ночам. Как ты в прошлый раз пришла, наговор сделала, так и перестал плакать. Даже удивительно, не было у нас раньше таких хороших знахарок. Обычно они вредные, да от людей шукаются. А ты хорошо с людьми ладишь.

– Да не со всеми, – вспомнила я посадника.

– Да ты на Ратибора внимания-то не обращай. С горя он совсем обезумел. К Щуке тебя потащил зачем-то. Эта старая мерзавка уже совсем из ума выжила, такое тут недавно устроила.

– И что? – заинтересовалась я.

– Николу знаешь?

– Да. – Кивнула я от совершенного незнания.

– Так вот, пошел он к колодцу, желание загадывать. Загадал, чтобы девица ему красная встретилась, да за руку с ним ходила. Так на обратном пути из дворов выскочит черт какой-то зеленый, да как схватит его за руку и кричит: Держи меня, родненький, и не отпускай никогда. Теперь Никола из дому не выходит, боится.

Отсмеялись мы, да и Ласка от меня отстала, отошла, давая возможность уйти.

– А ты куда идешь-то?

– Да вот, – показала я на дом свой, – подселил ко мне Иван столичного следователя. Кормить надо, а у меня дома мышь повесилась.

– Да уж, знаю я твое гостеприимство. Погодь, я корзинку принесу. На пару дней хватит, а дальше на ярмарку в Весенки сходишь, закупишь все. Мужика-то прокормить – непростая задача. Особенно столичного.

– Ничего, прокормим как-нибудь. Столичный – не столичный, а поставлю чугунок с картошкой и будет есть, коли больше нечего.

– Ну ты, Аленка, даешь! – удивилась женщина. – Не думала, что мужиков строить умеешь. Все тихоня, тихоня, а на деле так и женишь его на себе.

– Тьфу-тьфу-тьфу. – Сплюнула я через плечо. – Сама сказала, не прокормить этих мужиков.

Усмехнулась она и пошла в избу, корзинку с продуктами мне собирать.

Глава 7

Меня радовало, что не пришлось далеко ходить за продуктами. Ласка ко мне привыкла, по крайней мере уже не рычала, поэтому Мирославу я дождалась очень быстро.

– Спасибо, – поклонилась я ей, как принято в сказках. – Я как на рынок сбегаю, обязательно все верну.

– Да ладно, – отмахнулась Мирослава. – Ты лучше домой с избы этой дорогой ходи. Мой Митяйка успокаивается только, когда ты проходишь.

– А можно на него посмотреть? – заинтересовалась я таким феноменом.

– Конечно! – Мирослава впустила меня в дом, подвела к кроватке и показала розовощекого карапуза. Он смотрел умными глазками на меня, болтал ручками и ножками.

– Давай-ка посмотрим.

Я распеленала его, взялась за ручки, ножки, поводила ими в разные стороны. В плане суставов все было нормально. Затем начала щупать живот, и вот тут малыш не выдержал и громко закричал.

– Ну вот, опять! – заволновалась Мирослава. – Я думала, хоть при тебе плакать не будет.

– Будет, но еще недолго, – утешила я девушку. – Это газики, почти всегда бывают у детей малых. Есть у тебя укропная водичка?

– Нет, – развела та руками. – Мы его и не выращиваем.

Почесала я свою длинноволосую голову и задумалась.

– Давай дома у себя посмотрю, вдруг что-нибудь осталось из запасов?

Не было у меня надежды, что Аленка была настолько хозяйственная, что сделала запасы нужных трав на зиму. Но и в деревне ее звали все только как лесную ведунью, а они с лесом дружны должны быть, значит, с травами тоже.

Поблагодарив девушку, я заспешила домой. Еще издалека заметила, что над трубой уже колышется сизый дым. А когда в терем вошла, так и обдало меня теплом. У печи сидел Гордей и подкидывал дрова.

– Здорово как, тепло! Да ты просто волшебник.

Я даже дубленку скинула и валенки, поставила корзинку и протянула руки к огню. Только вот Гордей не разомлел от моих похвал, а, наоборот, сурово поглядел на меня.

– У тебя дымоход забит был. Наглухо.

– Ты же почистил? Вот и славно.

– Ты отравиться могла, угореть в дыму. Ты дома-то вообще появляешься или спишь на столе в съезжей избе?

– Сплю, – кивнула я, не уточняя где. – И пока не угорела. А за печь спасибо, сейчас обед приготовлю.

Гордей с подозрением посмотрел на то, как выкладываю продукты на стол. Видимо, не верил, что я умею готовить. Но не на ту нарвался. Может, прежняя Аленка и не умела готовить, а весь мой семейный опыт отличался шедеврами.

Я достала все продукты, которые были в корзинке, разложила на столе муку, сыр, крынку с молоком. Руки вспоминали движения, к которым были привычны с детства. Вот только руки Аленки были непривычны к готовке, пальцы плохо слушались, но я старалась развивать мелкую моторику. А то что это за дело – молодая девчонка, а руками плохо работает?!

Гордей, устроившись на лавке у стола, следил за каждым моим движением. То ли пытался запомнить рецепт, то ли не доверял моим кулинарным способностям.

Воду я подогрела в чугунке у печи. Руки сами запомнили правильные движения: мука горкой, щепотка соли, постепенно вливала воду. Пальцы погрузились в белую, пушистую массу. Сначала она крошилась, потом пошли крупные хлопья, и в конце концов под руками было мягкое, податливое, живое тесто. Оно не липло к рукам, лишь чуть пружинило под ладонями, излучая тепло.

Я вымесила тесто несколько раз, собрала в шар, накрыла чистым льняным полотенцем и поставила в теплое место на краешек стола, ближе к печи.

– Нужно постоять, – пояснила я на вопросительный взгляд Гордея.

– Вижу, – ответил он, но продолжил смотреть. Непривычно было готовить под таким пристальным присмотром, но в нем не было ничего похабного или гнетущего.

Пока тесто отдыхало, я занялась сыром. Это был не магазинный сыр, к которому я привыкла, а домашний, слегка солоноватый и рассыпчатый. Я раскрошила его в миску толстыми, небрежными кусочками – он должен был чувствоваться, плавиться ароматными островками.

Через полчаса сняла полотенце: под ним тесто набухло, стало еще более горячим и послушным. Разделила его на несколько частей, взяла скалку и раскатала первый круг: он вышел тонким, почти прозрачным.

– Ловко, – с лавки прозвучал одобрительный комментарий. В уголке рта Гордея заплясала усмешка, скрывая его суровость.

– Я же самоучка, – напомнила я ему, накладывая в середину лепешки щедрую горсть сыра.

Пальцы сами сложили края защипом, собрав тесто в аккуратный и пухлый конвертик. Приплюснула его ладонью, потом снова прошлась скалкой, превратив в аккуратный, плотный круг. Сыр внутри мягко хрустнул.