Страна Саша. Плюс новое эссе автора

— Видел бы тебя дед, — мама улыбнулась, когда я вышел в своих рыбацких штанах и с удочкой.

— Ну, готов, боец? — подначивал винни-пух.

Рыбачили мы на заливе, и мне нравилось, что здесь никого не бывает. Мы обычно на выходные приезжаем, ставим палатку и ночуем. Ну, костер само собой. Хорошо, что дядя Рома не бард, а то бы завопил про какую-нибудь любимуюмоюзайку. До дяди Ромы я даже не знал, как костер разжигать. Единственное, что мне не нравилось, так это убивать рыбу. Поэтому я отпускал ее на волю. А это уже не нравилось дяде Роме, и он все время говорил про меня «гринписовец нашелся». Он же свою рыбу складывал в ведро и гордился ею, как ребенок, собравший больше всех ракушек.

Нет, вру. Есть вторая вещь, которая меня раздражала.

Дядя Рома такой дотошный, что меня иногда выворачивает. Даже дрова должны ровно лежать, и плевать, что мы в лесу. Когда я что-то делал не так, он говорил «отставить» и начинал рассказывать про армейскую дисциплину.

— В армию бы сходил, там бы тебя научили уму-разуму. Я отслужил и не жалею. А сегодня вон — не мужики, а полубабы какие-то, год — и то бояться отслужить. Хлюпики! Ну ничего! Я тебя научу делу-то, научу! Жизнь-то она вот — в маленьких таких делах! Когда-нибудь ты это поймешь!

И как только тетя Таня его выносит? А дочери?

Естественно, даже пиво на нашей рыбалке пить не разрешалось, не говоря уже о сигаретах. Все равно мне нравится дядя Рома. С ним как-то спокойно. Может, это и есть идеальная семья. Вот такая, как у него, не то что у нас с маман. Она все время приводит его семью в пример, и чуть что просит Рому поговорить со мной. Маму всегда особенно заботило, как я проведу Новый год. Ей хотелось, чтобы я был таким же счастливым в этот праздник, как и другие дети. Хотя кто сказал, что дети счастливы на Новый год? Обычные взрослые выдумки. Чтобы сделать меня счастливым, дядя Рома по просьбе мамы каждый Новый год покупал две елки: одну своей образцовой семье и одну — нашей, недоумочной. Наверное, каждая елка хотела попасть в образцовую семью, но каждый год одна из них должна была побывать у нас.

Мне всегда было очень страшно смотреть, как после Нового года все выкидывают елки во двор. Потом приезжают грузовики и куда-то их увозят. Может, где-то есть кладбище елок и они все там лежат? Даже не знаю, я бы не хотел это видеть. Должны же люди как-то думать, что они делают. Я бы просто не смог вот так вот выйти и выкинуть елку. Сейчас уже мы не ставим елку, и у нас есть искусственная. Когда я был еще вообще маленький, я каждый раз требовал с дяди Ромы елку, и он покупал ее, хотя и говорил, что ему жалко дерево. Но я топал ногами, и он соглашался.

И вот, когда наставала пора убирать елку, я долго не отпускал ее. Хотел, чтобы она еще постояла, но мама говорила, что скоро елка начнет осыпаться, а мусора у нас быть не должно. Вот была елка, а вот уже мусор. Тогда мы с дядей Ромой ходили в лес рядом с домом и ставили нашу елку в снег рядом с живыми елками. Как будто она продолжала так расти. Когда я немного повзрослел, дядя Рома стал сам выкидывать елку. Каждый раз, когда он возвращался, я выпытывал у него: ты точно отнес елку в лес? Ты ее не выкинул? Ты поставил ее рядом с другими елками? Он кивал, а я теперь понимаю, что вряд ли он ее ставил. Выбрасывал где-нибудь за домом, наверное. В общем, я тот еще псих.

Я рассказал дяде Роме про звонок отца.

— И что ты думаешь? — осторожно спросил он, переворачивая рыбу на гриле.

— Не знаю. С одной стороны, я понимаю, как он с мамой поступил, с другой — охота посмотреть, какой он. Я ведь его совсем не помню. А фотки только старые есть. А ты ведь его помнишь, дядя Ром?

— Помню, конечно, — закурил он какие-то крепкие сигареты. — Увивался за твоей матерью, как принц. Приехал как-то на мотоцикле к нашему дому и повез ее катать. Без шлема. Вот дурак. Отец наш тогда взбучку ему хорошую дал, так он не сдался. Мать в истерике. Сказала, что из дома Соньку не выпустит, но та тайком бегала, любовь такая была. Вообще, сначала он мне нравился, крутой такой, знаешь. С мотоциклом. Потом как-то вроде в доверие вошел. Даже в дом стал приходить, хотя родители к нему не смогли привыкнуть, но пришлось терпеть, Сонька без него не могла. Сбежала один раз, вот они и испугались. Свадьба когда была у них, красиво так ехали на мотоцикле: Сонька в белом платье и батя твой в джинсе. Ну а потом-то что дернуло его — не знаю. Соньку бросил, тебя бросил и свалил. Мать твоя на развод подала, суды все эти начались. С алиментами копеечными — и то проблемы постоянно. Я батю твоего — молодого еще — как-то встретил случайно, сказал ему тогда все, что о нем думаю. А ему даже ответить нечего было. Понял, наверное, что дурак дураком. А в итоге? Ни кола, ни двора, ни семьи. Вот будет у тебя семья своя, поймешь.

— Да такими путями не будет у меня ни фига, дядя Ром, — копошился я палкой в костре и думал об отце. И еще о том, что никогда бы не бросил свою семью, а хотя бы денег им присылал.

— Хочешь с ним поговорить? — с подозрением буркнул винни-пух.

— Хотел бы, но мама не даст.

— А чего с ним говорить? Что он скажет?

— Да нет, понять просто, может. Не знаю. Мне иногда хочется, а потом резко не хочется, когда я вспоминаю, как мама приходила по ночам, выкладывала объедки из ресторана и мы устраивали пир.

— Ну, а чего он скажет? Сейчас переманивать тебя будет на свою сторону. А ты смотри, мать-то одну не оставляй. Она тебя вырастила.

— Да знаю я, дядя Ром.

В общем, лето уже пошло наперекосяк. Я хотел закончить свой цикл картин о двенадцати разных людях. Еще я нарисовал одну девушку, Дашину подругу. Макса нарисовал, хотел еще маму, но дело застопорилось. Вместо этого я нарисовал Майкла Джексона и повесил картину на дверь. А то там, говорят, аукцион с его портретом Уорхола не заладился, зато у меня есть свой портрет.

Я Майкла никогда не слушал особо. Он был где-то далеко и был всегда. Надежно так маячил. И когда все эти дела начались, я стал изучать его жизнь, посмотрел интервью его все, целую ночь просидел. В общем, история повторяется из тысячелетия в тысячелетие. Противно, как люди могут клеветать на других. Теперь будут по кубикам разбирать поместье его «Неверленд». Интересно, а Майкл рыбачил?

_________________________________________________________________

Я всё думал, какой мне нужен отец. Ну, вот просто взять если идеал. Само собой, Майкл Джексон, но его-то нет. Или он спрятался и только через несколько лет объявится, а мне пока надо что-то делать. В общем, из маминых кандидатов все какие-то идиоты были. Я так и говорил:

— Мам, ну зачем тебе этот идиот?!

На самом деле мне нравилось проводить время с Максом. Наверное, потому что он старше меня — ему тридцать уже. У меня из сверстников-то и друзей особо нет. Мне неинтересно, о чем они там говорят. У кого мобила новая, кто, сколько и кого в каких позах. У кого велик круче. Смешно на самом деле мериться всем этим. А вот с Максом сошлись как-то, большей частью на почве кино.

Мы познакомились на режиссерских курсах. Он тогда приехал откуда-то из Америки и набирал группу по созданию короткометражек. Я сразу записался, потому что Макс мне понравился. Маме сначала странно это казалось. Вроде взрослый мужик, и чего ему надо от моего сына малолетнего? Но потом она с ним познакомилась, и Макс стал к нам в гости приходить.

В общем, можно сказать, что он такой по внешности Брайан Адамс, только с черными волосами и бородкой. А голос так же хрипит. И высокий. Он похож на свою татуировку со львом, а когда говорит, то немного проскальзывает акцент и словечки америкосские. Макс рассказывал мне, как сбегал из дома, как отец колотил его за эту татуировку, и потом про женщин своих тоже говорил.

Зато маман меня с ним куда угодно могла отпустить, но как-то его увидела Нателл и начала втирать ей, что это все подозрительно. После этого она перестала пускать меня с ним и настороженно к нему относилась. Но в гости он приходил. Иногда даже, когда меня не было, он помогал маме с мебелью или со шкафом.

Макс носит белые носки и просто свихнут на режиссуре своей, а сейчас вот на короткометражках. Постоянно какие-то сюжеты находит, и мы с ним иногда фильмы снимаем, в сети они даже заметно так продвинулись.

Сегодня мы пошли с ним выбирать одежду. Мне нужны были новые джинсы и пара-тройка маек, а он в этом разбирается так же хорошо, как дядя Рома в своих крючках и опарышах.

— Камон, купим тебе забубенные джинсы! — сегодня он был в настроении, и даже мама не могла устоять перед его чарами и отпустила нас, не забыв сказать, чтобы надели шлемы, когда поедем на его мотоцикле.

Еще Макс приносил мне много американских дисков с рок-музыкой, и я их просто обожал. Никогда не любил слушать музло на компе, в мобиле, диски — другое дело, это надо понимать. На самом деле, если бы не он, я бы так и не узнал много джаза и старичков разных из классики. Вот такого бы отца, конечно, но мама на него даже не смотрит. Ей подавай каких-то шкафов в костюмах, которые только и умеют что о бизнесе говорить и о трендах.

Отлично с Максом погуляли и приземлились в нашем рок-кафе. Тут его все знают и сразу с ним здороваются. Меня уже тоже запомнили, но, конечно, такого авторитета, как у него, нет. Макс постоянно хочет познакомить меня то с одной, то с другой официанткой.

— Саш, камон, тебе шестнадцать исполнилось, а ты девочек-то хоть видел? — язвил он, как обычно.

— Макс, да ладно тебе, были, конечно. Знаешь, ничего особенного. Все эти разговоры про секс. По-моему, в них иногда даже больше, чем сам секс.

— Мэн, у тебя просто хорошей девочки не было. Вон смотри, Ольга. Она классная. Я могу познакомить. Это тебе не старый викинг придумал.

Это означало, что в девушке есть изюминка.

— Макс, забей, — это его сводничество начинало меня раздражать.

— О, мэн, кажется, ты совсем запарился. Воц ап?

— Я же говорил, что отец объявился? Ну вот. Я все время об этом думаю. Мама плачет еще постоянно.

— Пусть сами разберутся. Ты пока не лезь. Присмотрись. Смелее будь. Короче, есть три главных правила мужика. Я давно понял. Чтобы расположить к себе людей, надо много улыбаться и делать вид, что ты знаешь больше, чем они. Это такой PR. Селф-промоушен. Смотри, я молчу, чтобы выглядеть умнее. Причем не просто молчу, а молчу тихо. Некоторые так громко молчат, что это становится заметным. Тогда они выглядят глупо. Потом. Я высказываю свою точку зрения прямо в глаза, без всяких там осторожностей. Вот если я говорю тебе, что ты сюльзик, я так и говорю. Ну, и третье. Я всегда говорю правду, даже если притворяюсь, что лгу, ю си?

— Ай си. Ай си, — подыграл я Максу. — На самом деле я все это понимаю, но как дело доходит до практики… В общем, мне иногда кажется, что я трус. Я все время боюсь, что буду повторять путь отца, понимаешь? Не знаю, как объяснить. Карма, что ли. Гены, все такое.

— Мэн, все твои проблемы — они у тебя в голове, ю ноу. Поменьше думай обо всем этом стаффе. Если бы было так, как ты говоришь, мир бы уже горел в адском котле, а мы пока гуляем. И одежду даже тебе хотим подобрать. Камон!

— Макс, спросить хотел. Понимаешь, я всерьез хочу заниматься рисованием. Маман, конечно, против, но я думаю, это пройдет, если она увидит результат. Я о чем. Если кому-то понадобятся иллюстрации, реклама там или витрину оформить, свистни, а?

— Да не вопрос, Саш, — он задумался, поправил волосы и продолжил: — Пять сек.

Макс сказал, чтобы я притащил сюда портрет Джексона, который он увидел в моей комнате, и что если он понравится, то мне за него в кафе дадут какие-то деньги. Даже не верилось.

_________________________________________________________________

Я пришел домой радостный, но маман моей радости не разделила, потому что снова звонил размазня.

— В общем, так, Саш, — строго определила она. — Домашний телефон мы больше не берем, я, может быть, даже его отключу. Все равно все, кому нужно, знают наши мобильные, а больше некому нам звонить. Обещаешь мне, что не будешь брать трубку?

— Ладно. Мам, а ты не думала, что надо все-таки с ним поговорить?

— Нет! Даже не проси!

Это означало, что дальше на эту тему разговаривать бесполезно.

Но я хотел поговорить с мамой еще на одну тему. Я рассказал ей, что меня волнует, как я боюсь повтора отцовской судьбы. В сущности, это меня и отталкивало от общения с девушками, кроме дружеского. Конечно, были какие-то лав-сториз, но все не то. Я все время думал о том, что я буду их бросать, и мне это не нравилось.

Мама решила позвонить Нателл, чтобы та посоветовала нам хорошего психолога. Она сама специализируется на любовных страстях, а этот ее Одуванчиков, видимо, на отцах-неудачниках, решивших восполнить пробел. На самом деле меня эта идея особо не обрадовала. Я и сам могу разобраться, да и Макс бы помог, он знает мужские правила. В конце концов, схожу: вдруг и правда поможет, а так хоть развлекусь и маман порадую.

И я пошел. Раньше я думал, что только психи ходят в такие консультации, но ничего так — красиво в этом центре. Людей почти нет. Только мой психолог задерживается с предыдущим пациентом. Я уже начал представлять, что сейчас выйдет какой-нибудь доктор Хаус, который сам больше похож на пациента, чем на врача, но мне сказали сидеть у двери и ждать.

Слышался мужской голос, потом и еще женский низкий голос. Наверное, какая-то старая дева ест мозг доктора. Но спустя минут десять оттуда вышла очень даже милая девушка с зареванными глазами. Она уставилась на меня, а я зачем-то еще шире раздвинул колени в стороны. Дева села неподалеку и стала прихорашиваться. Ну да, ну да. Девушки же не могут выйти на улицу с зареванными и ненакрашенными глазами.

Доктор Одуванчиков оказался и правда похожим на пациента. Он нервно жестикулировал и все время полуистерически смеялся. Казалось, он хочет меня задавить своими знаниями, но я ему спуску не давал, все время задавал какие-то дурацкие вопросы. Он говорит, у меня проекция на свою жизнь от отца получилась и надо от нее избавляться. Вот открытие! А я и не знал! Иногда мне кажется, что им платят деньги непонятно за что. Психологи говорят то, что мы и так знаем, но, быть может, это для нас не так очевидно. Еще он сказал, чтобы мама перестала меня сравнивать с отцом, так как это развивает эту проекцию во мне. Получается, называя меня рохлей и развалиной, она мне постоянно напоминает, что я похож на отца. Но я же не виноват, что он мой отец. И на автоматическом уровне я начинаю закладывать себе отцовскую программу действий. Короче, маман придется немного побороть свои выраженьица, а мне — не думать так часто об отце.

Когда я вышел из кабинета, девушка-рева все еще сидела там, но уже похорошела.

— Первый раз? — спросила меня она.

— Ага, — пробормотал я как можно равнодушнее. — И, надеюсь, последний. По-моему, он сам псих.

— Да нет, Одуванчиков — хороший психолог, мне помогает.

— Ну и фамилия, — я направился к выходу.

— Меня зовут Женя, — сказала она и пошла за мной.

— Саша.

Не хватало мне познакомиться с девушкой у психолога. Хорошее начало. Псих и рёва у доктора Одуванчикова. Ромео и Джульетта из Вероны отдыхают.

— У тебя плохое настроение? — вышла она за мной на улицу.

— Нет, просто грустно, — а она не так уж и плоха при дневном свете.

— Знаешь, ты не подумай, что я маньячка какая, пристаю тут к тебе. Просто ты мне интересным показался.

— Да ничего. Я тоже не псих. Это мама меня сюда направила. У меня проблемы просто с проекциями. В общем, там долгая история.

В итоге с Женей мы прошлепали прямо до ее дома. Ей 17 лет, она тоже рисует, и у нее все еще запущеннее, чем у меня. То, что она рассказывала, просто не укладывалось у меня в голове.

— В ничем не примечательный день на кухне детского сада, как всегда, готовился обед, — начала она, как будто сказку рассказывала. Было видно, что ей нравится смаковать подробности, но в то же время это приносит ей боль. Я понял, что она уже несколько раз рассказывала эту историю людям, поэтому некоторые фразы как заученные отлетали. — Кто-то чистил лук, другая женщина резала хлеб, а тетя Валя терла морковь. Тетя Валя была самой главной на кухне, и обычно именно она звала всех нас обедать. Пока она не позовет, никто не должен был начинать есть. А я как раз очень хотела есть. Я не выдержала и зашла в обеденную комнату. На стол уже начали накрывать: расставили хлеб, разложили булочки и налили компот. Я подумала, что если возьму кусочек хлеба, то никто не заметит. Но тетя Валя сразу пресекла мою попытку громким криком. Я даже подумала, что у меня голова лопнет, — так она сильно кричала. «Не смей!!! Тебя еще за стол не приглашали!!!» Я побежала в спальню, где у нас проходил тихий час, и расплакалась. Обедать я, конечно, не пошла. Все стали приходить ко мне и по очереди звать обедать. Я ни с кем не стала разговаривать.

Тут Женя замолчала, мы как раз дорогу переходили. Потом продолжила:

— Я вообще перестала разговаривать. С того самого дня я разговаривала только с мамой и папой, сестрой и одной подругой. Они так расстроились, ведь каждый день, когда мама приходила забирать меня из садика, воспитательница говорила ей, что я молчу целыми днями. Потом я пошла в школу. Я была очень неглупой девочкой, но из-за того, что я ни с кем не разговаривала, некоторые думали, что со мной что-то не так. Мы пришли с мамой в школу рядом с нашим домом. Там строгий мужчина в мятом костюме, пропахшем супом, попросил меня спеть, посчитать какие-то цифры. А я молчала. Я не хотела ему ничего говорить. Я все думала, что вот он, наверное, только что пришел из столовой, там ел суп, суп капнул на пиджак и засох. А еще его волосы тоже пахнут столовой, я в этом уверена. Только, скорее всего, пловом. И он все время обтирал масляный рот платком и ерзал. Препротивнейший дядька. Молчащих детей никому не надо, и меня даже сначала не хотели брать в школу, несмотря на то что я раньше других начала читать и писать. Конечно, родители мое право на школу отстояли.

Я пытался осмыслить, как так можно — несколько лет не разговаривать. Наверное, у нее хорошая фантазия за это время нарисовалась. А что еще делать ребенку, когда он ни с кем не общается? Придумывать свой мир. И с годами этот мир разрастается, а грань между реальностью и происходящим где-то в полушариях становится похожей на пленку апельсина.

— И что было дальше?

— Сначала я училась в одной школе, где классная руководительница Нина Александровна занималась со мной почти каждый день, и я начала понемногу разговаривать, но редко — в основном с ней. Потом я перешла в другую школу. Казалось бы, на этом все и должно было кончиться. Но нет. Разговаривать я по-прежнему боялась. Если меня спрашивали на уроке, я или молчала, или плакала. И так было до пятого класса. Взять хотя бы английский язык. Он очень легко мне дается, и я всегда делала домашнее задание. Но как только меня просили рассказать выученный текст, я бросалась в слезы. Учительница просто не знала, куда деться, и постепенно совсем перестала меня спрашивать. Наверное, она думала, что я какая-то чокнутая и со мной лучше не связываться. В классе я тоже ни с кем не разговаривала. Некоторые ребята пытались со мной заговорить, но все было бесполезно. Я никому не отвечала. Потом они уже даже пытаться перестали. Теперь ты понимаешь, почему я с тобой заговорила?

— Слов накопилось за много лет?

— На самом деле я стараюсь первой заговаривать с людьми, чтобы как-то робость побороть. Я даже кроме рисования еще и журналистикой занялась, чтобы хоть как-то с людьми научиться разговаривать.

— Слушай, ну это серьезно — то, что ты пережила, разве нет?

— Еще как, но, знаешь, я стараюсь не вспоминать. Ладно, мне пора уже. Вот мой дом.

А дома было еще веселее. Мне никто не открыл дверь, а когда я зашел с помощью своего ключа, то не поверил глазам. Маман и Макс танцевали под «Битлов» и дрались подушками. Вот дела! Такого я еще не видел. Когда они меня увидели, то немного засмущались, но вида не подали. Интересно, это то, что я думаю, или мне показалось? Хотя сейчас меня больше заботила Женя, и я хотел поскорее рассказать все Максу.

— Ну, как думаешь, она не совсем чокнутая? Все-таки столько лет не разговаривала, — выпытывал я у Макса, когда мы остались вдвоем в моей комнате.

— Мэн, а ты не совсем чокнутый — весь день играешь в паровозики в шестнадцать лет?

— Я слишком придираюсь. Кстати, портрет Майкла взяли в рок-кафе, спасибо, Макс.

— Не за что, бро, — пожал он мне руку. — Камон, то ли еще будет! Ты, главное, если решил, что это твое, продолжай рисовать! И все тут! И какая она, Женя твоя эта? Красивая?

— Да ладно, перестань. Я думаю теперь, что мне делать. Ей же 17 лет, и нафиг я ей не сдался такой маленький, да еще и трус.

— Та-а-ак, началось. Первая трудность, и ты голову в песок. Мэн, ты давай, действуй!

Макс брутален. Нет, я вам точно говорю, Макс брутален. Он, например, пакет всегда рвет, а я развязываю, как дурак. Наверное, есть два типа людей: одни рвут пакет, другие — развязывают. Вот Макс бы уж точно не стал терпеть то, что ему не нравится.

Мне иногда так хочется жить одному. Чтобы как на маяке — и вокруг тихо. Мне много места не нужно. Матрас на полу — я люблю спать на полу — и хватит. Это был бы мой плот, мой ковчег, где все так, как хочу я. Вообще, я люблю жить в гостиницах. Это не привязывает, хотя мне приятно возвращаться домой. Но жить всегда в гостиницах — в этом что-то есть. Или мне так кажется, потому что я там подолгу не жил.

— Слушай, Макс, — продолжил я. — Как бы так невзначай пообщаться с Женей, чтобы она не подумала, что я прям прусь по ней?

— Тебе все сразу надо. Я тебе говорил про новую короткометражку, там есть женская роль. Ну, подкати, расскажи про кино. Туда-сюда. Может, она роль согласится сыграть. И ты там сыграешь, и потусуетесь, пока то да се, — Макс уже пил кофе, а я дул на свой, потому что я сюльзик. — Пинка тебе под зад надо, раскачиваешься долго, мэн. Сейчас так нельзя.

Макс как-то сказал, что его отец постоянно повторял ему, что всему есть три причины:

1. тебя никто не любит;

2. магнитные бури;

3. контакт отошел.

И действительно. Очередь в магазине — контакт у проводков кассы отошел — ремонтируют. Настроение плохое — магнитные бури. Черная полоса — тебя никто не любит. Этими тремя постулатами можно объяснить все что угодно. Поэтому мы решили не задаваться тупыми вопросами, ведь на все из них ответ уже найден.

Есть несколько вещей, которые меня в Максе удивляют. Например, мне нравится, что, хотя ему и тридцать, он радуется всяким штукам и наворотам, как ребенок. Когда у него веб-камера появилась, он просто с ума сходил и целыми днями выходил со всеми на связь, чтобы опробовать эту зверскую машину. Потом у него появилась настоящая, профессиональная такая камера, и он вообще рехнулся. Снимал даже, как цветы распускаются.