Мемуары Адольфии

Мы стояли в оцепенении, не зная, как реагировать на происходящее. Казалось, что только недавно мы ощущали вкус свободы, а теперь её безжалостно отбирали. Что теперь будет с нашим полуразрушенным особняком, с уцелевшей частью дома, со скотом, с животными, которые кормили нас?

Первым пришёл в себя отец. С решимостью в голосе он произнёс:

— Аглая, я решил. Переоформим наш дом в госпиталь. Будем помогать раненым. У нас нет другого выхода. Нужно сообщить старшим в городе, главнокомандующему, если ещё есть кому сообщать! Запасов должно хватить надолго, может, поможет государство.

Матери оставалось только согласиться — спасать людей и проводить исследования было тем, что они умели лучше всего.

Буквально за пару дней наше поместье превратилось в военный госпиталь благодаря умелым рукам слесарей и работников. Через посыльного мы разослали сообщения по всему городу, указав точные координаты для военных на случай попадания в плен. С неба здание нужно было как-то укрыть от вражеских глаз — крышу решили покрасить в зелёный цвет.

Все запасы лекарств и койки, хранившиеся в подвале, были готовы к приёму раненых. Так началось наше непростое время.

Четыре долгих года не было ночи, когда бы мы могли нормально спать. Были тихие недели, тянувшиеся как нескончаемые ленты свежих полей пшеницы, которые мы уже давно не видели. В такие дни в госпитале почти никого не было, но, как ни странно, именно эти дни я ненавидела больше всего.

Страшно было передвигаться по замку, особенно зимой, когда в каждом уголке слышался вой ветра или приближающейся вьюги. Казалось, что кто-то говорит со мной, и я различала вдалеке гул приближающегося самолёта, готового сбросить на нас бомбу, или слышала шум машин с новыми ранеными.

Я боялась не потому, что не могла оказать помощь, а потому, что слишком много людей страдало в этой войне, слишком много умирало. Иногда мы не успевали отвозить машины с телами солдат, не выживших после ранений. Холодильников у нас не было, и эти машины стояли в чаще леса, где тела разлагались даже в лютый мороз.

Я тихо плакала в своей комнате, которая всё ещё оставалась моей. На людях старалась держаться бодрой, поддерживая родителей и персонал. Боже, какие самоотверженные были эти люди! Практически каждый из них потерял в войне своих родных.

Каким-то чудом оба моих родителя пережили войну, и я вместе с ними. Наш госпиталь чудом продержался почти до самого конца. И вот, когда победа уже маячила на горизонте, произошла встреча, которая перевернула мою жизнь — разделила её на «до» и «после»…

В один из тяжёлых дней войны привезли нам подорванных бомбой солдатиков. Их было десять, и все тяжёлые. Одного не удалось спасти. Как потом оказалось, они держали осаду и подорвали целый гарнизон фашистов, тем самым спасли наш госпиталь от разрушения. И мы все принялись ухаживать за вновь прибывшими.

Все молодые парни по 17—20 лет. Даже командир молодой — 22 года, за годы войны получивший более шести ранений. И каждый раз после госпиталя он опять рвался в бой. Героический человек!

У всех раненых были повреждены ноги, руки… А тут, смотрим — глаза! Матушка моя специализировалась по глазам, но сложные операции никогда не проводила. Она говорила: «Световым потоком так отшибло, что не понятно — целая роговица или нет. Раньше же не было таких приборов, как сейчас».

Но на свой страх и риск мы начали его выхаживать. Отец сказал: «Если парню суждено видеть — значит, он будет видеть. А мы сделаем всё возможное».

Приставили меня к нему как на постоянной основе дежурить и днём, и ночью — как самую молодую и скрупулёзную. Я всегда выхаживала тех, у кого серьёзные раны. Почему-то я относилась к ним как к хрустальной вазе. Это со временем, получив много других славных шрамов от жизни, я очерствела и стала, что ли, более жестокой? Но не тогда…

Днём и ночью я была у того парня. Когда он пришёл в себя и понял, что он в повязке и не понятно, сможет ли он видеть или нет, мы думали, он разнесёт нам весь госпиталь. У него случилась истерика. Он рвался в бой и кричал: «Дайте мне гранату! Я разнесу всех фашистов, хоть какой-то от меня будет толк! Я всё равно калека, зачем мне такому жить!»

Я стала успокаивать его, говоря, что надо время. Есть определённые процедуры, которые, возможно, смогут помочь и восстановить зрение, но нужно подождать. Я взяла с него слово, что всегда буду рядом. Но если не поможет — отпущу его, и пусть решает, что ему самому делать со своей жизнью. Он согласился.

И вот потянулось наше время — долгое время ежедневных перевязок, больных уколов и капельниц, ожиданий и лечения… Я всегда была с ним. Мы говорили на разные темы. Я даже пела ему колыбельные, чтобы ему лучше спалось.

Я рассуждала о жизни. Знаете, что я ему говорила? Я говорила о том, что стану известной целительницей, буду собирать по миру интересные вещи. А когда стану старой, открою со своими детьми и внуками антикварную лавку. Буду скупать все необычные вещи не только в нашей стране, а потом реставрировать их, давая им вторую жизнь, и продавать за баснословные деньги!

Странно… Забегая вперёд, скажу: так и сложилась моя интересная жизнь, приправленная всегда немного магией и добрыми делами. Плюс ко всему появилась и любовь к живописи и детективным расследованиям…

По истечении двух недель утром, как обычно, я уснула, сидя у его кровати в ногах. Проснувшись, увидела его сидящим без повязки и с открытыми глазами, которые смотрят на меня. С широко открытыми глазами он заявил: «Адольфия, как ты прекрасна! Именно такой я тебя себе и представлял!»

Это было не описать словами. Я влюбилась в этого человека с первого взгляда, как его, раненого, привезли к нам. А тут он меня — и эти чувства были взаимны. Боже, я была на седьмом небе от счастья! Среди войны, среди этой чёртовой войны, где умирали люди и неизвестно, что нас ждало завтра, я нашла свою первую и единственную любовь! Всеволод… Мой милый Всеволод…

Тут, читатель, я невольно плачу каждый раз, когда вспоминаю нашу встречу — первую и единственную. Но, забегая вперёд, скажу, что ни о чём не жалею. И если бы судьба мне предложила прожить это мгновение снова, я не поменяла бы в нём ничего, потому что всё было прекрасно!

А дальше были две недели моего неземного счастья: бессонные ночи, но уже по другой причине, яркие солнечные дни. Каждый день был наполнен смыслом. Я понимала, для чего живу, и дышала полной грудью. Через неделю он должен был вернуться в свой взвод.

Но случилось страшное — на наш госпиталь всё-таки сбросили бомбу. Половина раненых погибла. Мы с семьёй в это время были на другом конце здания, где делали операции, и не пострадали. В тот день много людей пропало без вести. Скорее всего, они убежали обратно на войну, особенно те, кто готовился к выписке. Я подозреваю, что Всеволод скрылся, чтобы не подвергать нас опасности.

Но перед этим у нас с ним состоялась встреча, на которой я подарила ему на память свой амулет.

Вообще, забегая вперёд, скажу, что в жизни моей и Севы амулеты сыграли очень важную роль, но об этом позже. Я оставила ему свой подарок, и он, в свою очередь, тоже преподнёс мне подарок…

Через пару месяцев я поняла, что беременна. В это же самое время объявили об окончании войны. Люди были счастливы — не описать словами, что происходило. Но я пыталась отыскать Всеволода, писала в гарнизон, где он должен был служить, однако он туда не поступал. Всё, что я о нём знала — он был из Москвы. И всё, о чём я могла просить Бога, — это чтобы он остался жив. Пусть нам не суждено быть вместе, но этот человек стал единственной любовью в моей жизни…

На момент беременности мне было почти двадцать лет. Война закончилась, и нужно было решать вопрос с родами и дальнейшим обучением. Родители, узнав о моём положении, приняли это как должное. Мой мудрый отец решил, что родить ребёнка мне следует в Греции, у его двоюродной сестры. Там и за ребёнком присмотрят, и в послевоенное голодное время я смогу хорошо переждать.

Отец отправил меня на пароходе своего друга из мореходства и заверил, что всё будет хорошо. Так и случилось. Но уже через пять лет, из Греции, с дочерью Ириной на руках, я вернулась в Россию совершенно другим человеком.

ГЛАВА 4

ЖИЗНЬ В ГРЕЦИИ

Надо сказать, что время, проведённое в Греции у моей тёти Литиции, оказалось очень уютным и в то же время захватывающим. На пароходе я провела примерно неделю, и всё это время меня мучила морская болезнь. Думаю, это было связано с беременностью, но самым волшебным образом, как только я сошла на берег Афин, морская болезнь словно улетучилась. Стоило вдохнуть в свои усталые лёгкие запах местных платанов и кипарисов, как я вновь ожила и улыбнулась новой стране с вдохновением и предвкушением новизны.

Меня уже ждал тётушкин экипаж — белый «Кадиллак». Услужливый водитель забрал мой багаж и упаковал его в вместительный багажник. Я села на заднее сиденье. Мы ехали молча; он что-то пытался сказать мне на местном языке, но я жестом объяснила, что не понимаю его.

Дорога извивалась между белыми домиками, напоминающими издалека жилища гномиков. Приглядевшись поближе, можно было увидеть, что домики эти были не маленькие, а большие, с синими дверьми и аккуратными изгородями. У меня глаза защипало от солнца и белизны этих домов.

Приехав к дому тётушки — а это было поистине красивое место на берегу Эгейского моря — я вышла из машины и какое-то время стояла под впечатлением. Огромная белая вилла с красивыми балконами, с огромными кипарисами, огораживающими немалую территорию, идеально выкошенный газон и красивые цветы. Вдалеке были видны ступеньки, ведущие к собственному пляжу.

Из дома вышли служанка и сама тётушка в красивом белом элегантном костюме и огромной белой шляпе, которая закрывала не только голову, но и полтела тёти. Она улыбнулась мне и сказала:

— С приездом, моя дорогая племянница, добро пожаловать!

— Здравствуй, Литиция, — ответила я, смущаясь.

— Тебе Генри успел многое рассказать про страну? — поинтересовалась тётя. — Он такой болтун, всегда болтает в дороге.

— Нет, — смутилась я. — Я не знаю местного языка.

— Как? — удивилась тётушка. — Ты не знаешь греческого?

— Нет, — ответила я.

— А испанский? Турецкий? Итальянский? — продолжала удивляться она.

— Нет… — ответила я и густо покраснела. — Право, мне стыдно, тётя, но этих языков я не знаю… Но зато я знаю английский в совершенстве и китайский язык.

— О, это замечательно! Значит, когда придёт время тебе от меня уезжать, к ним добавятся ещё три, — ответила Литиция и улыбнулась.

Я ей не возражала.

Потянулись мои дни пребывания у тётушки. Было решено, что до родов я буду усердно учиться языкам и гипнозу — тому, что тётушка считала приемлемым для моего положения. Она всегда говорила, что ребёнок никогда не будет помехой в изучении науки, а только укрепит веру в то, что ты всё правильно делаешь, потому что строишь своё и его будущее.

— Всегда думай о том, кому твои знания могут принести пользу, Адочка, — говорила она.

Она учила меня наукам познания жизни. В моём арсенале было много книг по астрономии, культуре, познанию общества, книги по развитию личности, пониманию смысла жизни и многие другие учения. Для меня авторитетами оставались такие люди, как Рудольф Штайнер, Анни Безант, Конкордия Антарова, Елена Блаватская, Елена и Николай Рерих, Георгий Гурджиев, Милтон Эриксон, Джеймс Фрейд и другие учёные, повлиявшие на мою жизнь в целом.

Но гипноз занимал в моей жизни главные роли. Близился девятый месяц моей беременности, но казалось, что я была уже совсем другим человеком. В моей юной головке, достигшей двадцати лет, помещались знания человека, прожившего полвека. Как губка, я впитывала эти знания, эти учения из книг и от этой мудрой не по годам женщины.

Литиция была намного младше моего отца. Для нашей семьи так и осталась тайной, как она забрела в Грецию и вышла замуж. Однажды моему отцу пришло сообщение о том, что Литиция теперь является гражданкой Греции и ни за что не покинет эту страну.

В глубокой юности она убежала на корабль с исследователями, и её исследования привели её в Грецию. Там она познакомилась с учёным-гипнотизёром и связала с ним свою жизнь. Он был намного старше её. Однажды он ушёл в плавание и не вернулся — ей пришла весть о том, что корабль потонул. Она долго оплакивала его, но вот уже более десяти лет о нём не было слышно ничего.

А она продолжала жить в его поместье, писать научную книгу и ставить опыты по гипнозу, используя их в своих психологических приёмах для своих клиентов. Одновременно помогая им распутывать их сложные психологические дела и параллельно ставить опыты для своих научных экспериментов.

На улице стоял декабрь — самый дождливый месяц в греческой зиме. Каждый день с моря дули такие сильные ветра, что, глядя в окно, я невольно задавалась вопросом: долетит ли волна до берега на этот раз?

Прогуливаясь по тёмной вилле с большим животом и придерживая спину, я всё чаще молила Всевышнего о скорейших родах. Носить ребёнка становилось невыносимо тяжело, особенно мучительно было спать на спине.

Ковыляя по холлу, я услышала странный шёпот, доносящийся из кабинета тётушки. Совсем недавно там проходил сеанс гипноза, и пациент успел уехать до начавшегося ливня. Я постучалась и приоткрыла дверь.

За столом, при свете свечи и какого-то огромного магического шара, сидела Литиция. Она что-то раскладывала на столе.

— Литиция, можно? — спросила я (она не любила, когда я называла её тётушкой).

— Да, дорогая, проходи, я уже заканчиваю, — ответила она, собирая со стола странные карты. Они были большого размера, а колода явно толще обычной.

— Что это за карты такие необычные? — с любопытством поинтересовалась я.

— Это, моя дорогая, карты Таро Уайта, — с улыбкой ответила она. — Но о них я расскажу тебе уже после родов.

— Почему? — удивилась я.

— Они особенные, — продолжала улыбаться тётушка. — С их помощью можно заглянуть человеку в душу, вывернуть её наизнанку, узнать всё и даже больше.

— Поэтому твой пациент выбежал весь в слезах после сеанса с ними? — поинтересовалась я.

— Возможно, — согласилась тётя. — Карты могут показать то, что человек сильно от себя скрывает, или открыть правду о близких, которую они не хотели бы, чтобы ты знал…

— Так ты гадаешь? Это чёрная магия? — Я была сильно удивлена, но мне было очень любопытно.

— Гадают цыганки в трактире, а я смотрю на очевидные вещи и говорю их прямо при помощи этих карт. Понимаешь, существуют методы воздействия на человека помимо гипноза, которые можно использовать как во благо, так и во вред. Но ими же можно уберечь человека от неправильных поступков или опасных людей, увидеть перспективы будущего. Зная человеческую психологию, с их помощью можно многое разглядеть. Однако этими же методами можно и навредить человеку, наслать порчу. Я таким не занимаюсь — рассматриваю этот метод исключительно с психологической и научной точки зрения. Поговорим об этом, когда ты родишь, — и тётушка быстро сложила карты в чёрный бархатный мешочек и убрала в запирающийся на ключ стол. — А теперь пошли ужинать, я ужасно проголодалась, — ответила она с улыбкой.

Через день начались потуги, а ещё через день на свет появилась моя доченька — моё милое солнышко, Иринушка. Как свет в оконце, она озарила мою душу; как ясный лучик, она влилась во всё моё существо. Я ощутила её всем своим естеством.

Роды были непростыми, но и не тяжёлыми. Уже через два дня я могла сама подходить к ребёнку и брать её на руки. Всё это время тётушка была рядом: что-то шептала, проверяла пульс, трогала мои волосы и каждый раз давала пить какие-то отвары, от которых я набиралась сил и энергии. Когда я спрашивала, что это за отвары, она отвечала просто: «Это травы».

Время шло. Прошло пять месяцев, миновала весна, наступило тёплое лето. Дорогой читатель, вы спросите: вспоминала ли я всё это время Всеволода, мою любовь и отца моего ребёнка? Отвечу: каждый божий день. И каждый день я молилась о том, чтобы, где бы он ни был, ему сопутствовала удача. Если он жив — чтобы встретил свою любовь и создал семью. А если его уже нет на земле — пусть Господь помолится об его душе и вознесёт её на небеса с просветлением.

Я не могла отпустить его из своих мыслей, прокручивая дни наших встреч и наше знакомство.

Ирина Всеволодовна росла сильной и крепкой девочкой. Своим упрямством она была точно в отца, но проявлялось оно лишь в желании хорошо кушать и наблюдать за чайками, летающими в небе.

Мне было спокойно и хорошо у тёти. После рождения дочери я не бросила учёбу и познание наук. За эти полгода я освоила языки, о которых говорила тётя, и могла свободно общаться со всеми, кто служил в её доме, на их родном языке.

О картах я молчала, понимая: то, что тётя обещала, она обязательно расскажет, просто ещё не пришло время.

Минуло четыре года.

За это время я не только освоила все языки в совершенстве и очень хорошо изучила Грецию вдоль и поперёк, со всеми её закоулками и вкусными блюдами. В идеале научилась готовить мусаку, даже дзадзики стал получаться с особым энтузиазмом. Дзадзики — это соус из густого йогурта, огурцов, чеснока и оливкового масла, который часто подаётся к хлебу или другим блюдам.

Моя роль материнства тоже давалась мне с особым, но нетяжким трудом. Ирочка росла умной девочкой, очень рано она заговорила не по-детски. Помню, как сейчас, её дикий вой: она увидела большую и мохнатую гусеницу, стоя у входной двери своей детской комнатки, и кричала на непонятном языке что-то типа:

— Мааааммама…!!! Ууууууу!

Мы с тётушкой бросились к испуганному ребёнку, и в тот же миг мохнатая гусеница была веником скинута в окно.

Как позже, чуть повзрослев, мне моя дочь сказала:

— Мама, ты помнишь ту лохматую гусеницу?

— Да, детка… — ответила я и поморщилась от воспоминаний. — А в чём дело? Почему ты о ней вспомнила? Это было почти три года назад.

— Мы с нянечкой, когда пошли потом гулять, я видела её, она сидела в траве и смотрела на меня, — застенчиво улыбнулась Ирина.

— Наверно, ты ей очень понравилась, ты у меня вон какая красавица, — ответила я ей и потрепала за белокурые хвостики.

— Я к ней подходила… — продолжала, но уже шёпотом, дочь.

— К кому? К гусенице? — удивилась так же шёпотом я.

— Да, и мы с ней разговаривали, — ответила Ира.

— И что же она тебе сказала? — улыбнулась я, дивясь на фантазии своей дочери.

— Она сказала, что не в обиде на тебя, что ты её веником… Я ей помогла выползти в сад. Оказывается, она собирала листики для пропитания своему семейству. Они жили вблизи воды в гроте, там, где песок, и ей надо было обязательно свежие листья, а в нашем саду именно такие, и она каждый день ползала сюда, — ответила Ирочка.

— Ну хорошо, если она вдруг появится, я не буду больше её прогонять, — ответила я, вновь улыбнувшись и дивясь фантазии Ирины. Да, с такой фантазией можно писать детские сказки. — Только передай ей, чтоб не заползала в дом. Там гусеницам делать нечего.

— Да, я именно так ей и сказала! — ответила гордо Ирочка, и мы вновь зашагали вдоль берега.

ВСТРЕЧА

Воспоминания вновь и вновь возвращают меня к тем светлым и тёплым дням. Однажды, прогуливаясь по побережью, я увидела одинокого молодого человека. Он явно был не из местных — его выдавала белая кожа и светлое одеяние. Светлые брюки, рубашка, небрежно застёгнутая на две пуговицы, и белокурые волосы.

Сначала мне показалось, что это Всеволод, и я бросилась к нему. Но разум прояснился, когда он повернулся и посмотрел на меня своими странными чёрными задумчивыми глазами. Я подбежала и, отдышавшись, села рядом.

— Кто вы? Меня зовут Адольфия, — спросила я.

— Здравствуйте, Адольфия. Я Марк Слемпи, писатель из Англии, — ответил он, окинув меня нежным, почти чарующим взглядом. — Прибыл сюда за вдохновением.

— О, как интересно! И что же вы пишете? — поинтересовалась я.

— Я учёный-исследователь, ищу вдохновение для своих научных трактатов. Пока у меня только сухие наброски, но я надеюсь превратить их в книгу. Я пишу обо всём понемногу: о космосе, травах, силе человеческого духа, энергии… Если вам это о чём-то говорит, — ответил он, устремив взгляд в морскую даль.

— О многом. Я, можно сказать, по природе своей тоже учёный. Изучаю методы гипноза. Я из Советского Союза. Сейчас мы с дочерью гостим у моей тётушки, — ответила я.

— Да что вы? — удивился Марк, и его интерес ко мне, похоже, возрос в десять раз после слов о гипнозе. — Учёный из Союза — это потрясающе! Говорят, ваши коллеги добились многого в этой области. Я слышал о некоем Петре Братиславском, который открыл потрясающий метод проведения сеансов. Он проникает в сознание человека и даже может проводить операции под гипнозом — человек не чувствует боли! Легендарный человек.

— Я его дочь, Адольфия Братиславская, — ответила я с гордостью.

— О! — Марк покраснел и встал, галантно подав мне руку. — Очень рад знакомству. И рад, что вы продолжаете дело отца. Могу ли я пригласить вас в ресторан на чашечку кофе?

— Нет, извините, Марк. Я здесь всего лишь гостья. Но позвольте мне пригласить вас на ужин к моей тётушке. Там мы сможем поговорить о ваших научных открытиях. Моя тётушка тоже учёная, и ей будет интересно ваше общество, — ответила я с улыбкой.

Не могла же я, имея на руках четырёхлетнюю дочь, сразу же кинуться в объятия страсти, которая, казалось, накрыла меня с головой? Нет, память о Всеволоде сразу отрезвила меня. Ни один мужчина не смог занять его место в моём сердце. И этот учёный пусть знает своё место!

— Да, конечно, я принимаю ваше предложение, — с улыбкой ответил он.

— Мама! — послышался вдалеке голос Ирины. Девочка вышла на пляж — видимо, Литиция послала её за мной, было время обеда.

— Иду, дочка! — крикнула я Ирине и встала, отряхивая песок с платья. — До встречи, Марк, — сказала я и, медленно отвернувшись, пошла навстречу дочери.

Я чувствовала кожей, как он не сводит с меня взгляда. Но важно было не повернуться — я должна остаться для него гордой и загадочной Адольфией, стремящейся к своим вершинам.

УЖИН

Вечером того же дня мы ждали гостя в доме тётушки. Не знаю почему, но этот молодой человек мне очень понравился — и как мужчина, и как неординарная личность, писатель. Стоя у зеркала в своей комнате, я прихорашивалась.

В дверь постучали.

— Войдите! — крикнула я.

В комнату вошла Литиция в своём обворожительном белом платье — она очень любила белый цвет.

— Ты ещё не готова, Адочка? — спросила она с игривой улыбкой.

— Нет, тётя. Вот не знаю, какое платье мне всё же надеть: бордовое в пол или бирюзовое, струящееся? — ответила я, задумчиво расчёсывая распущенные волосы.

— Будь моя воля, я бы тебя нарядила в образ греческой богини — в таком виде ты была бы абсолютно прекрасна, — ответила тётушка и взмахнула руками, словно из них должны были вылететь волшебные птицы. — Вижу, что сегодняшний гость для тебя что-то значит, иначе ты бы не позвала его ко мне в дом.

— Просто это первый человек, которого я встретила в Греции с «большой земли», — ответила я и густо покраснела: мне не хотелось сознаваться тёте в очевидном.

— А хочешь, я разложу для тебя карты? — вдруг спросила она и неожиданно достала из своего белоснежного длинного рукава чёрный бархатный мешочек.

— Не знаю… — неуверенно произнесла я.

— Не бойся, это же не приворот, а всего лишь мы заглянем немного в будущее. Тебе же любопытно, признайся? — и тётя вновь озорно улыбнулась.

Усевшись за мой письменный стол, она вытащила карты из мешочка и стала их тасовать. Я уселась рядом и затаила дыхание. На стол легли пять разных карт. Тётя внимательно на них посмотрела — её улыбка стала чуть меньше. Это меня немного смутило.