Зеркала на продажу

— Вы здесь давно?

— Я был здесь всегда. По крайней мере, с тех пор, как помню себя. А помню я себя везде и нигде.

— Почему вы не уезжаете?

— Потому что я привязан. Не теми верёвками, что рвутся, а теми, что называются словом «долг». Вы понимаете?

— Нет.

— Поймёте. Все понимают. Только не сразу.

Он повернулся ко мне, и я впервые увидел его лицо отчётливо. Оно было обыкновенное, даже приятное: высокий лоб, тонкие губы, нос с лёгкой горбинкой. Но в нём не было ничего, за что мог бы зацепиться глаз. Как будто оно состояло из пустоты, обтянутой кожей.

— Скажите, — спросил я, — что вы делаете с теми, кто не выполняет условия?

— С какими условиями?

— Ну, с условиями дома. С тех, кто сбегает.

— Они не сбегают, — сказал он, и в голосе его прозвучало нечто вроде удовлетворения. — Сбежать невозможно. Можно только остаться. Или уйти туда, откуда не возвращаются.

— Куда?

— За стекло.

Он улыбнулся. Улыбка была вежливая, холодная, как у чиновника, который отказывает вам в помиловании, хотя сам только что подписал приговор.

— Не смотрите в зеркала после полуночи, — добавил он. — И не слушайте, если они начнут петь. Это не музыка. Это призыв.

— Чей?

— Хозяйки. Той, что живёт в самом большом зеркале. Она зовёт. И кто откликнется, тот уже не возвращается.

Он ушёл, не прощаясь, и я остался у окна, чувствуя, как холод проникает сквозь стекло, хотя окно было закрыто. За окном вяз покачивался, хотя ветра не было. И листья его падали не вниз, а вверх, исчезая в сером небе, как будто их затягивало в воронку, которую я не видел.

Днём я снова спустился в малую гостиную. На этот раз я не стал открывать зеркала. Я просто сел в кресло посреди комнаты и стал ждать. Я умел ждать. Семнадцать лет в этой профессии научили меня: самое важное случается, когда ты не двигаешься.

Через час явилась Поля. Она принесла мне обед: холодный суп, хлеб, графин с водой. Я не притронулся. Она встала у двери, как статуя, и молча смотрела на меня.

— Поля, — сказал я, — вы давно здесь?

— С рождения.

— И никогда не уезжали?

— Некуда. Здесь моя семья. Здесь мои мёртвые. Здесь моя жизнь, если это можно назвать жизнью.

— А если бы могли уехать?

— Я бы не смогла.

— Почему?

— Потому что уезжают только те, у кого есть куда. А у меня есть только это.

Она обвела рукой комнату, и я увидел, как дрожат её пальцы. Поля боялась. Но не меня. И не этого дома. Она боялась того, что может сказать.

— Вы знаете, кто я? — спросила она вдруг. — На самом деле?

— Компаньонка?

— Нет. Я дочь Аглаи.

Я не нашёлся, что ответить. Просто смотрел на неё, и в голове моей, как треснувшее зеркало, начали складываться осколки: возраст, сходство, та настороженность, с которой она держалась. Дочь. Дочь вдовы и, выходит, покойного Григория.

— Она не признаёт меня, — продолжила Поля, и голос её стал жёстче. — После смерти отца она велела называть её госпожой и обращаться на «вы». Я стала прислугой в собственном доме. Собственной тенью. Она говорит, что я похожа на отца. А она ненавидела его так, что эта ненависть пережила его смерть.

— За что?

— За Мари. За то, что он любил её сестру. За то, что он смотрел на неё так, как никогда не смотрел на жену. За то, что он был готов бросить всё ради той, что не отражалась.

— Но ведь Мари — её сестра. Как можно ненавидеть сестру?

— Зависть, господин Штерн, — Поля усмехнулась, и смех её был горьким, как полынь, — это единственное чувство, которое не требует причин. Достаточно, чтобы другой имел то, чего нет у тебя. Пусть даже это не счастье, а только его тень. Мари была красива. Аглая — умна. Мари — любима. Аглая — замужем. Но этого мало. Всегда мало.

Она замолчала, глядя в окно, и я подумал, что эта девушка, по сути, сама как занавешенное зеркало: видит всё, но не отражает ничего, кроме чужой жизни.

— Ваша мать знает, что вы говорите мне это?

— Она знает всё. Она всегда всё знает. Поэтому и не выходит из своей комнаты. Боится, что зеркала расскажут.

— О чём?

— О том, как умерла Мари. О том, кто её убил. И о том, что было после.

Я встал и подошёл к ней. Она не отшатнулась. Только подняла на меня глаза, и в них я увидел не страх, а усталую решимость человека, который слишком долго молчал.

— Вы хотите, чтобы я это узнал?

— Я хочу, чтобы вы это остановили. Потому что Мари до сих пор здесь. И Григорий до сих пор здесь. И они не уйдут, пока правда не выйдет наружу. А правда эта может убить тех, кто её коснётся.

— Но вы же хотите, чтобы я коснулся?

— Вы уже коснулись. В тот момент, когда вошли в этот дом. Дальше всё предрешено.

Она вышла, оставив меня одного среди семи закрытых зеркал. И я впервые почувствовал то, о чём не писал ни один оценщик: стекло может не только отражать. Оно может обвинять. И когда оно обвиняет — ему не нужны ни судьи, ни присяжные. Оно само выносит приговор. И само приводит его в исполнение.

* — Он спрашивает. Мы отвечаем. Только он ещё не знает, что вопросы — это тоже плата.*

Глава восьмая

в которой я открываю второе зеркало, знакомлюсь с человеком, которого нет, и узнаю, что любовь иногда приходит с той стороны, откуда не ждёшь.

Второе зеркало висело справа от первого, в раме из серебра, почерневшего от времени и от чего-то ещё, чему я не хотел давать названия. Оно было меньше первого, но казалось тяжелее, как будто стекло впитало в себя не только свет, но и то, что происходит при свете: признания, слёзы, поцелуи, измены. Я подошёл к нему не сразу. Сначала обошёл комнату, потрогал стены, зачем-то заглянул под кресло, как будто мог найти там подсказку. Потом остановился у зеркала и сдёрнул шёлк одним резким движением — так срывают пластырь с незажившей раны: быстро, чтобы не успеть испугаться.