Бюро темных дел. Зловещая мелодия

Тут их разговор прервался – дверь распахнулась, от чего зазвенели подвешенные над ней медные трубки, и в заведение ступил высокий массивный человек лет пятидесяти с лукавым взглядом и волевыми чертами лица. На верхней губе у него был шрам, в одном ухе поблескивала золотая серьга-колечко. Тотчас разговоры удивительным образом стихли, и посетители кабачка, застыв в каком-то немом восхищении, проводили его уважительными взглядами до столика, за которым сидели две девушки.

– Ну наконец-то, Франсуа! – воскликнула Аглаэ, не в силах скрыть надежду и нетерпение. – Вам удалось повидаться с Самсоном? Рассказывайте же скорее! Бедняжка Мари-Рен умирает от беспокойства.

Видок – а это, разумеется, был именно он, прославленный полицейский, которого в лицо знала по меньшей мере половина парижского люда, особенно после того, как были опубликованы четыре года назад его мемуары, – снял цилиндр и с тяжелым вздохом опустился на стул. Затем он облокотился на столик, взглянул девушкам по очереди в глаза и только тогда ответил:

– Увы, нет, мне не удалось поговорить с вашим другом. По той простой причине, что в камере полицейского участка он провел меньше часа, после чего был переведен в тюрьму Ла-Форс.

Это известие как громом поразило Мари-Рен. От ее лица разом отхлынула кровь – оно сделалось призрачно-белым.

– Как такое возможно? – удивилась Аглаэ, обняв подругу за плечи. – Это нарушение следственной процедуры. Если есть причины подозревать Самсона в убийстве, он должен оставаться под стражей в участке, в распоряжении инспектора, который ведет это дело.

– К несчастью, речь идет уже не о подозрениях, бедная моя Аглаэ. – Бывший каторжник взглянул на Мари-Рен: – Простите, голубушка, что пришлось обрушить на вас эту новость, вот так, напрямик, но я, признаться, не знаю щадящих способов доносить до людей дурные вести. Ваш Самсон уже не просто подозреваемый. Ему предъявлено обвинение в убийстве и краже, совершенных два дня назад в особняке Крейанкура. Следствие считает дело закрытым, и приказ о переводе в Ла-Форс подписан лично префектом полиции.

С губ Мари-Рен сорвался душераздирающий всхлип, она накрыла уши ладонями и замотала головой – то ли хотела показать, что не желает ничего подобного слышать, то ли отказывалась признавать невыносимые факты.

– Но это же абсурд! – пылко воскликнула Аглаэ. – Расследование не могло закончиться так быстро. Дело сфальсифицировано! Нет, правда! Самсон не способен на убийство! В участке попросту решили побыстрее найти козла отпущения, чтобы семья жертвы не устроила скандал на всю столицу!

Видок с огорченным видом покачал головой:

– Мне бы хотелось сказать, что это так, но я бы тогда покривил душой. Разумеется, семья убитого достаточно богата и влиятельна, чтобы оказать давление на полицию, однако в данном случае им этого и не понадобилось. Доказательства вины Самсона неопровержимы.

– Доказательства вины?! Какие доказательства там могут быть? Хотелось бы услышать!

– Извольте, голубушка. Комиссар участка десятого округа с легкостью их мне предоставил. На след Самсона их навела пуговица от военного мундира, зажатая в кулаке убитого Крейанкура. Пуговица, идеально подходящая к гусарскому доломану[56], в котором на званом ужине в минувшую среду щеголял Самсон. Полицейские, сегодня утром производившие арест вашего друга, обнаружили, что на его маскарадном костюме не хватает как раз такой пуговицы.

Для Аглаэ это был серьезный удар. Тем не менее она не собиралась так легко сдаваться.

– Но речь может идти о банальном совпадении, – заметила девушка. – В конце концов, на балу мог быть кто-то еще в таком же наряде.

– Это соображение пришло и мне в голову. Когда я поделился им с комиссаром, тот заверил меня, что его люди уже проверяют такую возможность. И все же, независимо от результата их проверки, я боюсь, что это ничего не изменит для вашего несчастного друга.

– Почему?

Видок поерзал на стуле. Было заметно, что ему совсем уж неловко об этом говорить. Он поколебался, покашлял в кулак, а слова, которые затем прозвучали, были подобны свисту гильотины:

– По очень простой причине. Полицейские тщательно осмотрели гусарский мундир, найденный в комнате Самсона. С сожалением должен сказать, что они нашли в одном из карманов случайно забытый, по всей видимости, перстень из числа драгоценностей, похищенных из сейфа жертвы.

За этим неожиданным сообщением последовал грохот опрокинувшегося стула и упавшего на пол тела. Сраженная этим новым ударом судьбы, Мари-Рен лишилась чувств.

Глава 8

Блуждания в тумане

Инспектор Берне с хриплым возгласом внезапно обрушился на Валантена.

Мальпост за миг до этого резко тряхнуло. Прежде чем оба пассажира поняли, что произошло, и сумели восстановить равновесие, раздался зловещий треск – карета еще сильнее накренилась вправо. Инспекторы в обнимку кубарем скатились по скамье.

Господин из тайной полиции, запутавшийся в своих и чужих конечностях, грязно ругался во всю глотку. Лошади неистово ржали.

Валантен, наполовину оглушенный – падая, он неудачно налетел лбом на выступ подлокотника, – несмотря ни на что, сумел высвободиться, дотянуться до ближайшей дверцы и подергать ручку. Механизм, видимо, заклинило, потому что, даже навалившись на нее всем весом, молодой человек не сумел ее открыть. Решив перейти к радикальным мерам, он улегся спиной на банкетку, ухватился покрепче за край и с размаху врезал в дверцу двумя ногами на уровне замка. Дерево треснуло, створка вылетела с первой попытки. Через секунду молодой инспектор уже выпрыгнул из кареты и ловко приземлился на землю, изрытую колеями.

Они находились в сельской глуши, на характерной для бокажа дороге, представляющей собой широкий ров, обрамленный живыми изгородями, – такие «границы» здесь почти повсюду были проложены между полями и лугами. Весь день они ехали по главному тракту в глубь вандейских земель, и лишь миновав Шоле, а после Монтэгю, придержали лошадей и свернули на проселочные дороги. План состоял в том, чтобы незаметно подобраться как можно ближе к замку Мелье и высадить Валантена, затем Берне должен был вернуться в мальпосте на главный тракт, переодеться в наряд торговца, путешествующего по делам, и выйти в Леже.

Солнце уже садилось. В тени под деревьями начинал сгущаться туман, лоскуты которого покачивались на ветках, как выстиранное белье. Несмотря на меркнущий вечерний свет и нарождавшуюся дымку, Валантен отчетливо разглядел силуэты кучера и его подручного, суетившихся у дышла кареты. Он приблизился к ним и обнаружил, что одно колесо намертво застряло в выбоине, а ось выгнута под странным углом.

– Что случилось? – прозвучал у него за спиной голос Берне.

Человек в черном тоже выбрался из кареты и подошел узнать новости, потирая ушибленную спину.

– Похоже, ось переломилась. Боюсь, как бы нам не пришлось дальше идти пешком, – обреченно отозвался Валантен.

– Починить можно? – спросил Берне, на этот раз обратившись к кучеру.

Тот выпрямился и, сдвинув на затылок шляпу с широкими полями, поскреб лоб с озадаченным видом.

– Не то чтобы ось переломилась – один конец погнулся, – сообщил он. – Выпрямить-то небось получится. Только для этого инструменты потребны. И потом, колесо-то всяко менять придется. Оно ж, поломанное, теперь только на растопку сгодится.

– Провались она пропадом, эта чертова дорога! – сердито выругался Берне. – Далеко отсюда до Мелье?

– Да пара лье, не меньше, – пожал плечами кучер. – И это если напрямик ломиться, через бокаж да окрестные леса.

– А сколько до Леже?

– Считайте, вдвое больше. Но коли меня послушаете, не надо бы вам туда на своих двоих скакать. Опасно тут с проторенных дорог сворачивать. Сейчас ночь уже нагрянет, а здесь окрест сплошь пруды да болота – воды столько, что ночами туман клубится непроглядный. Вон, видали, в подлеске уже будто белое тряпье набросано? Так это он и есть, туман. – Кучер пальцем указал на ближайшую лесополосу из вязов и каштанов, где под кронами деревьев колыхались белые пласты причудливых форм.

– Тогда что будем делать? – поинтересовался агент тайной полиции с асимметричным лицом. – Мы же не можем провести тут всю ночь!

– Я видал по дороге деревеньку, примерно четверть часа назад, – сказал кучер. – Там наверняка найдется какая-никакая добрая душа, которая нам подсобит. Потому вот что предлагаю: мы с сыном вернемся той же дорогой назад за подмогой, а благородные господа туточки подождут, в карете, со всем удобством, под защитой от холода и сырости. И потом, так багаж целее будет – присмóтрите, чтобы какой бродяга не стырил вещи или почту нашу.

Берне выслушал это предложение со зверской гримасой, свидетельствовавшей о недовольстве тем, что его планы нарушены. Притом выбора у них не было, как не преминул заметить Валантен. В итоге оба полицейских примирились с неизбежностью и устроились в накренившемся мальпосте. К счастью, в их распоряжении имелись фонарь, теплые пледы и фляга с горячительным, которую кучер по доброте душевной оставил им, перед тем как отправиться в деревню с сыном-подростком.

* * *

Когда инспекторы остались наедине, человек в черном собрался было, по своему обыкновению, снова замкнуться в себе – он тотчас забился в угол, пристроившись кое-как на зависшей под наклоном скамье, и извлек из недр плаща сборник Тацита на латыни. Но Валантен не дал ему насладиться древнеримской историей. Отхлебнув обжигающей жидкости, он протянул флягу коллеге и, едва тот отложил книгу, чтобы сделать глоток, пошел в лобовую атаку, откровенно глядя ему в глаза:

– Слушайте, Берне, я догадываюсь, что вы не слишком рады были получить в напарники простого инспектора вроде меня. Вы наверняка считаете, что подобного рода секретные полицейские операции нужно поручать опытным специалистам, и я вполне разделяю это мнение. Однако ваше начальство, по причинам, которые мне все еще не вполне ясны, рассудило иначе. Вам это не нравится, конечно же, но, поверьте, я и сам не в восторге! По итогу у нас всего два варианта: либо мы по-прежнему будем вести себя как кошка с собакой, что отнюдь не поспособствует успеху нашей общей миссии, либо оба возьмем себя в руки и будем сотрудничать по мере сил. В конце концов, чем быстрее мы разгоним таинственный туман, окружающий недавние убийства в этих краях, тем скорее каждый из нас вернется к привычной жизни. Ну, что скажете?

Берне ответил не сразу. Он молча разглядывал своего визави, чья удивительная, небывалая красота так резко контрастировала с его собственным уродством. Затем, спустя некоторое время, показавшееся Валантену вечностью, на тонких губах верного агента Луи-Филиппа заиграла улыбка. Не говоря ни слова, Берне протянул молодому полицейскому раскрытую ладонь, и мужчины скрепили рукопожатием то, что было очень похоже на негласный уговор.

– Ну, в добрый час! – прокомментировал Валантен. – Хоть на что-то сгодилась эта авария. И раз уж нам нужно чем-то занять время, может, вы пока расскажете мне что-нибудь о месье де Ларош-Сент-Андре, который ждет не дождется меня в Мелье?

– Он мелкопоместный дворянин, уроженец Вандеи. Из тех благородных семейств, старшие поколения которых в девяносто третьем году поставляли бравых командиров и отважных генералов в ряды вандейских мятежников, а нынешние теперь впустую гоняются за химерами. Наши осведомители описывают его как одного из самых ярых карлистов, ждущих приезда герцогини Беррийской в Вандею. Мы подозреваем, что он активно участвует в тайных приготовлениях вооруженного восстания. Если осведомители не ошиблись, может даже оказаться, что он возглавит одно из подразделений армии, которая встанет за Генриха Пятого.

– Черт побери! И что заставило вас думать, что такой человек, не моргнув глазом, примет у себя в доме какого-то незнакомца, то есть меня?

– Об этом можете не беспокоиться. Как я уже говорил вам, мы давно внедрили своих людей в легитимистский комитет столицы. И благодаря им обеспечили вам легенду. Ларош-Сент-Андре получил извещение о прибытии некоего барона де Коза, опытного сыщика. Теперь он наверняка возлагает на вас большие надежды и ждет, что вы поможете обвинить в убийствах его друзей не кого-нибудь, а приспешников нынешней власти, ведь это облегчит ему задачу привлечь еще больше мятежников на сторону герцогини.

Валантену категорически не нравилась эта двойная игра, в которую его втягивали.

– А если результат моего расследования его не устроит? – уточнил он.

– Ларош-Сент-Андре – человек чести. Голова у него горячая, но сердце благородное. С его стороны можете не опасаться подвоха. Если вы сумеете найти и предъявить ему убедительные доказательства того, что тайная полиция Луи-Филиппа не имеет к этим преступлениям никакого отношения, он будет разочарован, но сможет примириться с истиной.

– Да услышат вас небеса! Не хотелось бы мне закончить свою карьеру под залп расстрельной команды карлистов. Или в каком-нибудь темном болоте, накрытом туманами…

Разговор продолжался еще пару минут. По мере того как над бокажем сгущалась ночная тьма, собеседники потихоньку погружались в дрему. Вскоре тишину уже нарушали лишь неумолчный шорох листьев, колеблемых легким ветром, и заунывные крики какой-то ночной птицы, устремившейся на охоту за пропитанием.

* * *

– Вы слышали? Что это было? – Валантен, первым вышедший из оцепенения, потряс спутника за плечо.

С тех пор как кучер мальпоста и его сын отправились за помощью в деревню, прошло не меньше получаса.

– А? Что?.. – пробормотал Берне, который уже почти заснул.

– Было похоже на флейту… О, вот опять! Слышите? Вроде бы музыка доносится откуда-то слева, со стороны подлеска.

И действительно, жалобные протяжные звуки потревожили ночной покой. Всего три или четыре ноты прихотливо сплетались, повторяясь и меняясь местами, в назойливую заунывную мелодию.

– Кому могло прийти в голову музицировать в подобном месте, да еще в такой час? – выразил недоумение Берне.

Валантен сбросил накинутый на колени плед и схватил фонарь.

– Лучший способ выяснить – это взглянуть своими глазами на музыканта, – решительно заявил он и тотчас перешел к действию – выскочил из кареты на дорогу.

Ночь была непроглядная. В зыбком свете каретного фонаря тягловые лошади в упряжке нервно перебирали копытами, ржали и мотали головами. Одна из них, с левого края, и вовсе билась в упряжи, взбрыкивая. Животные явно были напуганы. Но кем? Или чем?..

Валантен встал на земляной бортик дороги, поднял фонарь над головой, да только тьма вокруг была такая, что поверх густой живой изгороди ничего не было видно.

Берне не замедлил к нему присоединиться:

– Мелодия доносится явно из той лесополосы за лугом. Надо как-то перебраться через изгородь.

– Смотрите! – Валантен, как раз изучавший препятствие, которое состояло из колючих кустов ежевики и утесника, указал на овальную прореху в низу плотного переплетения шипастых ветвей, казавшуюся на общем фоне более темным пятном. – Должно быть, косуля или какое-то другое животное прошло здесь. Думаю, нам тоже удастся пролезть в эту дыру без особых усилий.

Двое мужчин один за другим на четвереньках перебрались через узкий пролом на другую сторону живой изгороди, стараясь уберечься от шипов. Луг, заросший дикими травами, простирался до деревьев вдалеке, откуда и лилась необычная музыка. Инспекторы устремились туда, хотя неровная, вся в кочках и ямах, почва не позволяла идти слишком быстро.

Днем была на удивление ясная и теплая погода, теперь же от земли поднимались влажные испарения, просачивались под штанины, противно холодили ноги и пропитывали насквозь полы плащей. Перья тумана покачивались перед глазами, как длинные волосы утопленниц, колеблемые незримыми волнами. Валантен невольно поежился. Все вокруг – эта безлунная ночь, лоскутный, едва проступающий во тьме пейзаж, невидимый музыкант, играющий на флейте, – казалось почти нереальным.

В тот самый момент, когда они достигли подлеска, мелодия смолкла. Не оборвалась, а начала медленно стихать, как вздох, и стихла. Их словно приглашали идти дальше, следовать за отзвучавшими нотами туда, в заросли, найти укромное местечко в самой чаще, где еще звучат, умирая, последние ноты таинственной музыки.

– Что будем делать? – спросил Берне.

Валантен собирался сказать, что разумнее было бы вернуться к почтовой карете, когда из-за деревьев донесся другой шум – шорох листьев, треск веток, топот… Кто-то или что-то продиралось сквозь лес всего в двух десятках метров от полицейских.

– Эй, кто идет? – крикнул Валантен. – Покажитесь! Мы не причиним вам вреда!

Ответом ему был стон ветра в древесных кронах.

– Ах так? – процедил сквозь зубы Берне и забрал у Валантена фонарь. – Не люблю, когда со мной играют в прятки. Я иду тебя искать, дьявольский музыкант! – с этими словами он решительно устремился в подлесок, даже не оглянувшись посмотреть, следует ли за ним Валантен.

А Валантен медлил. В том, чтобы рисковать жизнью в погоне за призраком, он не видел смысла. Без звуков флейты, до сих пор служивших ориентиром, они могут всю ночь пропетлять по лесу, а в итоге так и не найти призрачного музыканта. Между тем, судя по скорости, с которой удалялось пятно света от фонаря, плясавшее между деревьями, Берне твердо вознамерился его поймать, а Валантен не имел права позволить коллеге в одиночку встретиться с незнакомцем, который – чем черт не шутит? – мог оказаться опасным. Здешние земли, сплошь болота и бокажи, кишели мятежниками. Возможно, они, сами того не подозревая, нарвались на кого-то из партизан. И еще неизвестно было, один он здесь музицирует или звуки флейты служат сигналом к тайному сходу. Так или иначе, Валантен решил, что нужно как можно скорее догнать Берне и убедить его вернуться к карете.

С обреченным вздохом молодой человек тоже нырнул в заросли.

Очень скоро стало ясно, что напрасно он так долго раздумывал, позволив Берне углубиться в лес. Лужи, разбросанные по всему подлеску, оказались болотной трясиной; над водой колыхалась зловещая сероватая дымка. Валантен вынужден был замедлить шаг – приходилось проверять, куда он ставит ногу, чтобы попасть на твердую почву. Шипы, ветки, корни вязов и верб, торчащие из земли, тоже мешали быстрому продвижению. Вскоре он уже не различал в темноте силуэта Берне; тускнеющее пятно света от каретного фонаря еще какое-то время подпрыгивало впереди, но вскоре и оно исчезло в толще тумана. Валантен несколько раз громко окликнул агента тайной полиции, но ответа не получил. Как будто прожорливая земля, укрытая тенями и непроницаемыми испарениями, поглотила черного человека целиком.

Однако Валантен, не теряя присутствия духа, продолжал пробираться почти вслепую по этому причудливому природному лабиринту – теперь уже в надежде либо догнать все-таки коллегу, либо найти выход из лесополосы. К сожалению, чем дальше он шел, тем больше терял всякие ориентиры. Ветер усилился – свирепо завывал и стучал ветками в кронах деревьев, так что Валантену казалось – это отзвуки давно минувших битв, в которых тысячи воинов, сходясь лицом к лицу, скрещивают мечи и пики у него над головой. А внизу теперь безраздельно властвовал туман. Порывы ветра не могли разметать плотное ватное марево, оседавшее на плечах каплями влаги, холодной и противной. Великая вандейская ночь полнилась тревожными шумами и шорохами, незримым присутствием, тайной враждебной жизнью.

* * *

Валантен брел наугад уже часа два, когда ветер наконец стих. Он очутился на берегу небольшого пруда, затерянного в лесной глуши. От спящей воды густого сине-зеленого цвета исходило зловоние; над гладкой поверхностью реяла все та же странная белая дымка, которая окутывала и все деревья в лесу, словно на них набросили саваны.

В отчаянии Валантен прислонился спиной к стволу дерева и тяжело осел на землю, а потом закрыл глаза и сдался на милость овладевшей им усталости. В воспаленном мозгу мало-помалу начали всплывать забытые образы из прошлого, когда он мальчишкой бродил с лесником, своим первым приемным отцом, по бескрайним лесам на склонах Морвана. В те блаженные времена он сам себе казался властелином этих необозримых угодий. Лес был его детской площадкой для игр, и тогда ему в голову не приходило, что он может там заплутать…

Из воспоминаний к реальности Валантена резко вернул выстрел. Совсем рядом кто-то разрядил огнестрельное оружие. Он открыл глаза. На противоположном берегу пруда в ореоле света вырисовывался силуэт человека. Сначала Валантен подумал, что это Берне, потом разглядел, что мужчина ниже ростом и коренастый. Этот человек петлял между деревьями, то замедляя, то ускоряя неровный, неуверенный шаг, как будто за ним гнались преследователи, но он слишком устал или отчаялся, чтобы двигаться быстрее.

Валантен, убедившись, что беглец его не видит и лишь по чистой случайности направляется в его сторону, отступил за кусты, чтобы не напугать бедолагу еще больше, и, осторожно раздвинув ветки, попытался получше рассмотреть незнакомца, когда тот поравнялся с укрытием. Это был мужчина лет пятидесяти, в штатской одежде; в одной руке он держал зажженный кенкет[57], в другой – кремневый пистолет с длинным стволом. Из дула поднималась тонкая струйка дыма. Наряд его – цилиндр, расстегнутый редингот с высоким воротником, шелковый жилет, панталоны из шотландки, ботинки – очевидным образом мало подходил для ночных прогулок по лесу, скорее уж для посещения званых вечеров где-нибудь в городе. К физической нагрузке этот человек явно не имел привычки – он обильно потел и отдувался, как бык на пашне.

Валантен пропустил его мимо кустов чуть дальше и вышел из укрытия. Человек в цилиндре, услышав хруст веток, резко обернулся с перекошенным от страха лицом, машинально вскинул разряженный пистолет и нацелил его на темную фигуру, которая выросла внезапно у него за спиной. Затем, спохватившись, что оружие стало бесполезным, он уронил руку и замер, словно леденящий ужас лишил его воли к сопротивлению.

– Я не хотел вас напугать! – поспешил успокоить беглеца Валантен и выставил перед собой обе ладони, показывая, что он безоружен. – Я простой путник. Моя лошадь сломала ногу, угодив в яму, а я пошел пешком и заблудился в лесу. Уже отчаялся найти дорогу, но тут услышал ваш выстрел… – Говоря это, инспектор сделал несколько осторожных шагов, чтобы попасть в ореол света, отбрасываемый лампой, и как только отблески пламени упали на его лицо, мужчина в цилиндре испустил вздох облегчения.

– Слава Деве Марии! – пробормотал он, осенив себя крестным знамением. – А я уж думал, что вы один из них и пробил мой последний час!

– Один из них? – повторил Валантен. – Значит, преследователей несколько? Но кто они и почему за вами гонятся?

– Кто они? – Мужчина в цилиндре вытер пот со лба рукавом. – Бесы, разумеется, кто же еще, месье? Демоны из ада! Пару минут назад мне почудилось, что я увидел одного из них за деревьями, потому и выстрелил.

– А из людей вам тут больше никто не попадался по пути? – спросил Валантен, переживавший за судьбу Берне.

– Сейчас? Посреди ночи в лесу? Определенно нет! Почему вы спросили?

Полицейский подумал, что будет неразумно рассказывать о напарнике этому незнакомцу. Пока он подбирал уклончивый ответ, снова раздались звуки флейты. Это была та самая мелодия, жалобная и протяжная; ее печальные ноты поплыли в воздухе, как хлопья тумана, вяло блуждавшие над стоячими, мертвыми водами.

Незнакомец вздрогнул, его лицо снова исказилось от невыразимого ужаса, и он вцепился в плечо Валантена.

– В-вы слышите? – заикаясь, выговорил беглец. – Это… это песнь рамсинги![58] Извещение о смерти от… от окаянных демонов! Кто его услышит, расстанется с жизнью до рассвета. Идемте! Здесь нельзя оставаться! Я знаю одну усадьбу поблизости, где нас приютят. Если Господь нас не оставит своей милостью, мы доберемся туда раньше, чем они нас настигнут и принесут в жертву своей кошмарной богине!

Валантен окончательно перестал что-либо понимать. Было ли хоть одно разумное слово в том, что он сейчас услышал? Действительно ли им обоим грозила смертельная опасность? Так или иначе, вовсе не отчаянная мольба в глазах перепуганного незнакомца, не его пальцы, впившиеся в плечо молодого инспектора и увлекавшие прочь от пруда, в итоге убедили Валантена последовать за ним, а слова, которые человек в цилиндре произнес, прежде чем нырнуть в заросли:

– Замок Мелье вон там, за деревьями. Идемте же скорее! Под покровительством месье де Ларош-Сент-Андре и его друзей нам уже нечего будет бояться!

Глава 9

Прибытие в Мелье

Мелье походил не столько на замок или дворянскую усадьбу, сколько на укрепленную ферму, затерянную среди лесов и болот. По бокам главного здания из грубо отесанного известняка высились две круглые башни, частично вмонтированные в кладку основного корпуса. Разбросанные вокруг многочисленные хозяйственные постройки были соединены между собой каменными стенами с бойницами, и все вместе образовывали замкнутый двор, где лежали неубранные кучи навоза.