Деревянный танк

Председатель посмотрел в мутное окно, идти домой не хотелось. Подумалось: а где теперь его незабвенный приятель и сотоварищ Сашка? Неведомо, и жив ли, а может давно нашёл приют своим трудолюбивым рукам в земле-матушке или брошен где-то на растерзание лютому зверью, будто и не человек он совсем, а так, падаль, какая-то заготовка для следующих поколений. А коли ещё коптит небо, то что думает о нём, о Серафимке, которого когда-то до кровянки под носом отбивал на здешней ярмарке от кулаков соседских пацанов? Ох ты, житьё-бытьё наше! Ведь не зря старики болтали: жизнь прожить – не поле перейти. Как бы ты ни хитрил да не выкручивался ужом на своей тропке-дорожке, а всё к одному приведёт – к расплате за совершённые грехи. Он обхватил голову руками и заскрипел зубами от лютой ненависти к злополучному веку, к самому себе, к фашистам…

Гася керосиновую лампу, он вдруг вспомянул, как не раз и не два бубнил плачущей жёнке: «Нет Бога, Анна! Убирай иконы! Я ведь председатель колхоза, почитай, большевик, что люди-то подумают». Привиделось, как наяву, будто вчера всё приключилось, как в тот далёкий полдень припекало солнце, а он самолично скидывал под ноги собравшейся толпе крест с местной церквушки. После, спустившись на землю, в порыве невесть откуда взявшейся необузданной ярости, точно и взаправду одержимый бесами или какой срамной злодей и душегуб, бывалоча, на праздник опившийся самогоном, локтями растолкал всхлипывающих старушек и голосящих баб, пытавшихся собой заслонить вход в храм, прорвался внутрь и с ходу пальнул дробью из ружья в благостные фигуры «Тайной вечери»…

* * *

В избе привычно и оттого так по-доброму пахло капустными щами и свежим хлебом, печь ещё не остыла и радовала тёплыми белёными боками. Прасковья Филипповна усадила внука за стол, прямо в красный угол, и, склонившись над белобрысой головой, зашептала:

– Слушай меня, Алексей. Серафим Петрович смилостивился над нами и предупредил, что проклятущий германец рядом, уже где-то под Малоярославцем. И весь колхозный скот завтра гуртом погонят в Ивановскую область.

– И нашу Пеструшку?

– Она уж давно не наша, и навряд ли наша старушка доковыляет в места, куда Макар телят не гонял. Ну да ладно, это теперь не твоя и не моя забота. Ты тоже завтра поутру бери отцов велосипед и гони-ка в Высокиничи, к тёте Вале, а там она тебя переправит с оказией в Серпухов. Я ей сейчас записку напишу и заодно твои вещи соберу. Помнишь, где она живёт?

– Ба, я не хочу никуда уезжать, я с тобой останусь, – ожидаемо захныкал внук и принялся кулаком тереть глаза.

– Приспеет сюда германец, и что я буду делать с тобой? Я-то ладно, бабка, перебьюсь на картошке да свёкле, а тебя чем кормить? Да ещё, не приведи Господи, куда заберут, почём я знаю. Мне твой отец вовек не простит, скажет, мол, не уберегла единственного внука.

– Ну, ба…

– Не нукай, чай, не запрягал.

Прасковья Филипповна достала из-под своей никелированной кровати чемоданчик из фанерных планок, что ещё до запрета частной торговли купила у кустаря на рынке в Угодке для сына. Вот теперь он снова сгодился, но уже для внука. На душе стало приятно, что вещица так долго служит – значит, деньги оказались потрачены не зря. Полотенцем она протёрла пыль, но после, поразмыслив, громко произнесла:

– Нет, я лучше сошью тебе вещмешок, как настоящему солдату. А сюда уберу хорошие вещи и тоже, пожалуй, в садике припрячу.

Внук нежданно взмолился:

– Можно я хоть побуду дома ещё несколько дней, с Колькой попрощаюсь, с ребятами, да и заодно папкин велик налажу в дальнюю дорогу?

Бабушка задумалась. Ей и самой, прямо до слёз, было страшно впервые отправлять одного-единственного внука куда-то в неизвестность, и она решила покамест повременить:

– Ладно, но не балуй, а собирайся. А я тебе всё хорошенько подготовлю в дорогу.

– Можно я пойду пока погуляю?

– Завтра пойдёшь, а сегодня нам надо ещё кое-что прикопать, пока тихо.

– Так уж темно на дворе-то, хоть глаза коли.

– Так и надо, поменьше соглядатаев по улице шастает, – старуха вздохнула и посмотрела на иконы. – Вот жизнь-то привалила на старость лет: всё прячешь от людей по закуткам. Раньше двери-то в избу не запирали, а ныне не знаешь, чего и ждать… Пошли-ка, выйдем во двор.

Лёшка нехотя поднялся с лавки, хотел сказать что-то веское, но махнул рукой и обречённо побрёл вслед за бабушкой, глядя в её сутулую спину. Они вышли во двор и проследовали в сенной сарай, где подпалили огарок свечи. Взяв вилы, Прасковья Филипповна откинула в сторону старое и лежалое сено, подняв облако пыли. Бабушка и внук зачихали, и, когда пылища осела, при едва мерцающем огоньке появилось что-то непонятное, куполообразное, высотой чуть ли не по пояс, и заблестело холодным металлическим светом.

– Ба, что это такое? Бомба? Настоящая? Скажи, откуда? – затараторил внук.

– Эх, чем у тебя голова-то забита, какая бомба? Запамятовал? Это же колокол с нашей колокольни.

– А, не признал. Я-то чаял, тут и вправду бомба или какой снаряд от пушки или гаубицы, чтоб всех гадов-фашистов на нашей земле скопом взорвать.

Прасковья Филипповна ласково стала смахивать пыль с колокола, не обращая внимания на бормотание внука.

– Когда-то его звон был слышен на всю округу, благовест летел аж до Угодки и Высокиничей. Может, оттого и люди казались добрее – все замирали как вкопанные, слушали да крестились, и ваши доносы, чай, на соседей не писали.

Бабушка умолкла, точно припомнила что-то важное, но побоялась сказать внуку и, вздохнув, предложила:

– Давай-ка лучше попробуем его приподнять.

Они ухватили затворника за уши, но смогли только едва-едва сдвинуть его с места. Прасковья растерянно огляделась, словно ища подмогу:

– Я-то думала, мы его отволочём в сад и под крыжовником прикопаем.

Внук почесал затылок, представив, где они теперь и где тот самый колючий куст, и в момент сообразил:

– Давай лучше здесь закопаем. Кому он нужен, твой колокол? Церковь-то на вечные времена закрыта.

– Ну-кась, не рассуждай, лучше копай и молчок. Не вздумай кому проболтаться.

– Даже Кольке?

– Да, а то враз двинем с тобой по этапу в Сибирь, следом за Петровскими. Савинковы, чай, руку тоже приложили к их раскулачиванию, не пожалел Серафим своего лучшего дружка, а пустил по миру в одних портках. Вот теперь всё у них в жизни и пошло кувырком, видишь, и Колькина мать давно хворая, да и у сестёр дома не всё ладится, как следует. Да ладно, не нашего ума дело. Коль твой отец узнает, будет на меня ругаться, не любит он эти дела вспоминать, мол, теперь всё шито-крыто.

– Ба, а мы-то кого раскулачивали?

– Упаси боже, мы ещё их Андрюху, почитай, неделю прятали, да после собирали их в дорогу с твоим отцом.

Дальше копали молча. Лёшка пыхтел, и руки к ночи уже несильно слушались, но он остервенело вгрызался лопатой в неуступчивую землю. Он ни за что не хотел верить бабушке, хотя, с другой стороны, ясно понимал, что она говорит чистую правду. Сама мысль о том, что отец его лучшего друга совершил что-то плохое, не укладывалась в голове, и он гнал её прочь, желая только поскорее позабыть бабулины слова.

Наконец ближе к полуночи яма была готова. Оставалось самое сложное и неподъёмное – опустить колокол в приготовленное убежище. Они, подложив полено, кое-как жердями приподняли и подвинули его к краю, но тут затворник глухо загудел.

– Бабушка, что делать, щас всю деревню на ноги поднимем. Подумают пожар!

– Не знаю. Думай сам, у тебя мозги-то молодые, в школе зачем учишься?

– Нас не учат прятать колокола, – забормотал Алексей.

– Не бубни, егоза.

– Бабушка, давай ему язык чем-нибудь замотаем.

– И правда. Погодь-ка, тут у меня рогожка с прошлого лета завалялась.

Внук опустился в яму и встал на колени. Бабушка подала пыльный кусок мешковины, Алексей просунул руки внутрь колокола и обмотал ледяной язык. Теперь предстояло осторожно спустить его. Они ухватились за медные уши и, едва оторвав от земли, подтолкнули колокол вперёд. Он заскользил тёмным боком прямо в новое убежище. Теперь церковного гостя оставалось только засыпать землёй и хорошенько её утрамбовать, что вскоре и было сделано.

– Всё, мы нынче большое дело с тобой произвели, а теперь пошли-ка спать, а то, гляжу, у тебя уже сопли потекли.

– Устал я, ба, там нет у тебя в заначке ничего вкусненького?

– Ну, пострел, пойдём, получишь ложку мёда, заработал.

Лёшка и вправду за день умаялся. С реки тянуло холодом. Откинув в сено лопату, он высморкался и, еле-еле переставляя ноги, побрёл домой.

* * *

Председатель колхоза прибыл в колхозный свинарник ни свет ни заря. Ночью прошелестел несильный дождь, и теперь туман прятал невзрачное строение с низкой крышей. Не стучась, по-хозяйски, Савинков отворил дверь. В лицо пахнуло жаром от сотни розовых тел и привычным хлевным духом. Помещение освещалось лучинами, вставленными в ржавую светильню, перед которыми вместо корытца была насыпана горка из речного песка, и парой керосиновых ламп «летучая мышь». Все колхозники оказались в сборе – мужики в засаленных косоворотках молчком курили, пуская дым в кулак, и хмурились в углу, словно надеясь, что сивый чад махорки укроет их с головой. Бабы с посеревшими в момент лицами всхлипывали и утирали слёзы, глядя на ещё ничего не подозревающую животину.

Под неярким светом гладкие и неповоротливые свиноматки с парой хряков мирно похрюкивали в загонах, нежась на прогретой за ночь соломе. Рядышком, пофыркивая и потягивая розовыми пятачками воздух, суетились сосунки-поросята. А ещё дальше повизгивал молодняк, старательно откармливаемый для забоя.

Савинков при виде всего этого колхозного богатства вдруг оробел, достал коробок спичек из кармана, сломал три спички, пока прикуривал папироску, наконец-то пыхнув, собрался с духом и бодро гаркнул:

– Здорово, народ!

– Здравствуйте, Серафим Петрович! – гулко ответили колхозники.

Вновь повисла тишина, мысли председателя оборвались, потому что нежданно, словно почуяв что-то неладное, завизжал какой-то шальной поросёнок в дальнем углу. Первым забурчал Митрич, вредный старик, в своё время заправлявший в сельском комитете бедноты:

– Чё собрал, председатель? Али что удумал, давай-ка, рассказывай?

– Значит так, товарищи, вчерась пришла директива из района. Надо срочно резать свиней, а остальной скот э-вакуи-ровать, так сказать, вглубь страны.

– Во как! – выдохнула одна из баб и прикрыла рот ладонью, чтобы в голос не зареветь.

– Вредительством попахивает. Бумага-то подписана? Как бы не загреметь под раздачу, – продолжал бурчать старик.

– Подписана, районным курьером доставлена.

– Во как! То, значит, садят в тюрьму на три года за падёж одной свиньи, а ноне всё стадо самолично пускают в расход.

– Война от нас больно близко. Так что режьте свиней, взвесьте, оформите бумаги и раздайте мясо колхозникам в счёт отработанных трудодней, пусть солят и подальше схоронят. Теперь неведомо, когда ещё дождёмся такой жратвы, – проклятый немец наступает.

Митрич радостно потёр руки:

– Тады пожируем сегодня, будто баре!

– Как же можно, да ещё всех? – гнусаво спросил остроносый Ефимка, одноглазый свинарь, бывший дьячок здешней церкви.

– Надобно, Ефим, впереди чёрт знает что, а начальство, видать, располагает сведениями поболе нашего, – Савинков вдруг посмотрел на него с горьким презрением, бросил на пол окурок, старательно потушил и направился к дверям. – Всё, я пошёл дальше, у меня ещё забот…

Председатель осёкся на полуслове и спешно вышел из свинарника. Дверь распахнулась и, гремя засовом, закрылась за ним. Колхозники по-прежнему молчали, словно набрали в рот воды. Вслед Серафиму выбрался на свежий воздух и Ефимка. Наскоро перекрестил удалявшуюся в сторону скотного двора сутулую фигуру Савинкова и ещё долго стоял, качая головой и глядя по сторонам слезящимся глазом, и всё повторял:

– Эх, Матерь Божья и Святые угодники, повелители…

* * *

К следующему утру колхозное стадо было наконец-то собрано и готово выступать в дальний путь. Сорок семь коров и тёлок, два быка и сорок один телёнок нещадно мычали, словно знали или чувствовали своим скотским чутьём, что впереди их поджидает длинная и трудная дорога. А ещё сто овец и баранов блеяли и недоумённо смотрели на всё вокруг, то и дело стараясь разбрестись, кто куда. Со стороны Протвы тянулись языки рассветного тумана, и серое небо нависало над дальним лесом.

На столь дальний перегон скотины в Ивановскую область добровольно вызвался колхозник Михаил Меркулов с семьёй. С ним в путь отправились два сына, дочь и жена. Избу и курей оставили на стариков. Расставаясь, взволнованный чуть ли не до слёз Михаил Семёнович всё охал и повторял как молитву:

– Я с колхозом-то свет увидел. Спину гнули-то, почитай, всего по десять часов в день, а не от зари до зари, как бывало на своём дворе.

– Будьте осмотрительны, время военное, сами понимаете, имущество общее, строго спросится за него, – напутствовал пастуха председатель колхоза.

– Эх, будь что будет, но я вас, Серафим Петрович, не подведу. Вот только сапоги бы по дороге не развалились, и так давно просят каши. Можете надеяться, я, если что, и живот положу, не сумлевайтесь. Я хоть и батрачил, сами знаете, почитай, всю жизнь, да не был лодырем али пьющим каким, а в середняки так и не выбился, не держалась у меня в руках копейка, вот хоть тресни, ну сами понимаете…

– Иди, Михаил. Вся надёжа на тебя. Гони просёлками на Воробьи, там, говорят, спокойнее, а после на Москву по Варшавскому шоссе. Там нынче полно скота, перегоняют на восток даже со Смоленской области. Вместе со всеми будет сподручней.

– Понял, а теперь прощевайте, – пастух поклонился народу в пояс. – Чай, всенепременно свидимся.

Защёлкали кнуты, с грустинкой запел пастуший рожок, и стадо, недовольно мыча, потянулось в сторону Угодки, а там потом на Поливановку. Колхозник с женой, поправлявшей галоши, надетые на толстые носки, поклонились честному народу и с шальной улыбкой впряглись в тележку, на которую с вечера был уложен их нехитрый скарб и провизия. Заскрипела ось, и они вскоре скрылись в облаке пыли…

Колхозники, опустив руки, молчком, словно с похорон, начали расходиться. Кто-то из баб запричитал:

– Как теперича без животины жить-то будем, чем кормиться? Ведь просрут всё…

Кто-то из дедов недовольно забурчал:

– Дура, собираешься германца насытить? Лучше помалкивай…

Прасковья Филипповна, смахнув набежавшую слезу, дёрнула за рукав внука:

– Пошли-ка домой, у нас полно дел.

Вдовины, не говоря ни слова, побрели мимо заросшего деревенского прудика, прячущегося за старыми вётлами, где вдоль берега плыла стая колхозных гусей и уток, ещё не подозревая о своей скорой участи. Прасковье припомнились сельские ярмарки, что давным-давно, ещё в пору её юности, каждый год шумели посреди села как раз в этих же числах. Народ, бывало, с ночи съезжался даже из соседних волостей и уездов, и до рассвета все спали прямо в телегах или шли на постой по избам у знакомых. Крестьяне из Глебова, Воронков да окрестных деревень торговали всем подряд: овсом и пшеницей, солодом и мёдом, рожью и крупами, кожами и холстами, трёпаным льном и картошкой. Понаехавшие скупщики набивали клетки домашней птицей, в мешки укладывали вяленую рыбу, наваливали добро в телеги и везли всё скромное богатство здешней земли не только по окрестным городам, но даже в Москву. А сколько на выбор купцы предлагали цветастых ситцев и павловопосадских шалей, сахарных голов и колониальных товаров! Повсюду звенели косы и топоры, груды скобяных изделий ждали своих покупателей. Хозяйки крутились подле новых сковородок и чугунков и всего такого, от чего бабские глаза разбегались, потому, не скупясь, закупались на весь год. Отторговав своё, мужики спешили через гомонящие ряды в чайную за рюмкой горькой да за стаканом чая с баранками. Пили из блюдца, не спеша, дуя на пахучий кипяток, обсуждали урожай и виды на следующий год… А ещё памятно, как всего лишь несколько лет назад в конце зимы на Масленицу, здесь же, прямо на снегу, местная ребятня устанавливала чучело, набитое сухой соломой. Чиркала спичка, и вспыхивала намалёванная баба-Масленица. Вся деревенская детвора ради забавы бросалась беситься подле неё, что-то выкрикивая, толкаясь и хохоча во всё горло…

Глава 2

Деревянный танк

Товарищи красноармейцы и краснофлотцы,

командиры и политработники, рабочие и работницы, колхозники и колхозницы,

работники интеллигентского труда, братья и сёстры, в тылу нашего врага временно

попавшие под иго немецких разбойников наши

славные партизаны и партизанки,

разрушающие тылы немецких захватчиков!

Из речи И.В. Сталина на параде 7 ноября 1941 г.

Колька, младший ребёнок Серафима Петровича Савинкова, поскрёбыш – если по-свойски, выполнял скорое поручение бати и объезжал на велосипеде ближние луговины, выискивая ложбинку, куда можно подальше от посторонних глаз упрятать колхозные плуги и бороны, сеялки и косилки. Воронки и Протва давно остались позади, и он уже проехал околицу родного села, когда на крыльце приметил своего закадычного дружка Лёшку Вдовина и в момент притормозил.

– Поедем к вечеру на речку нашенские верши проверим, вдруг там плотвы полно или даже попалась щучка? Заодно мой велик помоем, вишь как я его уделал, батя заругает.

– Давай, только заходи за мной! А я пока на нашем танке звёзды подкрашу, чтобы поярче были.

– Молодец, настоящий пионер – всем ребятам пример.

Колька, с вечно грустными тёмными глазами, слегка улыбнулся, как будто где-то выведал, в отличие от прочих, какую-то великую тайну, ведомую только ему, но решил не сообщать о ней даже лучшему другу. Потому оттолкнулся от бугорка и, нещадно скрипя педалями, поспешил в сторону правления колхоза, где, по всей видимости, находился его батя. А Лёшка, как ни в чём не бывало, завернул за дом и, насвистывая бодрый припев «Марша авиаторов», направился в сарай, который у Вдовиных после образования колхоза пустовал.

Добрую половину сараюшки занимала ребяческая забава – фанерный танк с красными звёздами на башенке, где вместо пушки торчал крашеный кузбасслаком старый черенок от лопаты. Смастерили его Лёша и Колька пару лет назад не для игры или потехи, а готовясь с пионерами к первомайской демонстрации. Не обошлось без помощи отца Алексея, который и привёз им с работы тонкую фанеру от ящиков с загадочными чёрными буквами да помог сбить из деревянных реек основу под танк, которая сверху устанавливалась на два велосипеда. Каково же было изумление сельчан, когда на Первомай во время праздника перед украшенным плакатами и алыми флагами сельсоветом показался густо намалёванный зелёным колером танк с яркими советскими звёздами и кличем «За Родину» и на всех своих четырёх колёсах проехал по главной улице. А два неразлучных дружка, Лёша и Коля, укрывшись в чреве потешной машины, с удовольствием и гордостью крутили педали своих великов. Вся молодёжь села желала в эти минуты оказаться внутри самодельного танка, а девчонки до изнеможения хлопали в ладоши деревенским героям. Даже местные псы приметили и оценили явление юных защитников страны – немедля с рыком исчезли в подворотнях…

* * *

Два следующих дня после эвакуации скота в Глебовке было непривычно тихо, если не считать раздающегося то и дело со дворов колхозников визга поросят да кудахтанья забиваемой птицы – хмурые сельчане наскоро готовились к самому худшему. Время от времени где-то на западе по-прежнему тревожно грохотали артиллерийские канонады и темнели клубы дыма. Прасковья Филипповна всё чаще глядела на образа, поспешно крестилась и втягивала голову в плечи. Грядущие скорые напасти она полагала возмездием за последние двадцать пять лет небывалых начинаний, порой, как ей казалось, противных естеству человека. Страшилась, но в то же время и ожидала те самые предстоящие испытания, словно понимала, что сама во что бы то ни стало попробует искупить давние грехи мужа-красноармейца да сына-комсомольца…

Словно сошедшие с фресок о страшном суде, со стороны Малоярославца в село то и дело, кое-как переправившись через Протву на плотах, забредали группы красноармейцев с серыми перекошенными лицами. Проходя по улице, безмолвные, словно тени, они стучали в окна домов, слёзно прося хоть какой-нибудь пищи, бинтов или ночлега, а многие шли за помощью прямо в сельсовет, где валились прямо на пол и засыпали. Людской поток не замирал ни на день: многие брели с оружием и сохранёнными петлицами на форме, а кто-то плёлся с пустыми руками, без всяких знаков различия, повесив голову и с опаской озираясь по сторонам. Красноармейцы оказались ещё в летней форме и сильно мёрзли от октябрьской погоды, а главное – от нескончаемых дождей и сырости, щедро расплёсканной по Центральной России. Кто мог, натягивал на себя по две-три гимнастёрки, часто со следами запёкшейся крови. Колхозники по возможности всем помогали – кормили, раненых перевязывали. И немного передохнув, солдатики с потухшими глазами брели дальше в сторону Угодки и Варшавского шоссе.

Несколько раз над селом высоко в небе с рёвом пролетали самолёты, даже, бывало, пробуждали по утрам вместо петухов, летя стаями куда-то вдаль. Лёшка, как ошалелый, вылетал на улицу и старался в сером и неприветливом небе разглядеть красные звёзды на крыльях и фюзеляже, но, не поняв, кто там чертит в небе линии, вопил:

– Наши ястребки, наши! Ура! У-ра!

* * *

Колхозникам «Светлого пути» удалось попрятать, закопав в землю, большинство сельскохозяйственного инвентаря и даже жёрнов с мельницы. Кое-как вывезли в район зерно, остатки раздали за трудодни. По-прежнему почти ежедневно шли дожди, и во всей округе просёлочные дороги развезло – ни пройти, ни проехать.

Серафим Петрович с радостью поглядывал на раскисшую колею и шептал:

– Может, того, и не доберутся проклятые до нас, увязнут по уши в нашей распутице. Они-то, чай, у себя в Европах не привыкли целыми днями грязь месить, им, небось, брусчатку или даже асфальт подавай. Вдруг да обойдётся без гостей.

Но после оглядывался и понимал, что родное сельцо в золоте садов и старых ив лежит, как на ладони, посреди поймы петляющей, бегущей с запада на восток Протвы – никак мимо не пройти, не проехать.

Председатель колхоза смачно сплюнул, матерно выругался и побрёл в контору.

Поликарп Титыч Миронов, председатель Глебовского сельского совета, участник гражданской войны и большевик с 1919 года, нежданно-негаданно оказался на рабочем месте, над ним кружило облачко сизого махорочного дыма. В нос Савинкову ударил смрадный запах чужих вчерашних возлияний, напоминая об извечной слабости русского человека – время от времени предаваться горькому забвению в вине. При виде Савинкова Миронов с грохотом поднялся из-за стола и, выйдя навстречу, приветливо раскинул руки для объятий.

– Будь здрав, Серафим Петрович! – гаркнул председатель.

– Здоров, Поликарп Титыч, рад видеть.

– Прости меня, ради Христа, Петрович, что не пособил тебе ховать колхозное добро.

– Да ладно, ты своё-то имущество убрал?

– Конечно, давно в район отправил с оказией. Так, думаю, надёжней будет. Теперь мой сейф пустой – хочешь, посмотри.

Серафим Петрович махнул рукой и сел на венский стул поближе к окну, желая продышаться от зловония. Сам он чуждался встреч с сорокаградусной, не приученный в детстве, до сих пор помнил завет отца – церковного старосты, что, мол, выпить рюмку-другую не грешно, главное, чтобы утром не опохмеляться… Стул под ним обиженно заскрипел всеми четырьмя ножками, словно мечтая поскорее рассыпаться:

– Чё загулял-то, с горя али с радости какой?

– Какая радость, когда такое кругом творится? Вчерась ко мне с утра заглянула родня – Лизавета Сенькина. Она кое-как выскользнула от немца из Калуги.

– И чё сказывает-то? Не томи, Поликарп Титыч. Сам знаешь, в селе ничего ведь неизвестно, живём, словно на острове каком или в тайге, – одни бабьи пересуды. Почты недели две уж как нет. Никто не знает, как там наши мужики на фронте, хотя, может, и к лучшему – хоть нет новых похоронок.

Миронов, нещадно матерясь, словно последний забулдыга подзаборный, заметался, как медведь в клетке, по сельсовету, и от него ещё сильнее ударило в нос кислятиной, которая исходит от частенько пьющего человека и его давно нестиранной одежды.

– Ох, Петрович, оглянись, раскрой глаза-то: всю нашу советскую жизнь будто корова языком слизала, ровно и не было ничего. Рассказывает Лизка, что ещё поначалу-то, когда наша Красная Армия отступила, в Калуге стало, как в разворошённом муравейнике: народ всё тащил из магазинов и складов, а где оказалось на запор затворено, то хрясь железякой – и нет замка. Люди волокли муку мешками, всякие крупы, даже папиросы и спички. А рядышком товарная станция, значит, забита добром с заводов и фабрик. Всё поспешно грузят и увозят хрен знает куда. Тут же неподалёку военные подорвали водонапорную башню. Весь город, почитай, остался без воды, так сказать, с сухим горлом. Да о нашем народце кто когда думал-то, а? Всё во имя коммунизма да мировой революции! Першит ведь в горле от призывов: «Через обломки капитализма к всемирному братству трудящихся!» А теперь главное, чтобы в руки немецким «трудящимся» не досталось, а наши широкие народные массы, ко всему привычные, прямо из лужи или из Оки попьют – лишнее в животе держаться не будет. Так-то, брат!