Герцогство Венниратское. Трилогия

— Браслет Атейлы Зварк скрыт под рукавом, — задумчиво сказала я. Астурк с уважением посмотрел на меня:

— А ведь ты снова права. Этих троих связывает не только дружба. Тут явно какая-то загадочная история. Возможно, именно эти дурацкие браслеты…

— Связали их навсегда, — тихо продолжила я. — Но как один из них попал к Исварку?..

— Это мы скоро выясним, — бодро произнёс Астурк, — поскольку полдень вот-вот вступит в свои права. Собирайся!..

21

— Я рада вас видеть, мой друг.

Астурк почтительно облобызал огромное кольцо матушки Фересии. Я последовала его примеру — и матушка милостивым жестом разрешила нам занять два неудобных табурета для посетителей. (Видимо, они были специально устроены для того, чтобы посетители не засиживались).

— Ну, теперь рассказывайте, что привело вас ко мне? — живо спросила настоятельница. — Как я полагаю, нужно скрыть какой-то грех этой милой дамы?

Её небольшие, но очень живые глазки с любопытством скользнули по мне. Я ответила ей вызывающим, даже наглым взглядом. К своему изумлению, я тут же поняла, что матушке это понравилось: тонкие губы сморщились в лукавой улыбке.

— Нет, — ответил Астурк, — на сей раз нет. С грехами этой дамы я разберусь сам. Мы совсем по другому поводу, матушка.

Брови настоятельницы изумлённо вздернулись:

— Ну так что же?..

— Вы ведь хорошо знали покойную госпожу Зварк? — осторожно спросил Астурк.

— Допустим.

— Скажите, матушка… — он секунду поколебался и словно прыгнул в холодную воду: — У неё, кажется, было одно необычное украшение? Золотой брас…

— На этот вопрос я вам не отвечу, — быстро перебила его матушка Фересия. Я взглянула на нее — и изумилась. Её взгляд стал ледяным, губы сжались в ниточку.

— А если я покажу вам кое-что интересное? — и тут Астурк полез за пазуху и, к моему изумлению, вытащил оттуда свёрнутый в трубку холст. Губы настоятельницы скривились в брезгливой гримасе:

— Что это?

— А вы посмотрите, матушка. Так сказать, момент, запечатлённый на память. Угодно вам оставить это у себя в качестве сувенира?

Астурк торжественно развернул холст таким образом, чтобы матушке было хорошо видно. Впрочем, она не оценила заботы, сморщилась и отвернулась:

— Уберите.

— Матушка, у меня только один вопрос. Что не так с этими золотыми браслетами?

— Это вас не касается.

— Я готов заплатить за эти сведения. Дорого заплатить.

— Я не нуждаюсь в подачках.

— Но, матушка, поймите, от этого зависит…

— Вы что, не слышали меня? — выкрикнула Фересия, опершись обеими руками на подлокотники и чуть приподнявшись над своим креслом. — Я очень уважаю вас, Астурк, но на сей раз, простите, вы лезете не в своё дело!..

Она без сил упала обратно в кресло. Похоже, нам и впрямь пора было уходить отсюда: матушка Фересия, ещё минуту назад такая невозмутимая, тяжело дышала, была бледна. Оба они были бледны.

— Хорошо, — выдавил Астурк, поднимаясь. — Я прошу прощения за свою дерзость, матушка, этого больше не повторится. Пойдём, Софийя.

Мы встали и вышли, на прощание даже не облобызав матушкин перстень. Впрочем, на сей раз нам никто этого и не предлагал.

Астурк больше не мог скрывать, как он подавлен. В полном молчании мы оседлали наших коней и, сверившись с картой, двинулись — как я надеялась — по направлению к его замку. Ничего, думала я, дайте только добраться до дому, там я уж найду, как его утешить.

Тем более что я прекрасно понимала его чувства. Я вспомнила, как некогда, мучаясь ревностью к Исварку, зашла в тупик, не зная, кто моя соперница. И ведь ничего, я тогда нашла выход…

— Не расстраивайся, — попросила я. — Ещё не всё потеряно. У нас есть ещё одна ниточка. Колдунья Лаготт. Если нам удастся её разыскать, то…

Мои слова прервал нарастающий топот копыт. Я обернулась. Уже знакомая нам сборщица даров мчалась к нам, вцепившись обеими руками в гриву; растрёпанные от скачки волосы и отчаянное выражение лица придавали ей лихой, совсем не монашеский вид.

— Стойте! — крикнула она ещё издалека. — Матушка настоятельница просит вас вернуться! Нет! — она требует, чтоб вы вернулись!..

22

Мы втроём сидели у огромного пылающего камина в глубоких мягких креслах. Матушка Фересия сделала глоток из своего кубка; то ли от жары, то ли от вина её лицо раскраснелось, глаза блестели. Несколько минут мы просто молча потягивали вино, глядя на пляшущее в камине пламя.

— Видно, никуда не денешься, — наконец, прервала молчание настоятельница. — Сами Небеса прислали вас ко мне. Значит, пришло и моё время исповедоваться…

Она горько рассмеялась.

— Надо же, всю жизнь я так ждала этого часа, а как пришло время, испугалась. Я ведь никогда и никому этого не рассказывала. Даже своему духовнику. Уж слишком хорошо я знаю наше духовенство. Но вы ведь, как я понимаю, от духовной жизни далеки, верно?..

— Очень далеки! — в один голос признали мы с Астурком.

— Это чудесно, — кивнула головой матушка Фересия. — Вы ещё так молоды и у вас так много всего впереди. Когда-то и я была такой…

Она вздохнула и снова отхлебнула вина.

— Эта ваша картина, Астурк, столько всего всколыхнула во мне. И где вы её только откопали… Да, три подруги, три прекрасных юных дамы! Хеллейна, Атейла, Феррис. Знатны, красивы, богаты. Кажется, ничто тёмное и зловещее никогда не коснётся их жизни…

Она снова немного помолчала, глядя на пламя. Мы с Астурком затаили дыхание, боясь спугнуть её.

— История, которую я вам сейчас расскажу, — медленно заговорила Фересия, — началась задолго до момента, изображённого на картине. Когда одной из нас — из чистого любопытства и какого-то юношеского задора — пришло в голову нарушить все запреты и войти в тот мир, которого нас учили с детства бояться и избегать — мир чёрной магии и колдовства. Да, именно с этого всё началось…

— Это… — догадалась я, — это была… Хеллейна? Лаготт?..

Матушка Фересия грустно улыбнулась.

— О, нет, милое дитя… Увы. Если бы это была Хеллейна — как бы я теперь была спокойна и счастлива! Нет, как ни ужасно это звучит — это была я, ваша покорная слуга!..

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. Рассказ матушки Фересии

1

Полвека назад я была молода, пылка, полна всяких романтических идей и наивна. Да, наивна — при том, что уже далеко не была невинной. Высокородный мой супруг, старше меня на сорок лет, успел к тому времени сделать меня вдовой, оставив мне титул и огромное состояние. Думаю, именно благодаря последнему обстоятельству я и привлекла внимание Тёмных Сил.

Тогда, конечно, я этого не понимала. Мне казалось, что я сама стараюсь привлечь и вызвать на разговор этого хрупкого юношу с удивительными фиалковыми глазами — моего учителя стихосложения. Да, оказавшись на свободе, я пустилась во все тяжкие. Нет, плоть моя молчала и сердце было пусто — но ум требовал пищи; и для начала я наняла себе учителей по разным дисциплинам, мечтая, как уже через год стану одной из самых интересных и учёных дам высшего света.

Что ж, это, пожалуй, исполнилось — но не совсем так, как я себе представляла. Впрочем, не буду отклоняться от темы.

Так вот, этот милый мальчик, Мишо Пекорт… Уже и не вспомнить, кто был виной тому, что наше общение быстро вышло из тесных рамок ямба, хорея и гекзаметра. Он открывал мне новые миры — так мне казалось. Идеи, которые он мне щедро излагал, отзывались в моей неокрепшей душе чем-то родным и близким; я впитывала эти новые знания, открыв рот.

О, сейчас мне смешно об этом вспоминать… Идеи, казавшиеся мне тогда чем-то новым и бунтарским, на самом деле стары как мир, и столь же лживы; не более чем сырая морковка, повешенная перед носом у осла. Я поняла это много лет спустя, добравшись до монастырской библиотеки. Но тогда всё это было для меня откровением: слова «свобода», «равенство», «братство» приятно будоражили мой высокородный слух.

Не знаю, в какой именно момент Мишо понял, что я обработана достаточно; может быть, в тот, когда он впервые осмелился пожать мне руку вместо того, чтобы поцеловать воздух около кольца, — и я это с радостью проглотила. Сейчас я с грустной улыбкой думаю, что, захоти он тогда овладеть мною как женщиной — ничего бы не было проще. Тем более, что я ничуть не сомневалась, что мой учитель в меня влюблен. О, если б это было так!.. Увы, цели Мишо были иными.

Надо отдать ему должное: он не заманивал меня никуда, не вербовал, ни на чём не настаивал. Впрыснув в мой мозг порцию сладкого яда, он как ни в чём не бывало захлопнул перед моим носом дверь в неведомое — и скромно продолжил посвящать меня в простенькие тайны стихосложения — которые, к тому времени, честно сказать, мало меня волновали. Теперь уже я сама выспрашивала, добивалась, требовала дальнейших сведений. Надо сказать, прошло не меньше месяца, прежде чем он позволил себе вернуться к запретной теме.

Так или иначе, в один прекрасный день он открыл мне, что мы с ним вовсе не одни такие, понимающие друг друга, на всём белом свете. Нас много, и с некоторыми из этого множества он, Мишо, имеет связь. Нет, он не называл никаких имён, просто намекнул на это обстоятельство — но мне этого более чем хватило.

Прошло ещё около месяца, прежде чем он предложил — а, точнее сказать, согласился — взять меня на «малый сбор». Так назывались сходки местной общины тех, кого я с его лёгкой руки считала своими братьями по духу. Но мне казалось, что я отправляюсь в какой-то чудесный новый мир, после чего моя жизнь никогда не станет прежней.

В определенном смысле так оно и было. Но чтобы мой рассказ стал вам яснее, придётся сделать небольшой экскурс в историю.

Сейчас, наверное, уже никого не осталось в живых из тех, кто называл себя «Отродья Недр Земных»; а если кто случайно и остался, тот, вероятно, давно предпочёл об этом забыть. Но тогда, полвека назад, это была самая разветвленная и могущественная секта из тех, кто отважился поднять руку на Храм Небесный.

Стержнем её была та, в общем-то, банальная — и сегодня уже изжившая себя — идея, будто наш Создатель, кем бы он ни был, обитает вовсе не на небесах. Что такое, собственно, небеса, спрашивали тамошние пастыри? Всего лишь испарения земной плоти, и обитать там едва ли может кто-то серьёзнее летучей пиявки, — а уж тем более Создатель. Но каждому, кто даст себе хоть чуть-чуть труда подумать, станет ясно, что именно земля, которую мы топчем и в которую рано или поздно возвращаемся — центр всего, и если где и есть место, достойное быть домом Создателя, то это её самые глубокие недра. Отсюда и название.