Обитатели высоких троп. Американская классика XX века

Обитатели высоких троп

Американская классика XX века

Гэмлин Гарленд

Переводчик Павел Соколов

© Гэмлин Гарленд, 2026

© Павел Соколов, перевод, 2026

ISBN 978-5-0071-1501-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Анатомия американского Запада

Лауреат Пулитцеровской премии 1922 года Гэмлин Гарленд (1860—1940) в своем сборнике «Обитатели высоких троп» (1916) создает панораму американского Запада, лишенную дешевого романтизма и бульварной авантюрности. Его Скалистые горы, шахтерские лагеря и бескрайние прерии — это не просто экзотическая декорация для приключений, а суровое нравственное горнило, в котором переплавляются человеческие души. Читая эти рассказы, невозможно не провести параллель с другим титаном литературы о Севере и Западе — Джеком Лондоном (1876—1916). Оба писателя помещают человека в экстремальные условия дикой природы, заставляя его обнажать истинную сущность. Однако если у Лондона природа чаще всего выступает как безразличная космическая сила, арена для эволюционного отбора и биологической борьбы за существование, то у Гарленда суровый ландшафт становится пространством социальной и этической рефлексии.

У героев Лондона, оказавшихся в лесах или на золотых приисках, на первый план выходят первобытные инстинкты, животный ужас и воля к жизни. Природа Лондона величественна и равнодушна. У Гарленда же природа наделена памятью и моральным весом. В рассказе «Одинокий человек» ледяное высокогорье и изоляция становятся физическим воплощением отчуждения героя от человечества. Пик Солидор не просто давит своей массой — он служит немым судьей для беглеца, чье прошлое настигает его в глуши. Здесь дикая природа выступает катализатором человеческой совести, местом, где невозможно скрыться от самого себя. Точно так же в «Старателе» горы хранят трагическую память о вытесненных индейцах, а погоня за призрачным золотом оборачивается осквернением святынь и смертью. Золото у Гарленда — это не символ свободы или независимости от цивилизации, а слепая, разрушительная страсть, которая разрывает хрупкие связи между людьми.

Тем не менее, Гарленд не был бы собой, если бы, обнажив алчность и жестокость пионеров, не противопавил им целительную силу простой, заземленной любви и верности корням. Пока персонажи Лондона часто остаются один на один с бездной, герои Гарленда находят спасение через возвращение к человеческому теплу. Вдова Мэгги из рассказа «Человек, который брал припасы в долг» своим прагматичным, но глубоко материнским отношением спасает старателя Шерма от безумия, вызванного внезапным богатством. В «Арендаторе» Эд Хэтч, пройдя через горнило шахтерского труда и накопив состояние, в итоге понимает, что истинной наградой является не золото, а возвращение к родному порогу и любовь Нэнси. Запад у Гарленда разрушает тех, кто гонится за иллюзиями, но спасает тех, кто сохраняет связь с землей и семьей.

В рассказе «Подмастерье» изнеженный англичанин Лестер оказывается раздавлен и переплавлен суровой правдой ранчо. Его высокомерие разбивается о грубую, но искреннюю жизненную силу Фан. Это перекликается с мотивом «возвращения к истокам» и критикой декадентской цивилизации у Лондона, но у Гарленда нет ницшеанского уберменша. Его западный герой — это человек долга, чья мораль куется не в светских салонах, а в седле и у походного костра. Босс ковбоев Рой Пирс проходит путь от безответственного хулигана до зрелого мужчины именно благодаря столкновению с хрупкостью жизни и пробуждению чувства ответственности.

Сборник «Обитатели высоких троп» — это реквием по ушедшей эпохе и одновременно гимн стойкости человеческого духа. Если Джек Лондон воспевал торжество жизни над смертью в объятиях дикой природы, то Гэмлин Гарленд исследует, как эта самая природа формирует социальную и нравственную ткань нации. Его Запад — это не просто географическая точка на карте Колорадо или Дакоты. Это состояние души, где каждый, будь то беглец, старатель, ковбой или арендатор, в итоге находит либо свою могилу, либо свой дом, доказывая, что даже в самых суровых условиях человек остается человеком.

К сожалению, русскоязычный читатель почти не знаком с творчеством Гарленда, хотя он оставил значительный след в истории американской литературы. Данный сборник ставит своей задачей исправить эту несправедливость.

Павел Соколов

Человек, который брал припасы в долг

I

— В стране Сьерра-Бланка есть золото — это все признают, — говорил Шерман Ф. Бидвелл, когда вдова Делани, державшая ресторан «Дворец домашней кухни» в городке Делани (названном в честь ее мужа, старого Дэна Делани), вошла в столовую. Миссис Делани остановилась с тарелкой дымящейся картошки, и ее лицо превращалось в маску презрения, когда она обращалась к компании, но слова ее были нацелены особенно на Бидвелла, который только что вернулся из долины, чтобы возобновить свои поиски в ущелье.

— Легко говорить, что золото есть в этих холмах, но когда ты его найдешь, радуга станет удочкой. — Передавая картошку над головой Бидвелла, она продолжала: — Разве Дэн Делани не свернул свою проклятую шею, лазая по высоким местам вдоль ручья — и всё без толку, включая этот самый несчастный случай? Вы, мужчины, можете трындеть да трындеть, но разговоры не оплатят картошку и бекон, запомните это. Восемь лет я здесь, и мне сегодня хуже, чем когда-либо прежде — а город, что это такое? Два салуна и пансион — и ни тонны руды не добыто — не то что отправлено дальше. Твои громкие слова землю не роют, я думаю, Шерм Бидвелл.

Бидвелл был человеком с мягким голосом, который ходил немного боком, всегда опустив глаза в землю, словно постоянно выискивая куски обломочной руды. Он ответил своей хозяйке с некоторым пылом:

— Я шастал по этим горам с тех пор, как вернулся из Калифорнии в пятьдесят четвертом, и я знаю хорошие породы. Не могу вот прямо сейчас ткнуть киркой в жилу, но должен скоро найти, потому что старею. Подумайте только, обломочная руда — она повсюду — и вы знаете, что в каждой песчаной отмели есть золотые знаки? Где-то поблизости должна быть коренная порода.

Вдова фыркнула.

— Ха! Да, об-ломочная руда! Мои подоконники завалены грязной обломочной рудой — но где золото?

— Я найду его, миссис Делани — но вы должны быть терпеливы, — мягко ответил он.

— Терпелива! Я, терпелива! Иов был жалобным мельничным колесом рядом со мной, Шерм Бидвелл. Мои постояльцы сократились до пяти человек, и ты один из них — и вот ты снова просишь припасы в долг, чтобы идти в горы пикники устраивать. Я знаю твой гладкий язычок — конечно, знаю — но на этот раз ты наткнулся на мою решимость, мой принц. Ты не получишь ни фунта мяса, ни меры муки от Мэгги Делани…

Бидвелл сидел с видом смиренной христианской добродетели, пока вдова изливалась. По правде говоря, он уже слышал эти точные слова раньше — и возмущался только потому, что те были произнесены публично.

Другие постояльцы молча закончили ужин и вышли, но Бидвелл задержался, чтобы улещивать хозяйку, пока она сама ужинала за запятнанным и заваленным столом. Керосиновая лампа стояла близко к ее тарелке и подчеркивала румянец ее щек и углубляла синеву ее глаз до фиолетового цвета. Ей еще не было сорока, и она хорошо сохранилась для своих лет.

Бидвелл бросил на нее застенчивый взгляд.

— Мне нравится тебя тормошить, Мэгги, дорогая, это делает тебя красивой, как девушку.

Она схватила буханку хлеба и запустила в него. Он ловко поймал ее и простодушно осведомился:

— Это первая часть моих припасов, а, девушка?

— Нет! Это последний кусок, который ты получишь от меня. Вон отсюда! Припасы, как же! Ты уйдешь этой ночью, мой молодчик!

Бидвелл встал в притворном испуге и поплелся к двери.

— Мне много не надо — пару мешков муки…

Она подняла руку.

— Бродяга!

Он захлопнул дверь как раз вовремя, чтобы чашка не влетела прямо в его смеющиеся глаза. Помолчав мгновение, смеясь про себя, и подмигнув мужчинам в конторе, он снова открыл дверь и сказал:

— Ты добросердечная, красивая леди, Мэгги. Две полоски бекона…

Приглушенный крик и грохот заставили его снова захлопнуть дверь и ретироваться.

Вернувшись на середину комнаты, он достал трубку и начал набивать ее. Один из младших товарищей сказал:

— Ты получишь эти припасы прямо в глаз, вдова сегодня опасна.

Шерм, казалось, не слишком обеспокоился. Раскурив трубку, он достал из кармана кусок породы.

— Что думаете об этом? — спросил он небрежно.

Другой с жадностью осмотрел его и воскликнул:

— Елы-палы! Вот это да! Оно ж просто прогнило от золота. Где ты это нашел?

— Там, в горах, — был спокойный ответ, — новая жила — высоко.

Третий мужчина взял породу и добавил:

— Эта жила должна быть низко — это не может быть с высоты. Мы идем по ложному следу. Вспомните Крипл-Крик — моя шахта прямо под травой на холмах. Меня не проведешь.

— Но мы знаем, что жилы высоко — мы их видели, — возразили другие мужчины.

— Да — но это другие жилы. Эта порода идет снизу.

— Что скажешь на это, Шерм?

— Одна догадка не хуже другой, — ответил он и отошел с куском руды.

— Старик сегодня вечером очень уж хитер. Интересно, действительно ли он выследил эту обломочную руду до конца. Скорее я думаю, что он нас разыгрывает.

Бидвелл вышел на край ущелья и долго сидел на камне, слушая рев стремительного потока и глядя на вершины, которые всё еще были покрыты тяжелым желтым снегом, испачканным неосязаемой пылью, которую зимние ветры соскребли с обнаженных скальных уступов. В каньоне было холодно, и старик дрожал от холода, а также от чувства уныния. Двадцать лет он регулярно спускался зимой в долины, чтобы заработать деньги для летних поисков — и всё без толку. В течение многих лет Маргарет Делани была его неизменной опорой в трудную минуту, и теперь она порвала с ним, и под маской его улыбающегося неверия он носил глубоко встревоженную совесть. Его благодетельница была настроена смертельно серьезно — она имела в виду каждое свое слово — он это чувствовал, и если эта дама не сменит гнев на милость, он пропал, потому что на этот раз вернулся из долины без единого своего доллара. У него был большой, сильный мул, несколько одеял и седло — и ничего больше.

Ветер становился сильнее и резче, ревя в ущелье дыханием вершинных снегов, и кровь человека взывала к огню (июнь стоит близко к зиме в высоких хребтах Кристонес), и наконец он закоченело поднялся и вернулся в маленькую гостиную, где застал вдову в разгаре спора со своими постояльцами, доказывающую, что они все вместе дураки, поскольку цепляются за склон горы, в которой золота не больше, чем в утюге или куске угля — это уж точно!

— Что вы собираетесь делать с нашими пробами? — спросил молодой Джонсон.

— Пробами, да? Любой может сделать пробы — если заплатит цену. Вы все ленивые собаки на сене, вот вы кто. Вы делаете пробы и хотите, чтобы кто-то другой платил вам за привилегию работать. Почему вы сами не работаете — вы, бездельники? Сидите здесь, ожидая, что кто-то другой налопатит золото в ваши шляпы. Вы заплатите мне за постой — запомните это, — закончила она, применяя свои теории лично, — каждый из вас.

Если в сердце Бидвелла и теплилась какая-то решимость, она растаяла, когда он слушал гортанный голос и простые, резкие слова миссис Делани. Робко открыв дверь, он вошел и, не глядя на рассерженную женщину, схватил свои узлы, лежавшие за дверью.

Голос вдовы зазвенел:

— Куда это ты собрался с этими мешками?

Бидвелл выпрямился.

— Это мои узлы, я полагаю. Разве человек не может делать со своим добром, что хочет?

— Не когда он должен за постой. Положи эти узлы!

Грешник вздохнул и сел на узлы. Даже молодой Джонсон потерял желание смеяться, потому что Бидвелл выглядел в этот момент жалко старым и удрученным, когда тот мягко спросил:

— Ты бы не выгнала человека в ночь без его одеял, не так ли?

— Я бы отправила подлеца в чистилище — если бы могла. Ты думал ускользнуть, да? Хорош, старый!

Бидвелл был задет.

— Если бы я планировал улизнуть, я бы не вошел в комнату, когда ты стоишь посреди зала, — ответил он с некоторой твердостью. — Ты приказала мне убираться, не так ли? Что ж, я ухожу. Я не могу заплатить тебе — ты знала это, когда велела мне идти — и я должен тебе много — признаю это — но я заплачу. Но мне нужно немного времени.

Другие мужчины, с благодарным чувством такта, встали и вышли, оставив Бидвеллу свободу оправдаться в глазах рассерженной хозяйки.

Когда дверь захлопнулась за последним постояльцем, вдова подошла и дала Бидвеллу подзатыльник.

— Слезай с этих узлов. Садись на стул, как человек, а не сиди на корточках, как бабуин. — Она швырнула его узлы через открытую дверь в маленькую спальню. — Ты помнишь, где твоя кровать, надеюсь! Не знаю, что бы Дэн Делани сказал мне за то, что я привечаю и кормлю таких, как ты, но я сделаю это еще одно лето — а потом ты улетишь. Слышишь это теперь!

И она с такой силой захлопнула дверь, что слетела ручка.

Бидвелл вошел, тихо закрыл дверь и лег в постель, ошеломленный этой внезапной переменой погоды.

«Она и раньше смягчалась — и удивляла меня, — думал он, — но никогда так чертовски внезапно, как сейчас. Надеюсь, она не больна или что-то в этом роде».

На следующее утро за завтраком Мэгги была само радушие. Буря предыдущего вечера сменилась ярким солнечным светом. Она игнорировала все подмигивания и толчки локтями среди своих постояльцев и не постеснялась указать Бидвеллу на самое лучшее печенье на тарелке и передать ему самый жирный кусок бекона, все это он принял без ликования.

— Старый Шерм, должно быть, один из этих гипнотизеров, — сказал Джонсон, когда они раскуривали трубки в гостиной. — Он обратил вдову в добавочную порцию. Он получит свою муку и бекон, будьте уверены!

— Еще бы, и все остальное, что захочет. Удивляет меня, что она находит в этом старом ползуне.

— О, Шерм не так уж плох, будь у него приличное снаряжение.

Бидвелл был глубоко тронут снисходительностью Мэгги и излил бы свои чувства в лучших выражениях, какие знал, но вдова остановила его.

— Лучший способ поблагодарить меня — это выскочить и выследить эту обломочную руду. Если она там, найди ее. Если ее там нет, прекрати поиски, потому что ты седой человек, Шерм Бидвелл, и я уже не та женщина, что была восемь лет назад.

В порыве воодушевления Бидвелл встал, и плечи его расправились, когда он произнес:

— Я пойду, Мэгги. Если я найду золотишко, то вернусь и женюсь на тебе. Если нет — я оставлю свои никчемные старые кости в горах.

— Ах, иди ты! Не будь сумасшедшим дураком! — воскликнула она, но лицо ее зарделось от удовольствия при искренности его тона. — Ты давал такие обещания каждый раз раньше.

— Знаю, что давал, но сейчас я серьезно.

— Ага! значит, вот оно что — раньше ты не серьезно? Это ты говоришь?

Его гордая поза рухнула.

— Ты знаешь, что я имею в виду — просто ты такая мучительница, маленький чертенок.

— Спасибо за комплимент, мистер Бидвелл.

Он повернулся.

— Я иду за стариной Навуходоносором, — сказал твердо старик. — Я не могу тратить время на пустоголовую женщину…

— Вон отсюда, пока я не проломила твою паршивую башку! — парировала она.

Час спустя, навьючив своего мула провизией, одеялами и инструментами, он двинулся вверх по тропе. Другие мужчины стояли, глядя, как тот уходит, сгорая от любопытства, но воздерживаясь от вопросов.

Вдова даже не выглянула из двери, когда ее должник исчез.

II

Три дня спустя Бидвелл крадучись спускался по тропе, ведя мула как можно тише. Он рассчитал время так, чтобы миссис Делани была на кухне одна с китайцем, готовя посуду к завтраку.

— Кто там? — крикнула вдова, когда он тихо постучал.

— Я, Шерм, — ответил он.

— Святые небеса! В чем дело? Ты заболел? — ахнула она, распахивая дверь.

— Тсс! Не говори так громко, — приказал он. — Сядь, я хочу поговорить с тобой торжественно.

Его тон глубоко поразил ее.

— Ты напал на жилу? — спросила она дрожа.

— Я еще не нашел его, но хочу сказать тебе — кажется, у меня было предчувствие. Отошли китаёзу.

Что-то в его тоне остановило все насмешливые слова на ее устах. Велев китайцу идти спать, она повернулась и спросила:

— Что ты имеешь в виду? Говори же!

— Ну, сэр, когда я начал подниматься по тропе, что-то все твердило мне: «Шерман, ты на ложном пути». Это было точно так же, как если бы ты дергала меня за рукав и подталкивала и говорила: «Сюда!» Я не мог спать ту ночь. Я просто лежал на земле и размышлял. Там, высоко — ужасно высоко — есть прожилки руды — я знаю это — но они в граните, и до них трудно добраться. Это один золотой пояс. Вложить деньги в шахту там можно, но нужны деньги, чтобы ее получить. Но есть и другой золотой пояс, примерно здесь — или даже ниже — и я только что пришел к выводу, что наша шахта, Мэгги, находится здесь, в предгорьях, а не на старой Бланке.

Атмосфера таинственности, которая окутывала и преображала человека, подействовала на женщину. Ее глаза широко раскрылись.

— Это было похоже на голос?

— Нет, это было больше похоже на толчок. Казалось, что-то тянет меня перейти ручей там, где я нашел тот кусок порфировидного известняка. Я не мог спать и вторую ночь — и я сидел в лагере там, в Бурро-Парк, пытаясь всё это осмыслить. Мне не хотелось сдаваться и возвращаться — я боялся, что ты подумаешь, будто я сдаюсь — но я ничего не могу с собой поделать. Теперь я скажу тебе, что собираюсь делать — я разобью лагерь на северной стороне ручья. Я не хочу, чтобы парни знали, куда я ушел, но я хотел, чтобы ты знала, что я делаю — я хотел, чтобы ты знала — это совершенно призрачно — меня это напугало.

Она прошептала:

— Может быть, это Дэн.

— Я думал об этом. Мы с ним всегда были хорошими друзьями, и он всё время был у меня в мыслях.

— Но погоди, Шерм, может быть, это дьявол ведет тебя сломать себе шею, как Дэн. Ведь он упал именно там.

— Ну, я тоже думал об этом. Это либо Дэн, либо дьявол, и я собираюсь выяснить, кто именно.

— Да хранят тебя святые! — сказала вдова, все ее суеверные страхи пробудились. — И если это Дэн, он уж точно будет добр к тебе ради меня.

III

Сьерра-Бланка — это огромная трехглавая башня, стоящая у южного изгиба горного хребта Сангре-де-Кристо. Это массивная, но симметричная гора с тремя пиками, столь близкими по высоте, что центральный купол кажется самым низким из всех, хотя на самом деле его высота составляет четырнадцать тысяч четыреста восемьдесят футов над уровнем моря. На западе и юге эта огромная масса поднимается с плоского, сухого дна долины Сан-Луис плавными, изогнутыми линиями, и низкорослые сосны покрывают эти нижние склоны, словно мантия бронзово-зеленого цвета.

На высоте восьми тысяч футов над уровнем моря эти плавные линии становятся ломаными. Низкорослые сосны уступают место огромным соснам и пихтам, и мрачные каньоны начинают разверзаться. Именно здесь, там, где травянистые холмы начинали переходить в суровые стены, Бидвелл разбил свой лагерь у небольшого ручья, впадающего в Медвежий ручей к югу. Из этого лагеря он мог далеко смотреть на фиолетовое и золотое пространство долины и видеть, как поезда проносятся, словно быстрые и чудовищные драконы. Он также смутно видел огни Лас-Анимас, и это заставляло его прятать свой собственный костер.

Каждый день он выезжал верхом, огибая скалы, исследуя каждый кусочек породы, на котором виднелось малейшее минеральное окрашивание. Ни минуты светового дня не тратилось зря на эти поиски. Его таинственный проводник больше не касался его, и это он счел благоприятным знаком. «Я близко», — шептал про себя.

Однажды он привязал своего мула к маленькой сухой сосне у подножия крутого обрыва и карабкался на вершину, когда камень, сдвинутый его ногами, упал, отскочил, ударил мула в бок и так напугал животное, что тот вырвал дерево и убежал.

Рассерженный и упавший духом (потому что был голодным и уставшим), Бидвелл спустился и начал выслеживать мула по направлению к лагерю. Дерево вскоре помешало беглецу и остановило его в ивовой чаще.

Когда Бидвелл опустился на колени, чтобы отвязать веревку, его острый глаз заметил блеск золота в земле, всё еще прилипшей к влажному корню сосны. С внезапным убеждением, что он откопал свое состояние, шахтер вскочил в седло и поспешил обратно к тому месту, откуда было вырвано дерево. Когда он добрался до места, уже смеркалось, но он смог разглядеть золото в рыхлой породе, выстилавшей углубление, оставшееся от вырванного деревца. Слишком взволнованный, чтобы спать, он решил остаться со своей находкой до утра. Оставить ее не означало реального риска потерять, и все же он не мог заставить себя даже развести костер, боясь, что кто-то может прийти из темноты и оспорить его заявку.

Ночь была ужасно долгой, и когда южный пик старой Бланки начал мерцать, выступая из отступающих фиолетовых волн ночи, мозг человека онемел от догадок и неизвестности. Склоняясь над маленькой кучкой разбитой породы, которую он выгреб руками, он ждал в почти исступленном нетерпении восхода солнца.

На ощупь он мог определить, что руда относится к тому, что шахтеры его уровня называют «гнилым кварцем», и он знал, что она часто содержит самородное золото в огромных количествах. Она была такой рыхлой, что старик мог раскрошить ее в руках, и такой желтой от ржавчины, что при свете зари выглядела как комья глины. Случайный прохожий испугался бы за его рассудок, таким бледным было его лицо, такими налитыми кровью были глаза.

Наконец он снова смог разглядеть блеск золота. С каждой минутой, по мере того как свет прибывал, ценность руды возрастала. Она была буквально пронизана ржавым самородным золотом. Вся куча состояла из разрушенной порфировой жилы, и на виду были тысячи долларов. Когда его разум осознал эти факты, шахтер вскочил и пустился в пляс — но он не закричал!

Весь этот день он работал быстро, молча, как зверь, стремящийся уйти от врага, выкапывая эту породу и унося ее в укрытие в глубокой чаще неподалеку. Он не останавливался, чтобы поесть или попить, до середины дня, и то лишь потому, что шатался от слабости и руки уже не слушались. Поев, он заснул и не просыпался до глубокой ночи. Несколько минут не мог вспомнить, что с ним произошло. Наконец его удача снова стала реальной. Оседлав мула, он поехал вверх по ручью и пересек его в милях выше своей недавно открытой шахты, чтобы скрыть свои следы, и уже ближе к рассвету постучал в окно вдовы.

— Это ты, Шерм? — спросила она.

— Да. Вставай быстрее, у меня новости!

Когда она открыла ему кухонную дверь, она отшатнулась.

— Ради бога, человек, что ты с собой сделал?

— Тише! — резко приказал он и вполз внутрь, шатаясь под тяжестью одеяла, полного руды. — Тебе больше не нужно работать, Мэгги, я нашел его. Вот оно!

— Человек, ты сошел с ума! Что у тебя там? Не золото ли?

— Еще какое! Кварц, просто прогнивший от золота. Где я могу его спрятать? — Его манера была бы не более дикой, если бы его мешок с рудой был телом человека, которого он убил. — Быстрее! Уже почти рассвело.

— Дай-ка взглянуть. Не верю.

Он развязал одеяло, и когда углы развернулись, открыв красно-коричневую массу, даже ее неискушенные глаза увидели сверкающие зерна чистого металла. Она упала на колени и перекрестилась.

— Слава Марии! Где ты нашел это — и как?

— Ни слова об этом. Я напуган. Если кто-нибудь найдет это, пока меня нет, они смогут украсть тысячи долларов. Это как карман в россыпи! Достань мне все мешки, какие сможешь. Дай мне еды — и спрячь это. Там тонны этого! Это самое лучшее. Мы богаты — богаты как евреи, Мэгги!